Церковный календарь
Новости


2017-05-29 / russportal
И. А. Ильинъ. «О сопротивленіи злу силою». Глава 9-я (1925)
2017-05-29 / russportal
И. А. Ильинъ. «О сопротивленіи злу силою». Глава 8-я (1925)
2017-05-28 / russportal
"Тріодь Цвѣтная". Служба въ недѣлю 8-ю. День Святой Троицы. Пятидесятница (1864)
2017-05-28 / russportal
"Тріодь Цвѣтная". Служба въ субботу 7-й седмицы. Троицкая поминальная суббота (1864)
2017-05-28 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. Слово (4-е) въ недѣлю свв. отцевъ Никейскаго Собора (1894)
2017-05-28 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. Слово (3-е) въ недѣлю свв. отцевъ Никейскаго Собора (1894)
2017-05-28 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. Слово (2-е) въ недѣлю свв. отцевъ Никейскаго Собора (1894)
2017-05-28 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. Слово (1-е) въ недѣлю свв. отцевъ Никейскаго Собора (1894)
2017-05-27 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Рождественское привѣтствіе (1975)
2017-05-27 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Духовный большевизмъ (1975)
2017-05-27 / russportal
И. А. Ильинъ. О признаніи революціи (1925)
2017-05-27 / russportal
И. А. Ильинъ. Отрицателямъ меча (1925)
2017-05-26 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Миръ и непримиримость (1975)
2017-05-26 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Къ 40-лѣтію паденія русскаго народа (1975)
2017-05-26 / russportal
И. А. Ильинъ. Подвигъ патріотическаго единенія (1925)
2017-05-26 / russportal
И. А. Ильинъ. Самообладаніе и самообузданіе (1925)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - понедѣльникъ, 29 мая 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 17.

Духовные журналы Русскаго Зарубежья

«Владимірскій Вѣстникъ» (1951-1968 гг.)

«Владимірскій Вѣстникъ» — православно-монархическій журналъ, ежемѣсячное изданіе Общества Святаго Князя Владиміра въ Санъ-Пауло (Бразилія). Издавался на русскомъ языкѣ съ 1951 по 1968 годъ. Основанъ въ 1951 г., эмигрантомъ изъ Россіи Владиміромъ Даниловичемъ Мержеевскимъ, съ благословенія епископа Санъ-Паульскаго и Бразильскаго Ѳеодосія (РПЦЗ). Журналъ проводилъ твердую національную линію, постоянно поднималъ вопросъ о масонствѣ и еврейскомъ засильѣ въ Россіи. Содержаніе номеровъ составляли публицистическія статьи, написанныя съ православно-монархическихъ позицій, посвященныя современному положенію русской эмиграціи, революціи 1917 г. и Гражданской войны въ Россіи, памятнымъ датамъ Дома Романовыхъ, исторіи императорской Россіи, текущимъ событіямъ въ РПЦЗ и православнымъ праздникамъ. На страницахъ журнала печатались поминальныя объявленія о смерти русскихъ эмигрантовъ, а также объявленія о выпущенныхъ русскихъ книгахъ, журналахъ. Среди авторовъ, помимо главнаго редактора В. Д. Мержеевскаго, можно отмѣтить извѣстнаго русскаго изслѣдователя масонства Н. Ѳ. Степанова («Свиткова»), писателя и публициста Бориса Башилова, публициста П. Н. Шабельскаго-Боркъ («Стараго Кирибѣя»), писателя Ю. А. Слезкина и др. Многіе авторы журнала состояли въ Православномъ Свято-Владимірскомъ Обществѣ.

«Владимірскій Вѣстникъ»

«ВЛАДИМІРСКІЙ ВѢСТНИКЪ».
Ежемѣсячное Изданіе Общества Святаго Князя Владиміра въ Санъ Пауло (Бразилія).

№ 47. — Май 1955 года.

Достоевскій и революція.

«А неладно написано у отцовъ, / А неладно удумано у апостоловъ» (Изъ былины объ Ильѣ Муромцѣ).

Но, несмотря на изложенныя обстоятельства, надежды читателя въ этомъ отношеніи оказываются совершенно иллюзорными, такъ какъ, читая эту книгу, онъ переходитъ отъ одного недоумѣнія къ другому. И пишущій эти строки, при всемъ его глубокомъ уваженіи къ личности автора, считаетъ долгомъ совѣсти обратить на это его вниманіе и тѣмъ, въ посильной мѣрѣ, также послужить «утвержденію вѣчной Истины». А такъ какъ эта книга стала уже достояніемъ читающей публики, то и анализъ ея приходится дѣлать публично.

Само собой понятно, что анализъ этой книги есть дѣло большой деликатности и отвѣтственности, такъ какъ авторомъ ея является нашъ окормитель и, преждѣ чѣмъ приступить къ нему, пишущій эти строки пережилъ нѣкоторую душевную борьбу: одинъ внутренній голосъ мнѣ говорилъ, какъ ты, грѣшный и убогій мірянинъ, дерзаешь оспаривать мысли высокостоящаго въ нашей Церкви лица? И вначалѣ я былъ склоненъ оставить это дѣло, но другой голосъ возражалъ: если ты хочешь послужить Истинѣ, то ты не долженъ смотрѣть на лица, не долженъ быть лицепріятенъ; тѣмъ болѣе, что вопросъ идетъ не о церковно-религіозномъ ученіи, гдѣ мнѣніе Митрополита Анастасія совершенно авторитетно, но о свѣтскомъ трудѣ, который поэтому можетъ быть подверженъ критикѣ, наравнѣ со всякими другими литературными произведеніями. И внявъ этому второму голосу, я, со всей возможной деликатностью, рѣшилъ приступить къ разбору этой книги, такъ какъ повторяю, что считаю это долгомъ совѣсти.


На первое недоумѣніе наталкивается читатель узнавъ, что высокопочтенный авторъ проявляетъ желаніе послужить «Красотѣ», въ одинаковой степени съ «Истиной» и «Добромъ», ставя эти понятія въ рядъ, а слѣдовательно на одномъ уровнѣ, не дѣлая между ними никакого различія. Недоумѣніе заключается въ томъ, что въ нравственномъ измѣреніи «Красота» далеко не равноцѣнна съ понятіями «Добра» и «Истины», обладающими, какъ извѣстно, АБСОЛЮТНОЙ нравственной цѣнностью, тогда какъ «Красота» обладаетъ этими качествами въ весьма ОТНОСИТЕЛЬНОЙ степени, потому что очень часто служитъ привлекательнымъ покровомъ для ЗЛА и ЛЖИ; и эти относительные принципы, безъ соблазнительнаго покрова «Красоты», никогда не смогли бы привлечь къ себѣ сердца людей. Поэтому намъ остается только пожалѣть, что высокопочтенный авторъ не замѣнилъ въ своей формулѣ «Красоту», понятіемъ «Мира», также обладающаго АБСОЛЮТНОЙ нравственной цѣнностью, разумѣя подъ этимъ словомъ «Миръ Христа».

За этимъ слѣдуетъ прославленіе «идеально-свободнаго слова», что также повергаетъ читателя въ недоумѣніе, потому что «идеально-свободныя слова», каждый понимаетъ по своему и мѣриломъ ихъ «идеальности» является соотвѣтствующая насыщенность духомъ Истины или духомъ Лжи, которой эти «идеально-свободныя слова» очень часто служатъ благообразнымъ покровомъ, что мы наблюдаемъ въ настоящее время: на международныхъ конференціяхъ произносится масса «идеально-свободныхъ словъ», которыя служатъ для прикрытія самой жестокой, алчной и гнусной политики. И это подтверждаетъ самъ высокопочтенный авторъ, говоря: «Иногда, въ угоду нравственно разлагающемуся обществу... развивается недостойная игра "словомъ"... и такое обращеніе со "святыней слова", является духовнымъ развратомъ». Это правда, что въ наши дни словоблудіе является результатомъ моральнаго разврата, но все же въ этой послѣдней цитатѣ слѣдуетъ перемѣнить мѣста причины и слѣдствія: недостойная игра словомъ развивается не «въ угоду нравственно-разлагающемуся обществу», но при посредствѣ соотвѣтствующаго «слова» разлагается общество, для достиженія авторами его низкихъ эгоистично-преступныхъ цѣлей. Это мы наблюдали во время революціи, когда русскій народъ разлагался революціонной пропагандой, силою «идеально-свободнаго слова», въ результатѣ чего онъ потерялъ любовь къ Родинѣ, уваженіе къ семьѣ, чужой собственности и проч. А изъ только что изложеннаго видимъ, что трактовка этого понятія высокопочтеннымъ авторомъ лишена нравственнаго критерія и страдаетъ внутреннимъ противорѣчіемъ.

Одновременно съ этимъ высокопочтенный авторъ преклоняется передъ «талантомъ краснорѣчія», который «полетомъ орла устремляется къ вѣчному лучезарному Солнцу и увлекаетъ за собой другихъ»... вознося ихъ на своихъ мощныхъ крыльяхъ къ небесамъ. Но таланты краснорѣчія бываютъ разные: Керенскій, Ленинъ, Троцкій и другіе имъ подобные тоже «полетомъ орла устремлялись къ вѣчному лучезарному Солнцу..., вознося за собой другихъ», а такъ какъ понятіе о «лучезарномъ Солнцѣ», — употребляемой въ данномъ случаѣ символически, — не у всѣхъ людей одинаково, то результаты этого, «вознесенія» оказались весьма плачевными: послѣ «вознесенія» эти «другіе» свалились въ грязную лужу кроваваго рабства. А потому, къ такого сорта «талантамъ» совершенно не применимы слова высокопочтеннаго автора, что «талантъ — это сверкающая искра Божія... помазаніе свыше..., незримая власть милостью Божіей». А на основаніи этихъ соображеній, мы опять приходимъ къ печальному выводу: у высокопочтеннаго автора, въ его мысляхъ о «талантѣ», опять сказывается наличіе внутренняго противорѣчія и полнаго отсутствія нравственной оцѣнки этого понятія, а это вновь приводитъ читателя въ скорбное недоумѣніе. Тѣмъ болѣе, что это огульное преклоненіе предъ «талантомъ» исходитъ отъ духовнаго лица и совершенно не согласуется съ духомъ Св. Евангелія, въ которомъ находимъ такія изреченія: «Блажени нищіе духомъ: ибо ихъ есть Царство Небесное», (Матѳ. 5, 3), «Славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаилъ сіе отъ мудрыхъ и разумныхъ (отъ «талантовъ», прим. Г. О.) и открылъ младенцамъ» (Лук. 10, 21), и наконецъ, «что высоко у людей, то мерзость предъ Богомъ» (Лук. 16, 15).

Дальше высокопочтенный авторъ говоритъ, что «для плодотворной умственной работы необходимъ нравственный подвигъ и только чистые сердцемъ зрятъ ликъ Вѣчной Истины». Это золотыя слова, мысль чрезвычайно глубокая и безукоризненно вѣрная и слѣдовательно только эти высоко-христіанскія качества обуславливаютъ и качество нашего ума. Но эта блестящая мысль не согласуется съ другой его мыслью: «Когда нашъ умъ жертвуетъ своимъ царственнымъ самодержавіемъ, въ пользу чувства и воли, онъ также много теряетъ какъ»... и проч. Несогласованность заключается въ томъ, что нашъ умъ теряетъ много, не тогда когда, онъ «жертвуетъ царственнымъ самодержавіемъ», но когда отсутствуетъ «нравственный подвигъ» и «чистота сердца». Кромѣ того, выраженіе «царственное самодержавіе» звучитъ очень странно, въ устахъ высоко-духовнаго лица, потому что насыщено гордостью и находится въ противорѣчіи съ христіанскимъ смиреніемъ и сознаніемъ собственнаго несовершенства, а въ томъ числѣ и умственнаго. И это подтверждаетъ самъ высокопочтенный авторъ, говоря: «Подлинно великое дѣло совершается въ простотѣ сердца и смиреніи духа». Кромѣ странности, это выраженіе вообще не соотвѣтствуетъ дѣйствитлеьности, ибо ошибочно приписывать нашему уму «царственное самодержавіе», потому что нашъ умъ, а также воля и чувство, являются атрибутами нашей души, ея служебными органами, отъ которой они зависятъ въ своемъ проявленіи и нравственномъ качествѣ. Да и сама наша душа не только не обладаетъ «царственнымъ самодержавіемъ», но поистинѣ есть «трость вѣтромъ колеблемая» и зависитъ въ своемъ выявленіи, черезъ умъ, волю, и чувства, отъ Божественной Благодати, а при ея отсутствіи, (у грѣшниковъ), отъ вліянія отрицательнаго начала. И замѣчтельно то, что отсутствіе у нашего ума «царственнаго самодержавія», подмѣтилъ самъ высокопочтенный авторъ, когда въ другомъ мѣстѣ своей книги говоритъ: «Нашъ умъ по справедливости слѣдуетъ назвать рабомъ лѣнивымъ и лукавымъ». Какъ видимъ, здѣсь цѣлый рядъ противорѣчій самому себѣ и несогласованность одной мысли съ другой, что вновь приводитъ читателя въ скорбное недоумѣніе.

Разборъ этой книги съ такимъ же печальнымъ успѣхомъ можно было бы продолжать и дальше, но я ограничусь лишь перечисленіемъ нѣкоторыхъ сентенцій, которыя страдаютъ тѣмъ или инымъ порокомъ, затѣмъ остановлю вниманіе читателя на разрѣшеніи двухъ очень важныхъ вопросовъ, имѣющихъ для насъ глубокое нравственное значеніе.

«Геній есть даръ благодати...», а «геній» Ленина, Троцкаго, Сталина, Гитлера и другихъ имъ подобныхъ тоже?...

Въ мысляхъ о «существѣ и талантѣ власти» не приведено опредѣленіе ея нравственнаго происхожденія.

Высопочтенный авторъ ставитъ вопросъ: «Почему духовная зараза такъ легко передается отъ одного къ другому... и коллективный умъ и совѣсть бываютъ такъ неустойчивы»? Но отвѣта на него не даетъ, считая его неразрѣшимымъ, вопреки общему смыслу христіанскаго ученія, которое этотъ вопросъ давно уже разрѣшило: все это происходитъ тогда, когда массы перестаютъ, подъ вліяніемъ «идеально-свободнаго слова», боятся Бога, перестаютъ вѣровать въ Него и отвращаются, а вслѣдствіи этого утрачиваютъ Божественное покровительство и подпадаютъ подъ абсолютную духовную власть отрицательнаго начала, вліяніе котораго какъ разъ и проявляется въ легкости «духовной заразы» и въ «нравственной неустойчивости коллективнаго ума и совѣсти».

Слова, объ «удивительномъ свойствѣ всякаго таланта», примѣнительно къ сочиненіямъ Мопассана, вызываютъ у читателя крайнѣ тревожное недоумѣніе, такъ какъ произведенія этого писателя носятъ ярко выраженный характеръ грѣха и соблазна.

Опредѣленіе «истины» носитъ лишь этимологическій характеръ, но упускается изъ виду опредѣленіе богословско-филосовское: «истина» есть одинъ изъ неотрѣшимыхъ атрибутовъ Господа Бога, потому что въ Св. Евангеліи сказано: «Слово Твое Истина есть».

Опредѣленіе «надежды» человѣка, какъ, «бога грядущихъ дней», хоть и красочно, но не отвѣчаетъ христіанскому смыслу этого понятія, потому что этотъ «богъ грядущихъ дней» является «надеждой» на исполненіе чисто мірскихъ желаній и интересовъ, тогда какъ «надежда» христіанская есть надежда на вѣчную жизнь.

Этотъ трудъ представляетъ собой рядъ, не только ничемъ не связанныхъ между собой мыслей, изрѣченій, сентенцій, но, какъ показало предыдущее изложеніе, очень часто находящихся въ прямомъ противорѣчіи одна другой. Но что больше всего удивляетъ читателя, такъ это то, что для ихъ подкрѣпленія высокопочтенный авторъ часто черпаетъ доказательства и дѣлаетъ ссылки на авторитеты весьма сомнительнаго нравственнго свойства, какъ напримѣръ: Вольтеръ, Ницше, Л. Толстой, Гейне, Бѣлинскій и проч.

Теперь мнѣ предстоитъ подвергнуть анализу два очень важныхъ вопроса: о нравственномъ происхожденіи «креста» и о роли Достоевскаго въ подготовкѣ нашей революціи.

По первому изъ этихъ вопросовъ высокопочтенный авторъ пишетъ: «Всякій крестъ, какъ насъ учитъ христіанская мудрость (?), состоитъ въ пересѣченіи нашей воли съ волей Божественной. Соедините горизонтальную линію съ вертикальной, т. е. направьте собственную волю по линіи воли Божественной и креста не будетъ».

Эта сентенція въ корнѣ ошибочна, потому что крестъ получается какъ разъ тогда, когда мы, переставъ грѣшить, переставъ соединять нашу волю съ волей духа тьмы, — которая опредѣляется горизонтальной линіей, — соединяемъ нашу волю съ волей Божественной, имѣющей вертикальное направленіе, потому что тогда озлобленная воля духа тьмы, всей своей тяжестью обрушивается на смертнаго, пересѣкая своимъ горизонтальнымъ направленіемъ устремленіе нашей воли по вертикали и создаетъ для человѣка крестъ. Это, съ полной очевидностью, подтверждается земной судьбой Ап. Павла: пока его воля устремлялась по горизонтали, совпадая съ волей духа тьмы, пока онъ гналъ Христа, то креста у него не было и судьба его была вполнѣ благополучна. Но когда онъ раскаялся, когда изъ гонителя превратился въ жертвеннаго служителя Христа, когда устремилъ свою волю по вертикали, въ направленіи воли Господней, — только тогда создался для него крестъ, которымъ угнеталъ его духъ тьмы. Кромѣ этихъ соображеній, ошибочность этой сентенціи подтверждается и земной судьбой Іисуса Христа, Который никогда не выходилъ изъ воли Отца, всегда воля Его сочиталась съ вертикалью воли Отца и, не смотря на это, Ему выпалъ самый тяжкій крестъ, получившій отъ пересѣченія Его воли, направленной по вертикали, съ волей духа тьмы, направленной по горизонтали. И вопіющая ошибочность этой сентенціи, производитъ на читателя крайнѣ гнетущее впечатленіе, потому что показываетъ отсутствіе «чувства Истины» у высокопочтеннаго автора, проявленное имъ въ разборѣ этого вопроса.

Второй вопросъ заключается въ томъ, что высокопочтенный авторъ считаетъ главными идейными подготовителями нашей революціи Л. Толстого и Достоевскаго (?). И больше Достоевскаго, чѣмъ Л. Толстого.

Свое изложеніе этого вопроса онъ начинаетъ такъ: «Революція, какъ извѣстно зарождается впервые въ душѣ человѣка. Кто же произвелъ революцію русскаго духа?... "Декабристы"?... Герценъ, Бакунинъ, Нечаевъ?... Или тѣ буревѣстники, которые появились въ концѣ XIX вѣка и особенно въ началѣ XX вѣка? Всѣ, конечно, эти факторы участвовали въ постепенномъ разложеніи русской души..., но истинными духовными реформаторами своей эпохи, произведшими огромный переворотъ... были два великихъ властителя русскихъ думъ... — Толстой и Достоевскій».

О роли Толстого, высокопочтенный авторъ говоритъ вѣрно, но кратко и съ тенденціей на обѣленіе, такъ какъ полностью замалчиваетъ его кощунственныя выступленія въ литературѣ противъ Церкви, которыми онъ развращалъ души нашей учащейся молодежи. Но зато Достоевскому онъ удѣляетъ много вниманія и говоритъ о его литературной дѣятельности въ такомъ духѣ, что у читателя создается впечатлѣніе, будто бы Достоевскій больше виноватъ въ нашей революціи, чѣмъ Толстой, хотя и признается, «что самая постановка такого вопроса... кажется кощунствомъ».

Свое выступленіе противъ Достоевскаго, высокопочтенный авторъ начинаетъ съ упрека: «Изображая... это грядущее царство Хама... Достоевскій не проявилъ... ни эпическаго безпристрастія..., ни негодующаго тона... То и другое чувство... застраховываетъ читателя... отъ соблазна зла».

Въ этихъ словахъ заключается недоговоренность, заключается намекъ на то, что если Достоевскій «не проявилъ негодующаго тона, ни эпическаго безпристрастія», то слѣдовательно онъ проявилъ... сочувствіе (?). Этотъ совершенно логическій выводъ высокопочтенный авторъ однако не осмѣлился вызсказать прямо, но оставилъ его на догадку читателя, давая этимъ доказательство своей крайней тенденціозности, не говоря уже о томъ, что этотъ упрекъ является вопіющей несправедливостью, въ отношеніи Достоевскаго, пророка революціи, который въ «Бѣсахъ» говоритъ, о предтечахъ большевиковъ, не только безъ всякаго преклоненія и восхищенія ими, но съ нескрываемымъ презрѣніемъ объ «этихъ дрянныхъ людишкахъ», чѣмъ страхуетъ читателя отъ увлеченія такого сорта дѣятельностью.

Второй упрекъ формулированъ такъ: Достоевскій, видите, ли, «ослѣпительно ярко обнажаетъ передъ нами зло отъ всѣхъ его покрововъ..., а смертнымъ никогда не безопасно... приближаться къ адской безднѣ..., которая всегда склонна притягивать къ себѣ...» Необоснованность этого упрека доказывается преждѣ всего внутреннимъ противорѣчіемъ въ немъ заключающемся, такъ какъ если Достоевскій «ослѣпительно ярко обнажаетъ зло» и «адскую бездну», то тѣмъ самымъ предостерегаетъ отъ нихъ читателя, потому что, «обнаженное зло» ОМЕРЗИТЕЛЬНО и никого привлечь не можетъ, а «адская бездна» УЖАСНА и слѣдовательно не только никого не можетъ «притянуть къ себѣ», но отвращаетъ, отпугиваетъ отъ себя всѣхъ, за исключеніемъ сознательныхъ самоубійцъ. «Зло» и «Ужасъ» только тогда могутъ привлечь къ себѣ смертнаго, когда находятся подъ покровомъ «Красоты», а если Достоевскій показалъ ихъ въ «обнаженномъ» видѣ, т. е. безъ этого привлекательнаго покрова, то естественно, что они ничего, кромѣ омерзенія и ужаса у читателя вызвать не могутъ и въ этомъ «обнаженномъ» видѣ «Зла» и «Ужаса» заключается «страховка» противъ увлеченія ими.

Третій упрекъ: «Кроткій образъ старца Зосимы или Алеши Карамазова, не въ состояніи затмить предъ нами яркій образъ Ивана Карамазова», т. е. что Достоевскому удавались только отрицательные типы, а положительные получались тусклы и безцвѣтны.

Если бы это убѣжденіе принадлежало бы какому-нибудь либералу-атеисту, то въ этомъ не было бы ничего удивительнаго, на то они и либералы-атеисты чтобы блуждать въ потемкахъ, но исходящее отъ духовнаго лица, — повергаетъ читателя-христіанина въ новое и совершенно обоснованное недоумѣніе, такъ какъ для этого послѣдняго, «кроткій образъ старца Зосимы или Алеши Карамазова», всегда будетъ предпочтительней, нежели образъ «сына погибели», Ивана Карамазова, котораго Достоевскій «показалъ русскому впечатлительному обществу», не какъ «соблазнительный образъ человѣка, стоящаго по ту сторону добра и зла», но какъ отвратительный образъ человѣка, находящагося во власти и на службѣ Зла.

Нельзя утверждать также, что Достоевскому удались только отрицательные типы, потому что, не говоря уже о «кроткомъ образѣ старца Зосимы», — образъ Алеши Карамазова изображенъ Достоевскимъ полно, красочно, въ высшей степенью привлекательности и съ большой авторской симпатіей, какъ идеалъ православнаго христіанина въ міру. Это подтверждается тѣмъ, что всѣ безъ исключенія его любятъ, чувствуютъ нравственное удовлетвореніе въ его обществѣ и ищутъ этого, не исключая такихъ отпѣтыхъ грѣшниковъ, какими были его папаша, братцы, (хоть и въ разной степени), и сама «инфернальная» Грушенька; всѣ окружающіе инстинктивно чувствуютъ, что изъ него излучается безпредѣльная доброта, душевное тепло, умиротворяющая искренность и любовь ко всѣмъ людямъ, даже къ тѣмъ которые причинили ему зло.

Четвертый упрекъ построенъ на томъ, что «развивая»... идею о двухъ безднахъ... Достоевскій тѣмъ самымъ вынесъ косвенное для нашей революціи, если не моральное, то психологическое оправданіе. «Этотъ упрекъ пороченъ въ самой своей сущности, потому что «оправданіе» можетъ быть моральное или юридическое, а «психологическое» можетъ быть лишь ОБЪЯСНЕНІЕ. И въ данномъ случаѣ высокопочтенный авторъ впадаетъ въ ту саму «игру словомъ», о которой раньше выразился столь отрицательно....

Пятый упрекъ: Достоевскій, «преодолевъ злую стихію въ своей личной жизни... не передаетъ этого чувства другимъ..., предоставляя читателю самому сдѣлать выборъ, между добромъ и зломъ. Говоря это, высокопочтенный авторъ упускаетъ изъ виду одно чрезвычайно важное соображеніе этотъ упрекъ онъ съ большимъ успѣхомъ могъ бы поставить Самому Господу Богу, Который такъ же, не насилуя воли человѣка, предоставляетъ ему самому сдѣлать выборъ, между добромъ и зломъ и идти въ земной жизни тѣмъ или инымъ путемъ. А такъ как упрекать въ этомъ Господа Бога было бы кощунственнымъ грѣхомъ, то слѣдовательно нельзя упрекать въ томъ же и Достоевскаго, не впадая въ явную несправедливость.

Шестой упрекъ: Отъ Достоевскаго «родились... два поколѣнія людей: одни... идутъ съ нимъ до конца, черезъ подвигъ вѣры, любви и смиренія..., а другіе останавливаются..., не будучи въ состояніи преодолѣть въ себѣ тяготѣніе къ нравственному соблазну».

Это утвержденіе совершенно не отвѣчаетъ дѣйствительности, потому что «эти два поколѣнія людей» отнюдь «не родились» отъ Достоевскаго, но уже существовали въ современномъ ему обществѣ. И не его вина, что его предостереженіе не было понято современниками, видѣвшихъ въ его произведеніяхъ лишь увлекательное чтеніе.

Развивая свою мысль дальше, высокопочтенный авторъ утверждаетъ, что цѣлый рядъ молодыхъ писателей, изъ его произведеній, «извлекли матеріалъ, для своей разрушительной работы». Это обвиненіе опять является крайней несправедливостью, потому то Достоевскій и въ этомъ отношеніи ничего рѣшительно не изобрѣталъ, весь этотъ идеологическій «матеріалъ для разрушительной работы», уже господствовалъ въ средѣ современной ему «идейно-передовой интеллигенціи», съ которымъ онъ познакомилъ читающую публику, какъ съ уродливо-преступнымъ проявленіемъ помраченнаго духа культурныхъ современниковъ. Слѣдовательно, если «рядъ писателей извлекалъ для своей разрушительной работы матеріалъ», то не у Достоевскаго, а въ первоисточникахъ, у «Декабристовъ», Герцена, Бакунина, Нечаева и другихъ. Кромѣ того, Достоевскій представлялъ этотъ «матеріалъ», не въ видѣ возвышеннаго и прекраснаго идеала, но какъ катастрофически-мрачное заблужденіе, насыщенное злобой, ложью, эгоизмомъ и всѣми смертными грѣхами.

Голословнымъ и несправедливымъ утвержденіемъ оказывается и другое его положеніе, что Достоевскій «пластическимъ изображеніемъ духа и формы грядущей революціи, помогъ (!?) большевицкимъ вождямъ конкретизировать свой идеалъ», потому что большевицкіе «идеалы» оформлены, не Достоевскимъ, но Энгельсомъ, К. Марксомъ, Ленинымъ, Сталинымъ и продолжаютъ оформляться ихъ наслѣдниками власти. И общеизвѣстно, что произведенія Достоевскаго рѣшительно не имѣютъ ничего общаго съ твореніемъ этихъ идеологовъ большевизма. Кромѣ того, сами большевики считаютъ своимъ предтечей «Декабристовъ», а Достоевскаго не только таковымъ не считаютъ, но даже его произведеніе «Бѣсы» изъято изъ совѣтскихъ публичныхъ библіотекъ,

Другое утвержденіе аналогично только что опровергнутому: Достоевскій не только «прозрѣлъ подлинную сущность революціи, но отчасти предопредѣлилъ ея образъ..., забывъ затѣмъ Гоголя, по которому всякое созданія искусства должно вносить въ человѣческую душу успокоеніе и умиротвореніе, а не смятеніе и раздвоеніе». Это утвержденіе рѣшительно ничѣмъ не доказывается, а потому грѣшитъ абсолютной голословностью и легкость, съ которой высокопочтенный авторъ возводитъ на Достоевскаго совершенно безпочвенное обвиненіе, приводитъ читателя не только въ недоумѣніе, но и въ крайнѣе смущеніе, какъ обнаженное проявленіе несправедливости. Потому что произведеніе самого Гоголя «Вій», «Пѣсня про купца Степана Калашникова» — Лермонтова, «Василій Шибановъ» — А. Толстого и многія другія, тоже «вносятъ въ человѣческую душу смятеніе», но никому изъ нихъ онъ этого въ вину не ставитъ, а только лишь Достоевскому. Вообще же, требованіе, предъявляемое высокопочтеннымъ авторомъ — произведеніямъ искусства, что они «должны вносить въ человѣческую душу успокоеніе и умиротвореніе, а не смятеніе и раздвоеніе», оказывается совершенно необъяснимой странностью, потому что если его предъявить къ «трагедіи», то тогда придется исключить изъ произведеній искусства такого рода литературное творчество, а это можно сдѣлать лишь при совершенно произвольномъ представленіи о понятіи, «произведеніе искусства».

Подавляющее большинство типовъ, выведенныхъ Достоевскимъ въ «Бѣсахъ» и въ «Братьяхъ Карамазовыхъ», представляютъ собой яркіе образцы духовно-нравственнаго разложенія.

Наиболѣе яркимъ представителемъ, такого рода нравственнаго уродства, былъ Ставрогинъ, натура чрезвычайно богато одаренная, но эта одаренность, лишенная нравственнаго контроля, расходовалась на то, чтобы сѣять вокругъ себя несчастья для другихъ и привела въ концѣ концовъ ея обладателя къ петлѣ...

Другимъ яркимъ типомъ нравственнаго уродства былъ Ив. Карамазовъ; человѣкъ столичный, высокаго образованія, интеллигентъ эпохи, впитавшій въ себя всѣ современныя ему идеи разложенія, принимаемыя имъ не только безъ всякаго критическаго анализа, но какъ элементы подлиннаго и высоко научнаго просвѣщенія. И это «просвѣшеніе» онъ начинаетъ сѣять вокругъ себя, по пріѣздѣ въ родительскій домъ, пожиная такого сорта плоды, которые оказались для него совершенно неожиданными: убійство отца, каторга для брата Димитрія и самоубійство Смердякова, бросившаго въ лицо своему «просвѣтителю» такого рода фразу: «...Не то-съ, Димитрій Ѳедоровичъ тутъ совершенно ни причемъ, а убилъ Ѳедора Павловича я только лишь вмѣстѣ съ вами... Вѣдь все позволено...».

Но этимъ несчастье не ограничивастся, одновременно съ упомянутаго сорта нравственными выродками, появляются первыя ласточки чистокровнаго сатанизма: люди безъ Бога, безъ чести, отечества, національности, безпринципные космополиты, одержимые лишь ненасытной жаждой власти: власти злой деспотической, безпощадной, кроваво-преступной, власти сатанинской, — яркимъ представителемъ которыхъ былъ молодой Верховенскій, который, за одну лишь попытку освободить отъ его власти, организуетъ убійство Шатова и Ѳедьки Каторжнаго.

Представляя предъ умственнымъ взоромъ читающей публики все это собраніе нравственныхъ уродовъ, которыхъ выдѣляла современная ему среда, Достоевскій преслѣдовалъ высоко-благородную и христіанско-патріотическую цѣль: предупредить сильныхъ міра того, о надвигающейся ужасной, кроваво-сатанинской катастрофѣ, предвѣстники которой тогда были налицо, въ видѣ отмѣченныхъ выродковъ и которая уже производила свою опустошительную работу, въ духовно-нравственныхъ сферахъ, его современниковъ. Обращая на это вниманіе, онъ даже далъ въ «Бѣсахъ» схематическій набросокъ кроваво-сатанинскаго облика грядущаго несчастья. Это былъ вопль духовно-зрячаго человѣка, въ царствѣ слѣпыхъ, это былъ крикъ наболѣвшей души, который увы! остался «гласомъ вопіющаго въ пустынѣ».

Несомненно, что эти его произведенія звучатъ нынѣ тяжкимъ урокомъ для многихъ, не внявшихъ голосу ПРОРОКА, а отсюда родилось литературное направленіе, имѣющее цѣлью дискредитировать, развѣнчать и охаять Достоевскаго и тѣмъ лишить его, въ глазахъ потомства, той заслуги, которую онъ своимъ произведеніемъ оказывалъ Родинѣ. И увы! Высокопочтенный авторъ присоединяетъ свой авторитетный голосъ, къ хору хулителей Достоевскаго.

Всѣмъ вышеизложеннымъ опровергается еще одно утвержденіе высокопочтеннаго автора о томъ, что «лучшимъ и часто наиболѣе строгимъ судьей своихъ произведеній обыкновенно служитъ самъ авторъ», такъ какъ это утвержденіе не нашло себѣ подтвержденія въ его собственномъ трудѣ...

Григорій Орловъ.       

Источникъ: «Владимірскій Вѣстникъ». Ежемѣсячное Изданіе Общества Святого Князя Владиміра въ Санъ Пауло подъ редакціей В. Д. Мержеевскаго. № 47. Май 1955. — São Paulo, 1955. — С. 8-19.

Назадъ / Къ оглавленію раздѣла / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.