Церковный календарь
Новости


2018-08-21 / russportal
С. Г. Рункевичъ. Свящ. Соборъ Правосл. Россійской Церкви 1917-1918 г.г. (1998)
2018-08-21 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 47-е (21 ноября 1917 г.)
2018-08-20 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). "Русская Церковь передъ лицомъ господ. зла". Гл. 7-я (1991)
2018-08-20 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 46-е (20 ноября 1917 г.)
2018-08-19 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). "Русская Церковь передъ лицомъ господ. зла". Гл. 6-я (1991)
2018-08-19 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 45-е (18 ноября 1917 г.)
2018-08-18 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). "Русская Церковь передъ лицомъ господ. зла". Гл. 5-я (1991)
2018-08-18 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 44-е (17 ноября 1917 г.)
2018-08-17 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). "Русская Церковь передъ лицомъ господ. зла". Гл. 4-я (1991)
2018-08-17 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 42-е (16 ноября 1917 г.)
2018-08-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). "Русская Церковь передъ лицомъ господ. зла". Гл. 3-я (1991)
2018-08-16 / russportal
Н. Д. Кузнецовъ. Основанія, приводимыя для учрежденія Патріаршества (1918)
2018-08-15 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). "Русская Церковь передъ лицомъ господ. зла". Гл. 2-я (1991)
2018-08-15 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 41-е (15 ноября 1917 г.)
2018-08-14 / russportal
Свт. Іоаннъ, архіеп. Шанхайскій. Единообразіе въ богослуженіи (1994)
2018-08-14 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 40-е (14 ноября 1917 г.)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - вторникъ, 21 августа 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 12.
Русская литература

ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ Ѳ. М. ДОСТОЕВСКАГО.
Томъ 13-й. (Изданіе 6-е. СПб., 1904).

БРАТЬЯ КАРАМАЗОВЫ.
Романъ въ четырехъ частяхъ съ эпилогомъ.
(Посвящается Аннѣ Григорьевнѣ Достоевской).

ТОМЪ ПЕРВЫЙ. ЧАСТЬ ВТОРАЯ.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ.
Надрывы.

I.
Отецъ Ѳерапонтъ.

Рано утромъ, еще до свѣта, былъ пробужденъ Алеша. Старецъ проснулся и почувствовалъ себя весьма слабымъ, хотя и пожелалъ съ постели пересѣсть въ кресло. Онъ былъ въ полной памяти; лицо-же его было хотя и весьма утомленное, но ясное, почти радостное, а взглядъ веселый, привѣтливый, зовущій. «Можетъ, и не переживу наступившаго дня сего», сказалъ онъ Алешѣ; затѣмъ возжелалъ исповѣдаться и причаститься немедленно. Духовникомъ его всегда былъ отецъ Паисій. По совершеніи обоихъ таинствъ началось соборованіе. Собрались іеромонахи, келья мало по малу наполнилась скитниками. Наступилъ межъ тѣмъ день. Стали приходить и изъ монастыря. Когда кончилась служба, старецъ со всѣми возжелалъ проститься и всѣхъ цѣловалъ. По тѣснотѣ кельи, приходившіе прежде выходили и уступали другимъ. Алеша стоялъ подлѣ старца, который опять пересѣлъ въ кресло. Онъ говорилъ и училъ сколько могъ, голосъ его, хоть и слабый, былъ еще довольно твердъ. «Столько лѣтъ училъ васъ и, стало быть, столько лѣтъ вслухъ говорилъ, что какъ-бы и привычку взялъ говорить, а говоря васъ учить, и до того сіе, что молчать мнѣ почти и труднѣе было-бы чѣмъ говорить, отцы и братія милые, даже и теперь, при слабости моей», — пошутилъ онъ, умиленно взирая на толпившихся около него. Алеша упомнилъ потомъ кое-что изъ того, чтó онъ тогда сказалъ. Но хоть и внятно говорилъ, и хоть и голосомъ достаточно твердымъ, но рѣчь его была довольно несвязна. Говорилъ онъ о многомъ, казалось, /с. 173/ хотѣлъ-бы все сказать, все высказать еще разъ, предъ смертною минутой, изо всего недосказаннаго въ жизни, и не поученія лишь одного ради, а какъ-бы жаждая подѣлиться радостью и восторгомъ своимъ со всѣми и вся, излиться еще разъ въ жизни сердцемъ своимъ...

«Любите другъ друга, отцы, училъ старецъ (сколько запомнилъ потомъ Алеша). Любите народъ Божій. Не святѣе-же мы мірскихъ зато, что сюда пришли и въ сихъ стѣнахъ затворились, а, напротивъ, всякій сюда пришедшій, уже тѣмъ самымъ, что пришелъ сюда, позналъ про себя, что онъ хуже всѣхъ мірскихъ и всѣхъ и вся на землѣ... И чѣмъ долѣе потомъ будетъ жить инокъ въ стѣнахъ своихъ, тѣмъ чувствительнѣе долженъ и сознавать сіе. Ибо въ противномъ случаѣ не зачѣмъ ему было и приходить сюда. Когда-же познаетъ, что не только онъ хуже всѣхъ мірскихъ, но и предъ всѣми людьми за всѣхъ и за вся виноватъ, за всѣ грѣхи людскіе, міровые и единоличные, то тогда лишь цѣль нашего единенія достигнется. Ибо знайте, милые, что каждый единый изъ насъ виновенъ за всѣхъ и за вся на землѣ несомнѣнно, не только по общей міровой винѣ, а единолично каждый за всѣхъ людей и за всякаго человѣка на сей землѣ. Сіе сознаніе есть вѣнецъ пути иноческаго, да и всякаго на землѣ человѣка. Ибо иноки не иные суть человѣки, а лишь только такіе, какими и всѣмъ на землѣ людямъ быть надлежало-бы. Тогда лишь и умилилось-бы сердце наше въ любовь безконечную, вселенскую, не знающую насыщенія. Тогда каждый изъ васъ будетъ въ силахъ весь міръ любовію пріобрѣсти и слезами своими міровые грѣхи омыть... Всякъ ходи около сердца своего, всякъ себѣ исповѣдайся неустанно. Грѣха своего не бойтесь, даже и сознавъ его, лишь-бы покаяніе было, но условій съ Богомъ не дѣлайте. Паки говорю — не гордитесь. Не гордитесь предъ малыми, не гордитесь и предъ великими. Не ненавидьте и отвергающихъ васъ, позорящихъ васъ, поносящихъ васъ и на васъ клевещущихъ. Не ненавидьте атеистовъ, злоучителей, матеріалистовъ, даже злыхъ изъ нихъ, не токмо добрыхъ, ибо и изъ нихъ много добрыхъ, наипаче въ наше время. Поминайте ихъ на молитвѣ тако: спаси всѣхъ, Господи, за кого некому помолиться, спаси и тѣхъ, кто не хочетъ Тебѣ молиться. И прибавьте тутъ-же: не по гордости моей молю о семъ, Господи, ибо и самъ мерзокъ есмь паче всѣхъ и вся... Народъ Божій любите, не отдавайте стада отбивать пришельцамъ, ибо если заснете въ лѣни и въ брезгливой гордости вашей, а пуще въ корыстолюбіи, то придутъ со всѣхъ странъ и отобьютъ у васъ стадо ваше. Толкуйте народу Евангеліе неустанно... Не лихоимствуйте... Сребра и золота не любите, не держите... Вѣруйте и знамя держите. Высоко возносите его»...

/с. 174/ Старецъ, впрочемъ, говорилъ отрывочнѣе чѣмъ здѣсь было изложено и какъ записалъ потомъ Алеша. Иногда онъ пресѣкалъ говорить совсѣмъ, какъ-бы собираясь съ силами, задыхался, но былъ какъ-бы въ восторгѣ. Слушали его съ умиленіемъ, хотя многіе и дивились словамъ его и видѣли въ нихъ темноту... Потомъ всѣ эти слова вспомнили. Когда Алешѣ случилось на минуту отлучиться изъ кельи, то онъ былъ пораженъ всеобщимъ волненіемъ и ожиданіемъ толпившейся въ кельѣ и около кельи братіи. Ожиданіе было между иными почти тревожное, у другихъ торжественное. Всѣ ожидали чего-то немедленнаго и великаго тотчасъ по успеніи старца. Ожиданіе это съ одной точки зрѣнія было почти какъ-бы и легкомысленное, но даже и самые строгіе старцы подвергались сему. Всего строже было лицо старца іеромонаха Паисія. Алеша отлучился изъ кельи лишь потому, что былъ таинственно вызванъ, чрезъ одного монаха, прибывшимъ изъ города Ракитинымъ со страннымъ письмомъ къ Алешѣ отъ госпожи Хохлаковой. Та сообщала Алешѣ одно любопытное, чрезвычайно кстати пришедшее извѣстіе. Дѣло состояло въ томъ, что вчера между вѣрующими простонародными женщинами, приходившими поклониться старцу и благословиться у него, была одна городская старушка, Прохоровна, унтеръ-офицерская вдова. Спрашивала она старца: можно-ли ей помянуть сыночка своего Васеньку, заѣхавшаго по службѣ далеко въ Сибирь, въ Иркутскъ, и отъ котораго она уже годъ не получала никакого извѣстія, вмѣсто покойника, въ церкви за упокой? На чтó старецъ отвѣтилъ ей со строгостію, запретивъ и назвавъ такого рода поминаніе подобнымъ колдовству. Но затѣмъ, простивъ ей по невѣдѣнію, прибавилъ «какъ-бы смотря въ книгу будущаго» (выражалась госпожа Хохлакова въ письмѣ своемъ) и утѣшеніе: «что сынъ ея Вася живъ несомнѣнно, и что или самъ пріѣдетъ къ ней въ скорости, или письмо пришлетъ, и чтобъ она шла въ свой домъ и ждала сего. И чтó-же? прибавляла въ восторгѣ госпожа Хохлакова: — «пророчество совершилось даже буквально, и даже болѣе того». Едва лишь старушка вернулась домой, какъ ей тотчасъ-же передали уже ожидавшее ее письмо изъ Сибири. Но этого еще мало: въ письмѣ этомъ, писанномъ съ дороги, изъ Екатеринбурга, Вася увѣдомлялъ свою мать, что ѣдетъ самъ въ Россію, возвращается съ однимъ чиновникомъ, и что недѣли чрезъ три по полученіи письма сего «онъ надѣется обнять свою мать». Госпожа Хохлакова настоятельно и горячо умоляла Алешу немедленно передать это свершившееся вновь «чудо предсказанія» игумену и всей братіи: «Это должно быть всѣмъ, всѣмъ извѣстно!» восклицала она, заключая письмо свое. Письмо ея было писано на-скоро, поспѣшно, волненіе писавшей отзывалось въ каждой строчкѣ его. Но Алешѣ уже и нечего /с. 175/ было сообщать братіи, ибо всѣ уже все знали: Ракитинъ, пославъ за нимъ монаха, поручилъ тому, кромѣ того «почтительнѣйше донести и его высокопреподобію отцу Паисію, что имѣетъ до него онъ, Ракитинъ, нѣкое дѣло, но такой важности, что и минуты не смѣетъ отложить для сообщенія ему, за дерзость-же свою земно проситъ простить его». Такъ какъ отцу Паисію монашекъ сообщилъ просьбу Ракитина раньше, чѣмъ Алешѣ, то Алешѣ, придя на мѣсто, осталось лишь, прочтя письмецо, сообщить его тотчасъ-же отцу Паисію въ видѣ лишь документа. И вотъ даже этотъ суровый и недовѣрчивый человѣкъ, прочтя, нахмурившись, извѣстіе о «чудѣ», не могъ удержать вполнѣ нѣкотораго внутренняго чувства своего. Глаза его сверкнулій, уста важно и проникновенно вдругъ улыбнулись.

То-ли узримъ? какъ-бы вырвалось у него вдругъ.

То-ли еще узримъ, то-ли еще узримъ! повторили кругомъ монахи, но отецъ Паисій, снова нахмурившись, попросилъ всѣхъ хотя-бы до времени вслухъ о семъ не сообщать никому, «пока еще болѣе не подтвердится, ибо много въ свѣтскихъ легкомыслія, да и случай сей могъ произойдти естественно», прибавилъ онъ осторожно, какъ-бы для очистки совѣсти, но почти самъ не вѣруя своей оговоркѣ, чтó очень хорошо усмотрѣли и слушавшіе. Въ тотъ-же часъ, конечно, «чудо» стало извѣстно всему монастырю и многимъ даже пришедшимъ въ монастырь къ литургіи свѣтскимъ. Всѣхъ-же болѣе, казалось, былъ пораженъ совершившимся чудомъ захожій въ обитель монашекъ «отъ Святаго Сильвестра», изъ одной малой обители Обдорской на дальнемъ сѣверѣ. Онъ поклонился вчера старцу, стоя около г-жи Хохлаковой и, указывая ему на «исцѣлѣвшую дочь этой дамы, проникновенно спросилъ его: «Какъ дерзаете вы дѣлать такія дѣла?»

Дѣло въ томъ, что теперь онъ былъ уже въ нѣкоторомъ недоумѣніи и почти не зналъ чему вѣрить. Еще вчера въ вечеру, посѣтилъ онъ монастырскаго отца Ѳерапонта въ особой кельѣ его за пасѣкой и былъ пораженъ этою встрѣчей, которая произвела на него чрезвычайное и ужасающее впечатлѣніе. Старецъ этотъ, отецъ Ѳерапонтъ, былъ тотъ самый престарѣлый монахъ, великій постникъ и молчальникъ, о которомъ мы уже и упоминали, какъ о противникѣ старца Зосимы, и главное — старчества, которое и считалъ онъ вреднымъ и легкомысленнымъ новшествомъ. Противникъ этотъ былъ чрезвычайно опасный, не смотря на то, что онъ какъ молчальникъ, почти и не говорилъ ни съ кѣмъ ни слова. Опасенъ-же былъ онъ главное тѣмъ, что множество братіи вполнѣ сочувствовало ему, а изъ приходящихъ мірскихъ очень многіе чтили его, какъ великаго праведника и подвижника, не смотря на то, что видѣли въ немъ несомнѣнно юродиваго. Но юродство-то и плѣняло. /с. 176/ Къ старцу Зосимѣ этотъ отецъ Ѳерапонтъ никогда не ходилъ. Хотя онъ и проживалъ въ скиту, но его не очень-то безпокоили скитскими правилами, потому опять таки что держалъ онъ себя прямо юродивымъ. Было ему лѣтъ семьдесятъ пять, если не болѣе, а проживалъ онъ за скитскою пасѣкой, въ углу стѣны, въ старой, почти развалившейся деревянной кельѣ, поставленной тутъ еще въ древнѣйшія времена, еще въ прошломъ столѣтіи, для одного тоже величайшаго постника и молчальника, отца Іоны, прожившаго до ста пяти лѣтъ, и о подвигахъ котораго даже до сихъ поръ ходили въ монастырѣ и въ окрестностяхъ его многіе любопытнѣйшіе разсказы. Отецъ Ѳерапонтъ добился того, что и его, наконецъ, поселили, лѣтъ семь тому назадъ, въ этой самой уединенной келійкѣ, то есть просто въ избѣ, но которая весьма похожа была на часовню, ибо заключала въ себѣ чрезвычайно много жертвованныхъ образовъ съ теплившимися вѣковѣчно предъ ними жертвованными лампадками, какъ-бы смотрѣть «за которыми и возжигать ихъ и приставленъ былъ отецъ Ѳерапонтъ. Ѣлъ онъ, какъ говорили (да оно и правда было), всего лишь по два фунта хлѣба въ три дня, не болѣе; приносилъ ему ихъ каждые три дня, жившій тутъ-же на пасѣкѣ пасѣчникъ, но даже и съ этимъ прислуживавшимъ ему пасѣчникомъ, отецъ Ѳерапонтъ тоже рѣдко когда молвилъ слово. Эти четыре фунта хлѣба, вмѣстѣ съ воскресною просвиркой, послѣ поздней обѣдни, аккуратно присылаемой блаженному игуменомъ, и составляли все его недѣльное пропитаніе. Воду-же въ кружкѣ перемѣняли ему на каждый день. У обѣдни онъ рѣдко появлялся. Приходившіе поклонники видѣли, какъ онъ простаивалъ иногда весь день на молитвѣ, не вставая съ колѣнъ и не озираясь. Если-же и вступалъ когда съ ними въ бесѣду, то былъ кратокъ, отрывистъ, страненъ и всегда почти грубъ. Бывали однако очень рѣдкіе случаи, что и онъ разговорится съ прибывшими, но большею частію произносилъ одно лишь какое нибудь странное слово, задававшее всегда посѣтителю большую загадку, и затѣмъ уже, не смотря ни на какія просьбы, не произносилъ ничего въ объясненіе. Чина священническаго не имѣлъ, былъ простой лишь монахъ. Ходилъ очень странный слухъ, между самыми, впрочемъ, темными людьми, что отецъ Ѳерапонтъ имѣетъ сообщеніе съ небесными духами и съ ними только ведетъ бесѣду, вотъ почему съ людьми и молчитъ. Обдорскій монашекъ, пробравшись на пасѣку по указанію пасѣчника, тоже весьма молчаливаго и угрюмаго монаха, пошелъ въ уголокъ, гдѣ стояла келійка отца Ѳерапонта. «Можетъ, и заговоритъ, какъ съ пришельцемъ, а, можетъ, и ничего отъ него не добьешься», предупредилъ его пасѣчникъ. Подходилъ монашекъ, какъ и самъ передавалъ онъ потомъ, съ величайшимъ страхомъ. Часъ былъ уже /с. 177/ довольно поздній. Отецъ Ѳерапонтъ сидѣлъ въ этотъ разъ у дверей келійки, на низенькой скамеечкѣ. Надъ нимъ слегка шумѣлъ огромный старый вязъ. Набѣгалъ вечерній холодокъ. Обдорскій монашекъ повергся ницъ предъ блаженнымъ и попросилъ благословенія.

Хочешь, чтобъ и я предъ тобой, монахъ, ницъ упалъ? проговорилъ отецъ Ѳерапонтъ. — Возстани!

Монашекъ всталъ.

Благословляя да благословишися, садись подлѣ. Откулева занесло?

Чтó всего болѣе поразило бѣднаго монашка, такъ это то, что отецъ Ѳерапонтъ, при несомнѣнномъ, великомъ постничествѣ его, и будучи въ столь преклонныхъ лѣтахъ, былъ еще на видъ старикъ сильный, высокій, державшій себя прямо, несогбенно, съ лицомъ свѣжимъ, хоть и худымъ, но здоровымъ. Несомнѣнно тоже сохранилась въ немъ еще и значительная сила. Сложенія-же былъ атлетическаго. Не смотря на столь великія лѣта его, былъ онъ даже и не вполнѣ сѣдъ, съ весьма еще густыми, прежде совсѣмъ черными волосами на головѣ и бородѣ. Глаза его были сѣрые, большіе, свѣтящіеся, но чрезвычайно вылупившіеся, чтó даже поражало. Говорилъ съ сильнымъ удареніемъ на о. Одѣтъ-же былъ въ рыжеватый длинный армякъ, грубаго арестантскаго, по прежнему именованію, сукна и подпоясанъ толстою веревкой. Шея и грудь обнажены. Толстѣйшаго холста, почти совсѣмъ почернѣвшая рубаха, по мѣсяцамъ не снимавшаяся, выглядывала изъ-подъ армяка. Говорили, что носитъ онъ на себѣ, подъ армякомъ, тридцатифунтовыя вериги. Обутъ-же былъ въ старые, почти развалившіеся башмаки на босу ногу.

Изъ малой Обдорской обители, отъ Святаго Селивестра, смиренно отвѣтилъ захожій монашекъ, быстрыми, любопытными своими глазками, хотя нѣсколько и испуганными, наблюдая отшельника.

Бывалъ у твоего Селивестра. Живалъ. Здоровъ-ли Селивестръ-отъ?

Монашекъ замялся.

Безтолковые вы человѣки! Како соблюдаете постъ?

Трапезникъ нашъ, по древлему скитскому, тако устроенъ: О Четыредесятницѣ въ понедѣльникъ, въ среду и пятокъ, трапезы не поставляютъ. Во вторникъ и четвертокъ, на братію хлѣбы бѣлые, взваръ съ медомъ, ягода морошка или капуста соленая, да толокно мѣшано. Въ субботу, шти бѣлыя, лапша гороховая, каша соковая, все съ масломъ. Въ недѣлю ко штямъ сухая рыба да каша. Въ Страстную-же седмицу отъ понедѣльника, даже до субботняго вечера, дней шесть, хлѣбъ съ водою, точію ясти и зеліе не варено, и се /с. 178/ съ воздержаніемъ; аще есть можно и не на всякъ день пріимати, но яко-же речено бысть о первой седьмицѣ. Во святый-же Великій Пятокъ, ничесо-же ясти, такожде и Великую Субботу поститися намъ до третіяго часа и тогда вкусити мало хлѣба съ водой и по единой чашѣ вина испити. Во Святый-же Великій Четвертокъ ядимъ варенія безъ масла, піемъ-же вино и ино сухояденіемъ. Ибо иже въ Лаодикіи соборъ о Велицѣмъ Четверткѣ тако глаголетъ: «Яко не достоитъ въ Четыредесятницу послѣдней недѣли четвертокъ разрѣшити и всю Четыредесятницу безчестити». Вотъ какъ у насъ, Но чтó сіе сравнительно съ вами, великій отче, ободрившись прибавилъ монашекъ, — ибо и круглый годъ, даже и во Святую Пасху, лишь хлѣбомъ съ водою питаетесь, и чтó у насъ хлѣба на два дня, то у васъ на всю седмицу идетъ. Во истину дивно таковое великое воздержаніе ваше.

А грузди? спросилъ вдругъ отецъ Ѳерапонтъ, произнося букву г придыхательно, почти какъ херъ.

Грузди? переспросилъ удивленный монашекъ.

То-то. Я-то отъ ихъ хлѣба уйду не нуждаясь въ немъ вовсе, хотя-бы и въ лѣсъ, и тамъ груздемъ проживу, или ягодой, а они здѣсь не уйдутъ отъ своего хлѣба, стало быть, чорту связаны. Нынѣ поганцы рекутъ, что поститься столь нечего. Надменное и поганое сіе есть разсужденіе ихъ.

Охъ, правда, вздохнулъ монашекъ.

А чертей у тѣхъ видѣлъ? спросилъ отецъ Ѳерапонтъ,

У кого-же у тѣхъ? робко освѣдомился монашекъ.

Я къ игумену прошлаго года во святую Пятидесятницу восходилъ, а съ тѣхъ поръ и не былъ. Видѣлъ, у котораго на персяхъ сидитъ, подъ рясу прячется, токмо рожки выглядываютъ; у котораго изъ кармана высматриваетъ, глаза быстрые, меня-то боится; у котораго во чревѣ поселился, въ самомъ нечистомъ брюхѣ его, а у нѣкоего такъ на шеѣ виситъ, уцѣпился, такъ и носитъ, а его не видитъ.

Вы... видите? освѣдомился монашекъ.

Говорю вижу, наскрось вижу. Какъ сталъ отъ игумена выходить, смотрю — одинъ за дверь отъ меня прячется, да матерой такой, аршина въ полтора али больше росту, хвостище-же толстый, бурый, длинный, да концомъ хвоста въ щель дверную и попади, а я не будь глупъ, дверь-то вдругъ и прихлопнулъ, да хвостъ-то ему и защемилъ. Какъ завизжитъ, началъ биться, а я его крестнымъ знаменіемъ, да трижды, — и закрестилъ. Тутъ и подохъ какъ паукъ давленый. Теперь надоть быть погнилъ въ углу-то, смердитъ, а они-то не видятъ, не чухаютъ. Годъ не хожу. Тебѣ лишь, какъ иностранцу, открываю.

/с. 179/ — Страшныя словеса ваши! А чтó, великій и блаженный отче, осмѣливался все больше и больше монашекъ, — правда-ли про васъ великая слава идетъ, даже до отдаленныхъ земель, будто со Святымъ Духомъ безпрерывное общеніе имѣете?

Слетаетъ. Бываетъ.

Какъ-же слетаетъ? Въ какомъ-же видѣ?

Птицею.

Святый Духъ въ видѣ голубинѣ?

То Святый Духъ, а то Святодухъ. Святодухъ иное, тотъ можетъ и другою птицею снизойдти: ино ласточкой, ино щегломъ, а ино и синицею.

Какъ-же вы узнаете его отъ синицы-то?

Говоритъ.

Какъ-же говоритъ, какимъ языкомъ?

Человѣчьимъ.

А чтó-же онъ вамъ говоритъ?

Вотъ сегодня возвѣстилъ, что дуракъ посѣтитъ и спрашивать будетъ негожее. Много, инокъ, знать хочеши.

Ужасны словеса ваши, блаженнѣйшій и святѣйшій отче, качалъ головою монашекъ. Въ пугливыхъ глазкахъ его завидѣлась, впрочемъ, и недовѣрчивость.

А видишь-ли древо сіе? спросилъ, помолчавъ, отецъ Ѳерапонтъ.

Вижу, блаженнѣйшій отче.

По твоему вязъ, а по моему иная картина.

Какая-же? помолчалъ въ тщетномъ ожиданіи монашекъ.

Бываетъ въ нощи. Видишь сіи два сука? Въ нощи-же и се Христосъ руцѣ ко мнѣ простираетъ и руками тѣми ищетъ меня, явно вижу и трепещу. Страшно, о, страшно!

Чтó-же страшнаго, коли самъ-бы Христосъ?

А захватитъ и вознесетъ.

Живаго-то?

А въ духѣ и славѣ Иліи, не слыхалъ, что-ли? Обыметъ и унесетъ...

Хотя обдорскій монашекъ послѣ сего разговора воротился въ указанную ему келійку, у одного изъ братій, даже въ довольно сильномъ недоумѣніи, но сердце его несомнѣнно все-же лежало больше къ отцу Ѳерапонту, чѣмъ къ отцу Зосимѣ. Монашекъ обдорскій былъ прежде всего за постъ, а такому великому постнику, какъ отецъ Ѳерапонтъ, не дивно было и «чудная видѣти». Слова его, конечно, были какъ-бы и нелѣпыя, но вѣдь Господь знаетъ, чтó въ нихъ заключалось-то въ этихъ словахъ, а у всѣхъ Христа ради юродивыхъ и не такіе еще бываютъ слова и поступки. /с. 180/ Защемленному-же чортову хвосту онъ не только въ иносказательномъ, но и въ прямомъ смыслѣ душевно и съ удовольствіемъ готовъ былъ повѣрить. Кромѣ сего, онъ и прежде, еще до прихода въ монастырь, былъ въ большомъ предубѣжденіи противъ старчества, которое зналъ доселѣ лишь по разсказамъ и принималъ его вслѣдъ за многими другими рѣшительно за вредное новшество. Ободнявъ уже въ монастырѣ, успѣлъ отмѣтить и тайный ропотъ нѣкоторыхъ легкомысленныхъ и несогласныхъ на старчество братій. Былъ онъ къ тому-же по натурѣ своей инокъ шныряющій и проворный, съ превеликимъ ко всему любопытствомъ. Вотъ почему великое извѣстіе о новомъ «чудѣ», совершенномъ старцемъ Зосимою, повергло его въ чрезвычайное недоумѣніе. Алеша припомнилъ потомъ какъ въ числѣ тѣснившихся къ старцу и около кельи его иноковъ мелькала много разъ предъ нимъ шныряющая вездѣ по всѣмъ кучкамъ фигурка любопытнаго обдорскаго гостя, ко всему прислушивающагося и всѣхъ вопрошающаго. Но тогда онъ мало обратилъ вниманія на него и только потомъ все припомнилъ... Да и не до того ему было: старецъ Зосима, почувствовавшій вновь усталость и улегшійся опять въ постель, вдругъ, заводя уже очи, вспомнилъ о немъ и потребовалъ его къ себѣ. Алеша немедленно прибѣжалъ. Около старца находились тогда всего лишь отецъ Паисій, отецъ іеромонахъ Іосифъ, да Порфирій послушникъ. Старецъ, раскрывъ утомленныя очи и пристально глянувъ на Алешу, вдругъ спросилъ его:

Ждутъ-ли тебя твои, сынокъ?

Алеша замялся.

Не имѣютъ-ли нужды въ тебѣ? Обѣщалъ-ли кому вчера на сегодня быти?

Обѣщался... отцу... братьямъ... другимъ тоже...

Видишь. Непремѣнно иди. Не печалься. Знай, что не умру безъ того, чтобы не сказать при тебѣ послѣднее мое на землѣ слово. Тебѣ скажу это слово, сынокъ, тебѣ и завѣщаю его. Тебѣ, сынокъ милый, ибо любишь меня. А теперь пока иди къ тѣмъ кому обѣщалъ.

Алеша немедленно покорился, хотя и тяжело ему было уходить. Но обѣщаніе слышать послѣднее слово его на землѣ и, главное, какъ-бы ему, Алешѣ, завѣщанное, потрясло его душу восторгомъ. Онъ заспѣшилъ, чтобъ, окончивъ все въ городѣ, поскорѣй воротиться. Какъ разъ и отецъ Паисій молвилъ ему напутственное слово, произведшее на него весьма сильное и неожиданное впечатлѣніе. Это когда уже они оба вышли изъ кельи старца.

Помни, юный, неустанно (такъ прямо и безо всякаго предисловія началъ отецъ Паисій), что мірская наука, соединившись въ великую силу, разобрала, въ послѣдній вѣкъ особенно, все чтó завѣ/с. 181/щано въ книгахъ святыхъ намъ небеснаго и послѣ жестокаго анализа у ученыхъ міра сего не осталось изо всей прежней святыни рѣшительно ничего. Но разбирали они по частямъ, а цѣлое просмотрѣли, и даже удивленія достойно до какой слѣпоты. Тогда какъ цѣлое стоитъ предъ ихъ-же глазами незыблемо какъ и прежде, и врата адовы не одолѣютъ его. Развѣ не жило оно девятнадцать вѣковъ, развѣ не живетъ и теперь въ движеніяхъ единичныхъ душъ и въ движеніяхъ народныхъ массъ? Даже въ движеніяхъ душъ тѣхъже самыхъ, все разрушившихъ, атеистовъ живетъ оно какъ прежде незыблемо! Ибо и отрекшіеся отъ христіанства и бунтующіе противъ него, въ существѣ своемъ сами того-же самаго Христова облика суть, таковыми-же и остались, ибо до сихъ поръ ни мудрость ихъ, ни жаръ сердца ихъ не въ силахъ были создать иного высшаго образа человѣку и достоинству его, какъ образъ, указанный древле Христомъ. А чтó было попытокъ, то выходили однѣ уродливости. Запомни сіе особенно, юный, ибо въ міръ назначаешься отходящимъ старцемъ твоимъ. Можетъ, вспоминая сей день великій, не забудешь и словъ моихъ, ради сердечнаго тебѣ напутствія данныхъ, ибо младъ еси, а соблазны въ мірѣ тяжелые и не твоимъ силамъ вынести ихъ. Ну, теперь ступай, сирота.

Съ этимъ словомъ отецъ Паисій благословилъ его. Выходя изъ монастыря и обдумывая всѣ эти внезапныя слова, Алеша вдругъ понялъ, что въ этомъ строгомъ и суровомъ доселѣ къ нему монахѣ онъ встрѣчаетъ теперь новаго неожиданнаго друга и горячо любящаго его новаго руководителя, — точно какъ-бы старецъ Зосима завѣщалъ ему его, умирая. «А, можетъ быть, такъ оно и впрямь между ними произошло», подумалъ вдругъ Алеша. Неожиданное-же и ученое разсужденіе его, которое онъ сейчасъ выслушалъ, именно это, а не другое какое нибудь, свидѣтельствовало лишь о горячности сердца отца Паисія: онъ уже спѣшилъ какъ можно скорѣе вооружить юный умъ для борьбы съ соблазнами и огородить юную душу, ему завѣщанную, оградой, какой крѣпче и самъ не могъ представить себѣ.

II.
У отца.

Прежде всего Алеша пошелъ къ отцу. Подходя, онъ вспомнилъ, что отецъ очень настаивалъ наканунѣ, чтобъ онъ какъ нибудь вошелъ потихоньку отъ брата Ивана. «Почему-жь? подумалось вдругъ теперь Алешѣ. Если отецъ хочетъ что нибудь мнѣ сказать одному, потихоньку, то зачѣмъ-же мнѣ входить потихоньку? Вѣрно /с. 182/ онъ вчера въ волненіи хотѣлъ что-то другое сказать, да не успѣлъ», рѣшилъ онъ. Тѣмъ не менѣе очень былъ радъ, когда отворившая ему калитку Марѳа Игнатьевна (Григорій, оказалось, расхворался и лежалъ во флигелѣ) сообщила ему на его вопросъ, что Иванъ Ѳедоровичъ уже два часа какъ вышелъ-съ.

А батюшка?

Всталъ, кофе кушаетъ, какъ-то сухо отвѣтила Марѳа Игнатьевна.

Алеша вошелъ. Старикъ сидѣлъ одинъ за столомъ, въ туфляхъ и въ старомъ пальтишкѣ, и просматривалъ для развлеченія, безъ большаго однако вниманія, какіе-то счеты. Онъ былъ совсѣмъ одинъ во всемъ домѣ (Смердяковъ тоже ушелъ за провизіей къ обѣду). Но не счеты его занимали. Хоть онъ и всталъ по утру рано съ постели и бодрился, а видъ всетаки имѣлъ усталый и слабый. Лобъ его, на которомъ за ночь разрослись огромные багровые подтеки, обвязанъ былъ краснымъ платкомъ. Носъ тоже за ночь сильно припухъ и на немъ тоже образовалось нѣсколько хоть и незначительныхъ подтековъ пятнами, но рѣшительно придававшихъ всему лицу какойто особенно злобный и раздраженный видъ. Старикъ зналъ про это самъ и недружелюбно поглядѣлъ на входившаго Алешу.

Кофе холодный, крикнулъ онъ рѣзко, — не подчую. Я, братъ, самъ сегодня на одной постной ухѣ сижу и никого не приглашаю. Зачѣмъ пожаловалъ?

Узнать о вашемъ здоровьѣ, проговорилъ Алеша.

Да. И кромѣ того, я тебѣ вчера самъ велѣлъ придти. Вздоръ все это. Напрасно изволилъ потревожиться. Я такъ, впрочемъ, и зналъ, что ты тотчасъ притащишься...

Онъ проговорилъ это съ самымъ непріязненнымъ чувствомъ. Тѣмъ временемъ всталъ съ мѣста и озабоченно посмотрѣлъ въ зеркало (можетъ быть, въ сороковой разъ съ утра) на свой носъ. Началъ тоже прилаживать покрасивѣе на лбу свой красный платокъ.

Красный-то лучше, а въ бѣломъ на больницу похоже, сентенціозно замѣтилъ онъ. — Ну, чтó тамъ у тебя? Что твой старецъ?

Ему очень худо, онъ, можетъ быть, сегодня умретъ, отвѣтилъ Алеша, но отецъ даже и не разслышалъ, да и вопросъ свой тотчасъ забылъ.

Иванъ ушелъ, сказалъ онъ вдругъ. — Онъ у Митьки изо всѣхъ силъ невѣсту его отбиваетъ, для того здѣсь и живетъ, прибавилъ онъ злобно и, скрививъ ротъ, посмотрѣлъ на Алешу.

Неужто-жь онъ вамъ самъ такъ сказалъ? спросилъ Алеша.

Да и давно еще сказалъ. Какъ ты думаешь: недѣли съ три /с. 183/ какъ сказалъ. Не зарѣзать-же меня тайкомъ и онъ пріѣхалъ сюда? Для чего нибудь да пріѣхалъ-же?

Чтó вы! Чего вы это такъ говорите? смутился ужасно Алеша.

Денегъ онъ не проситъ, правда, а все-же отъ меня ни шиша не получитъ. Я, милѣйшій Алексѣй Ѳедоровичъ, какъ можно дольше на свѣтѣ намѣренъ прожить, было-бы вамъ это извѣстно, а потому мнѣ каждая копѣйка нужна, и чѣмъ дольше буду жить, тѣмъ она будетъ нужнѣе, продолжалъ онъ, похаживая по комнатѣ изъ угла въ уголъ, держа руки по карманамъ своего широкаго, засаленнаго, изъ желтой лѣтней коломянки, пальто. — Теперь я пока всетаки мужчина, пятьдесятъ пять всего, но я хочу и еще лѣтъ двадцать на линіи мужчины состоять, такъ вѣдь состарѣюсь — поганъ стану, не пойдутъ онѣ ко мнѣ тогда доброю волей, ну вотъ тутъ-то денежки мнѣ и понадобятся. Такъ вотъ я теперь и подкапливаю все побольше, да побольше, для одного себя-съ, милый сынъ мой Алексѣй Ѳедоровичъ, было-бы вамъ извѣстно, потому что я въ сквернѣ моей до конца хочу прожить, было-бы вамъ это извѣстно. Въ сквернѣ-то слаще: всѣ ее ругаютъ, а всѣ въ ней живутъ, только всѣ тайкомъ, а я открыто. Вотъ за простодушіе-то это мое на меня всѣ сквернавцы и накинулись. А въ рай твой, Алексѣй Ѳедоровичъ, я не хочу, это было-бы тебѣ извѣстно, да порядочному человѣку оно даже въ рай-то твой и неприлично, если даже тамъ и есть онъ. По моему, заснулъ и не проснулся, и нѣтъ ничего, поминайте меня коли хотите, а не хотите, такъ и чортъ васъ дери. Вотъ моя философія. Вчера Иванъ здѣсь хорошо говорилъ, хоть и были мы всѣ пьяны. Иванъ хвастунъ, да и никакой у него такой учености нѣтъ... да и особеннаго образованія тоже нѣтъ никакого, молчитъ да усмѣхается на тебя молча, — вотъ на чемъ только и выѣзжаетъ.

Алеша его слушалъ и молчалъ.

Зачѣмъ онъ не говоритъ со мной? А и говоритъ такъ ломается; подлецъ твой Иванъ! А на Грушкѣ сейчасъ женюсь, только захочу. Потому что съ деньгами стóитъ только захотѣть-съ, Алексѣй Ѳедоровичъ, все и будетъ. Вотъ Иванъ-то этого самаго и боится и сторожитъ меня чтобъ я не женился, а для того наталкиваетъ Митьку, чтобы тотъ на Грушкѣ женился: такимъ образомъ хочетъ и меня отъ Грушки уберечь (будто-бы я ему денегъ оставлю, если на Грушкѣ не женюсь!), а съ другой стороны, если Митька на Грушкѣ женится, такъ Иванъ его невѣсту богатую себѣ возьметъ, вотъ у него разсчетъ какой! Подлецъ твой Иванъ!

Какъ вы раздражительны. Это вы со вчерашняго; пошли-бы вы да легли, сказалъ Алеша.

Вотъ ты говоришь это, вдругъ замѣтилъ старикъ, точно это /с. 184/ ему въ первый разъ только въ голову вошло, — говоришь, а я на тебя не сержусь, а на Ивана, если-бъ онъ мнѣ это самое сказалъ, я-бы разсердился. Съ тобой только однимъ бывали у меня добренькія минутки, а то я вѣдь злой человѣкъ.

Не злой вы человѣкъ, а исковерканный, улыбнулся Алеша.

Слушай, я разбойника Митьку хотѣлъ сегодня было засадить, да и теперь еще не знаю какъ рѣшу. Конечно, въ теперешнее модное время принято отцовъ да матерей за предразсудокъ считать, но вѣдь по законамъ-то, кажется, и въ наше время не позволено стариковъ отцовъ за волосы таскать, да по рожѣ каблуками на полу бить, въ ихъ собственномъ домѣ, да похваляться придти и совсѣмъ убить — все при свидѣтеляхъ-съ. Я-бы, если-бы захотѣлъ, скрючилъ его и могъ-бы за вчерашнее сейчасъ засадить.

Такъ вы не хотите жаловаться, нѣтъ?

Иванъ отговорилъ. Я-бы наплевалъ на Ивана, да я самъ одну штуку знаю...

И, нагнувшись къ Алешѣ, онъ продолжалъ конфиденціальнымъ полушепотомъ:

Засади я его, подлеца, она услышитъ, что я его засадилъ и тотчасъ къ нему побѣжитъ. А услышитъ если сегодня, что тотъ меня до полусмерти, слабаго старика, избилъ, такъ, пожалуй, броситъ его, да ко мнѣ придетъ навѣстить... Вотъ вѣдь мы какими характерами одарены — только чтобы насупротивъ дѣлать. Я ее насквозь знаю! А чтó, коньячку не выпьешь? Возьми-ка кофейку холодненькаго, да я тебѣ и прилью четверть рюмочки, хорошо это, братъ, для вкуса.

Нѣтъ, не надо, благодарю. Вотъ этотъ хлѣбецъ возьму съ собой коли дадите, сказалъ Алеша, и, взявъ трехкопѣечную французскую булку, положилъ ее въ карманъ подрясника. — А коньяку и вамъ-бы не пить, опасливо посовѣтовалъ онъ, вглядываясь въ лицо старика.

Правда твоя, раздражаетъ, а спокою не даетъ. А вѣдь только одну рюмочку... Я вѣдь изъ шкапика...

Онъ отворилъ ключемъ «шкапикъ», налилъ рюмочку, выпилъ, потомъ шкапикъ заперъ и ключъ опять въ карманъ положилъ.

И довольно, съ рюмки не околѣю.

Вотъ вы теперь и добрѣе стали, улыбнулся Алеша.

Гм! Я тебя и безъ коньяку люблю, а съ подлецами и я подлецъ. Ванька не ѣдетъ въ Чермашню — почему? Шпіонить ему надо: много-ль я Грушенькѣ дамъ, коли она придетъ. Всѣ подлецы! Да я Ивана не признаю совсѣмъ. Не знаю я его совсѣмъ. Откуда /с. 185/ такой появился! Не наша совсѣмъ душа. И точно я ему чтó оставлю? Да я и завѣщанія-то не оставлю, было-бы это вамъ извѣстно. А Митьку я раздавлю какъ таракана. Я черныхъ таракановъ ночью туфлей давлю: такъ и щелкнетъ какъ наступишь. Щелкнетъ и Митька твой. Твой Митька, потому что ты его любишь. Вотъ ты его любишь, а я не боюсь, что ты его любишь. А кабы Иванъ его любилъ, я-бы за себя боялся того, что онъ его любитъ. Но Иванъ никого не любитъ, Иванъ не нашъ человѣкъ, эти люди, какъ Иванъ, это, братъ, не наши люди, это пыль поднявшаяся... Подуетъ вѣтеръ и пыль пройдетъ... Вчера было глупость мнѣ въ голову пришла, когда я тебѣ на сегодня велѣлъ приходить: хотѣлъ было я черезъ тебя узнать на счетъ Митьки-то, если-бъ ему тысячку, ну другую, я-бы теперь отсчиталъ, согласился-ли-бы онъ, нищій и мерзавецъ, отселева убраться совсѣмъ, лѣтъ на пять, а лучше на тридцать пять, да безъ Грушки, и уже отъ нея совсѣмъ отказаться, а?

Я... я спрошу его... пробормоталъ Алеша. — Если всѣ три тысячи, такъ, можетъ быть, онъ...

Врешь! Не надо теперь спрашивать, ничего не надо! Я передумалъ. Это вчера глупость въ башку мнѣ сглупу влѣзла. Ничего не дамъ, ничевошеньки, мнѣ денежки мои нужны самому, замахалъ рукою старикъ. — Я его и безъ того какъ таракана придавлю. Ничего не говори ему, а то еще будетъ надѣяться. Да и тебѣ совсѣмъ нечего у меня дѣлать, ступай-ка. Невѣста-то эта, Катерина-то Ивановна, которую онъ такъ тщательно отъ меня все время пряталъ, за него идетъ али нѣтъ? Ты вчера ходилъ къ ней, кажется?

Она его ни за что не хочетъ оставить.

Вотъ такихъ-то эти нѣжныя барышни и любятъ, кутилъ да подлецовъ! Дрянь, я тебѣ скажу, эти барышни блѣдныя; то-ли дѣло... Ну! кабы мнѣ его молодость, да тогдашнее мое лицо (потому что я лучше его былъ собой въ двадцать восемь-то лѣтъ), такъ я-бы точно также какъ и онъ побѣждалъ. Каналья онъ! А Грушеньку всетаки не получитъ-съ, не получитъ-съ... Въ грязь обращу!

Онъ снова разсвирѣпѣлъ съ послѣднихъ словъ.

Ступай и ты, нечего тебѣ у меня дѣлать сегодня, рѣзко отрѣзалъ онъ.

Алеша подошелъ проститься и поцѣловалъ его въ плечо.

Ты чего это? удивился немного старикъ. — Еще увидимся вѣдь. Аль думаешь не увидимся?

Совсѣмъ нѣтъ, я только такъ, нечаянно.

Да ничего и я, и я только такъ... глядѣлъ на него ста/с. 186/рикъ. — Слышь ты, слышь, к; якнулъ онъ ему вслѣдъ, — приходи когда нибудь поскорѣй, и на уху, уху сварю, особенную, не сегодняшнюю, непремѣнно приходи! Да завтра, слышишь, завтра приходи!

И только что Алеша вышелъ за дверь, подвелъ опять къ шкапику и хлопнулъ еще полрюмочки.

Больше не буду! пробормоталъ онъ, крякнувъ, опять заперъ шкапикъ, опять положилъ ключъ въ карманъ, затѣмъ пошелъ въ спальню, въ безсиліи прилегъ на постель и въ одинъ мигъ заснулъ.

III.
Связался со школьниками.

«Слава Богу, что онъ меня про Грушеньку не спросилъ», подумалъ въ свою очередь Алеша, выходя отъ отца и направляясь въ домъ г-жи Хохлаковой, «а то-бы пришлось, пожалуй, про вчерашнюю встрѣчу съ Грушенькой разсказать». Алеша больно почувствовалъ, что за ночь бойцы собрались съ новыми силами, а сердца ихъ съ наступившимъ днемъ опять окаменѣли: «Отецъ раздраженъ и золъ, онъ выдумалъ что-то и сталъ на томъ; а что Дмитрій? Тотъ тоже за ночь укрѣпился, тоже, надо быть, раздраженъ и золъ, и тоже что нибудь, конечно, надумалъ... О, непремѣнно надо сегодня его успѣть розыскать во чтó-бы ни стало»...

Но Алешѣ не удалось долго думать: съ нимъ вдругъ случилось дорогой одно происшествіе, на видъ хоть и не очень важное, но сильно его поразившее. Какъ только онъ прошелъ площадь и свернулъ въ переулокъ, чтобы выйдти въ Михайловскую улицу, параллельную Большой, но отдѣлявшуюся отъ нея лишь канавкой (весь городъ нашъ пронизанъ канавками), онъ увидѣлъ внизу предъ мостикомъ маленькую кучку школьниковъ, все малолѣтнихъ дѣтокъ, отъ девяти до двѣнадцати лѣтъ не больше. Они расходились по домамъ изъ класса со своими ранчиками за плечами, другіе съ кожаными мѣшечками на ремняхъ черезъ плечо, одни просто въ курточкахъ, другіе въ пальтишкахъ, а иные и въ высокихъ сапогахъ со складками на голенищахъ, въ какихъ особенно любятъ щеголять маленькія дѣтки, которыхъ балуютъ зажиточные отцы. Вся группа оживленно о чемъ-то толковала, повидимому, совѣщалась. Алеша никогда не могъ безучастно проходить мимо ребятокъ, въ Москвѣ тоже это бывало съ нимъ, и хоть онъ больше всего любилъ трехлѣтнихъ дѣтей или около того, но и школьники лѣтъ десяти, одиннадцати ему очень нравились. А потому какъ ни озабоченъ онъ /с. 187/ былъ теперь, но ему вдругъ захотѣлось свернуть къ нимъ и вступить въ разговоръ. Подходя, онъ вглядывался въ ихъ румяныя, оживленныя личики и вдругъ увидалъ, что у всѣхъ мальчиковъ было въ рукахъ по камню, у другихъ такъ по два. За канавкой-же, примѣрно шагахъ въ тридцати отъ группы, стоялъ у забора и еще мальчикъ, тоже школьникъ, тоже съ мѣшечкомъ на боку, по росту лѣтъ десяти не больше или даже меньше того, — блѣдненькій, болѣзненный и со сверкавшими черными глазками. Онъ внимательно и пытливо наблюдалъ группу шести школьниковъ, очевидно, его-же товарищей, съ нимъ-же вышедшихъ сейчасъ изъ школы, но съ которыми онъ видимо былъ во враждѣ. Алеша подошелъ и, обратясь къ одному курчавому, бѣлокурому, румяному мальчику въ черной курточкѣ, замѣтилъ, оглядѣвъ его:

Когда я носилъ вотъ такой какъ у васъ мѣшочекъ, такъ у насъ носили на лѣвомъ боку, чтобы правою рукой тотчасъ достать; а у васъ вашъ мѣшокъ на правомъ боку, вамъ неловко доставать.

Алеша безо всякой предумышленной хитрости началъ прямо съ этого дѣловаго замѣчанія, а между тѣмъ взрослому и нельзя начинать иначе, если надо войдти прямо въ довѣренность ребенка и особенно цѣлой группы дѣтей. Надо именно начинать серіозно и дѣловито и такъ, что-бы было совсѣмъ на равной ногѣ; Алеша понималъ это инстинктомъ.

Да онъ лѣвша, отвѣтилъ тотчасъ-же другой мальчикъ, молодцоватый и здоровый, лѣтъ одиннадцати. Всѣ остальные пять мальчиковъ уперлись глазами въ Алешу.

Онъ и камни лѣвшой бросаетъ, замѣтилъ третій мальчикъ. Въ это мгновеніе въ группу какъ разъ влетѣлъ камень, задѣлъ слегка мальчика-лѣвшу, но пролетѣлъ мимо, хотя пущенъ былъ ловко и энергически. Пустилъ-же его мальчикъ за канавкой.

Лупи его, сажай въ него, Смуровъ! закричали всѣ. Но Смуровъ (лѣвша) и безъ того не заставилъ ждать себя и тотчасъ отплатилъ; онъ бросилъ камнемъ въ мальчика за канавкой, но неудачно: камень ударился о землю. Мальчикъ за канавкой тотчасъ-же пустилъ еще въ группу камень, на этотъ разъ прямо въ Алешу и довольно больно ударилъ его въ плечо. У мальчишки за канавкой весь карманъ былъ полонъ заготовленными камнями. Это видно было за тридцать шаговъ по отдувшимся карманамъ его пальтишка.

Это онъ въ васъ, въ васъ, онъ нарочно въ васъ мѣтилъ. Вѣдь вы Карамазовъ, Карамазовъ? закричали, хохоча, мальчики. — Ну, всѣ разомъ въ него, пали!

И шесть камней разомъ вылетѣли изъ группы. Одинъ угодилъ /с. 188/ мальчику въ голову и тотъ упалъ, но мигомъ вскочилъ и съ остервенѣніемъ началъ отвѣчать въ группу камнями. Съ обѣихъ сторонъ началась непрерывная перестрѣлка, у многихъ въ группѣ тоже оказались въ карманѣ заготовленные камни.

Чтó вы это! Не стыдно-ли, господа! Шестеро на одного, да вы убьете его! закричалъ Алеша.

Онъ выскочилъ и сталъ на встрѣчу летящимъ камнямъ, чтобы загородить собою мальчика за канавкой. Трое или четверо на минутку унялись.

Онъ самъ первый началъ! закричалъ мальчикъ въ красной рубашкѣ раздраженнымъ дѣтскимъ голоскомъ, — онъ подлецъ, онъ давеча въ классѣ Красоткина перочиннымъ ножикомъ пырнулъ, кровь потекла. Красоткинъ только фискалить не хотѣлъ, а этого надо избить...

Да за чтó? Вы вѣрно сами его дразните?

А вотъ онъ опять вамъ камень въ спину прислалъ. Онъ васъ знаетъ, закричали дѣти. — Это онъ въ васъ теперь кидаетъ, а не въ насъ. Ну, всѣ, опять въ него, не промахивайся, Смуровъ!

И опять началась перестрѣлка, на этотъ разъ очень злая. Мальчику за канавкой ударило камнемъ въ грудь; онъ вскрикнулъ, заплакалъ и побѣжалъ вверхъ въ гору, на Михайловскую улицу. Въ группѣ загалдѣли: «Ага, струсилъ, бѣжалъ, мочалка!»

Вы еще не знаете, Карамазовъ, какой онъ подлый, его убить мало, повторилъ мальчикъ въ курточкѣ, съ горящими глазенками, старше всѣхъ, повидимому.

А какой онъ? спросилъ Алеша. — Фискалъ, что-ли?

Мальчики переглянулись какъ будто съ усмѣшкой.

Вы туда-же идете, въ Михайловскую? продолжалъ тотъ-же мальчикъ. — Такъ вотъ догоните-ка его... Вонъ, видите, онъ остановился опять, ждетъ и на васъ глядитъ.

На васъ глядитъ, на васъ глядитъ! подхватили мальчики.

Такъ вотъ и спросите его, любитъ-ли онъ банную мочалку, растрепанную. Слышите, такъ и спросите.

Раздался общій хохотъ. Алеша смотрѣлъ на нихъ, а они на него.

Не ходите, онъ васъ зашибетъ, закричалъ предупредительно Смуровъ.

Господа, я его спрашивать о мочалкѣ не буду, потому что вы вѣрно его этимъ какъ нибудь дразните, но я узнаю отъ него, за чтó вы его такъ ненавидите...

Узнайте-ка, узнайте-ка, засмѣялись мальчики.

Алеша перешелъ мостикъ и пошелъ въ горку мимо забора, прямо къ опальному мальчику.

/с. 189/ — Смотрите, кричали ему вслѣдъ предупредительно, — онъ васъ не побоится, онъ вдругъ пырнетъ, изподтишка... какъ Красоткина...

Мальчикъ ждалъ его не двигаясь съ мѣста. Подойдя совсѣмъ, Алеша увидѣлъ предъ собою ребенка не болѣе девяти лѣтъ отъ роду, изъ слабыхъ и малорослыхъ, съ блѣдненькимъ, худенькимъ продолговатымъ личикомъ, съ большими, темными и злобно смотрѣвшими на него глазами. Одѣтъ онъ былъ въ довольно ветхій старенькій пальтишко, изъ котораго уродливо выросъ. Голыя руки торчали изъ рукавовъ. На правомъ колѣнкѣ панталонъ была большая заплатка, а на правомъ сапогѣ, на носкѣ, гдѣ большой палецъ, большая дырка, видно что сильно замазанная чернилами. Въ оба отдувшіеся кармашка его пальто были набраны камни. Алеша остановился предъ нимъ въ двухъ шагахъ, вопросительно смотря на него. Мальчикъ, догадавшись тотчасъ по глазамъ Алеши, что тотъ его бить не хочетъ, тоже спустилъ куражу и самъ даже заговорилъ:

Я одинъ, а ихъ шесть... Я ихъ всѣхъ перебью одинъ, сказалъ онъ вдругъ, сверкнувъ глазами.

Васъ одинъ камень должно быть очень больно ударилъ, замѣтилъ Алеша.

А я Смурову въ голову попалъ! вскрикнулъ мальчикъ.

Они мнѣ тамъ сказали, что вы меня знаете и за что-то въ меня камнемъ бросили? спросилъ Алеша.

Мальчикъ мрачно посмотрѣлъ на него.

Я васъ не знаю. Развѣ вы меня знаете? допрашивалъ Алеша.

Не приставайте! вдругъ раздражительно вскрикнулъ мальчикъ, самъ, однако-жь, не двигаясь съ мѣста, какъ-бы все чего-то выжидая и опять злобно засверкавъ глазенками.

Хорошо, я пойду, сказалъ Алеша, — только я васъ не знаю и не дразню. Они мнѣ сказали, какъ васъ дразнятъ, но я васъ не хочу дразнить, прощайте!

Монахъ въ гарнитуровыхъ штанахъ! крикнулъ мальчикъ, все тѣмъ-же злобнымъ и вызывающимъ взглядомъ слѣдя за Алешей, да кстати и вставъ въ позу, разсчитывая, что Алеша непремѣнно бросится на него теперь, но Алеша повернулся, поглядѣлъ на него и пошелъ прочь. Но не успѣлъ онъ сдѣлать и трехъ шаговъ, какъ въ спину его больно ударился пущенный мальчикомъ самый большой булыжникъ который только былъ у него въ карманѣ.

Такъ вы сзади? Они правду, стало быть, говорятъ про васъ, что вы нападаете изподтишка? обернулся опять Алеша, но на этотъ разъ мальчишка съ остервенѣніемъ опять пустилъ въ Алешу камнемъ и уже прямо въ лицо, но Алеша успѣлъ заслониться во время и камень ударилъ его въ локоть.

/с. 190/ — Какъ вамъ не стыдно! Чтó я вамъ сдѣлалъ? вскричалъ онъ.

Мальчикъ молча и задорно ждалъ лишь одного, что вотъ теперь Алеша ужь несомнѣнно на него бросится; видя-же, что тотъ даже и теперь не бросается, совершенно озлился какъ звѣренокъ: онъ сорвался съ мѣста и кинулся самъ на Алешу, и не успѣлъ тотъ шевельнуться, какъ злой мальчишка, нагнувъ голову и схвативъ обѣими руками его лѣвую руку, больно укусилъ ему средній ея палецъ. Онъ впился въ него зубами и секундъ десять не выпускалъ его. Алеша закричалъ отъ боли, дергая изо всей силы палецъ. Мальчикъ выпустилъ его, наконецъ, и отскочилъ на прежнюю дистанцію. Палецъ былъ больно прокушенъ, у самаго ногтя, глубоко, до кости; полилась кровь. Алеша вынулъ платокъ и крѣпко обернулъ въ него раненую руку. Обертывалъ онъ почти цѣлую минуту. Мальчишка все это время стоялъ и ждалъ. Наконецъ, Алеша поднялъ на него свой тихій взоръ.

Ну, хорошо, сказалъ онъ, — видите, какъ вы меня больно укусили, ну и довольно вѣдь, такъ-ли? Теперь скажите чтó я вамъ сдѣлалъ?

Мальчикъ посмотрѣлъ съ удивленіемъ.

Я хоть васъ совсѣмъ не знаю и въ первый разъ вижу, все также спокойно продолжалъ Алеша, — но не можетъ быть, чтобъ я вамъ ничего не сдѣлалъ, — не стали-бы вы меня такъ мучить даромъ. Такъ чтó-же я сдѣлалъ и чѣмъ я виноватъ предъ вами, скажите?

Вмѣсто отвѣта мальчикъ вдругъ громко заплакалъ, въ голосъ, и вдругъ побѣжалъ отъ Алеши. Алеша пошелъ тихо вслѣдъ за нимъ на Михайловскую улицу и долго еще видѣлъ онъ, какъ бѣжалъ вдали мальчикъ, не умаляя шагу, не оглядываясь и вѣрно все также въ голосъ плача. Онъ положилъ непремѣнно, какъ только найдется время, розыскать его и разъяснить эту чрезвычайно поразившую его загадку. Теперь-же ему было некогда.

IV.
У Хохлаковыхъ.

Cкоро подошелъ онъ къ дому госпожи Хохлаковой, къ дому каменному, собственному, двухэтажному, красивому, изъ лучшихъ домовъ въ нашемъ городкѣ. Хотя госпожа Хохлакова проживала большею частію въ другой губерніи, гдѣ имѣла помѣстье, или въ Москвѣ, гдѣ имѣла собственный домъ, но и въ нашемъ городкѣ у /с. 191/ нея былъ свой домъ, доставшійся отъ отцовъ и дѣдовъ. Да и помѣстье ея, которое имѣла она въ нашемъ уѣздѣ, было самое большое изо всѣхъ трехъ ея помѣстій, а между тѣмъ пріѣзжала она доселѣ въ нашу губернію весьма рѣдко. Она выбѣжала къ Алешѣ еще въ прихожую.

Получили, получили письмо о новомъ чудѣ? быстро, нервно заговорила она.

Да, получилъ.

Распространили, показали всѣмъ? Онъ матери сына возвратилъ!

Онъ сегодня умретъ, сказалъ Алеша.

Слышала, знаю, о, какъ я желаю съ вами говорить! Съ вами или съ кѣмъ нибудь обо всемъ этомъ. Нѣтъ, съ вами, съ вами! И какъ жаль, что мнѣ никакъ нельзя его видѣть! Весь городъ возбужденъ, всѣ въ ожиданіи. Но теперь... знаете-ли что у насъ теперь сидитъ Катерина Ивановна?

Ахъ, это счастливо! воскликнулъ Алеша. — Вотъ я съ ней и увижусь у васъ, она вчера велѣла мнѣ непремѣнно придти къ ней сегодня.

Я все знаю, все знаю. Я слышала все до подробности о томъ, чтó было у ней вчера... и обо всѣхъ этихъ ужасахъ съ этою... тварью. C'est tragique и я-бы на ея мѣстѣ, — я не знаю чтобъ я сдѣлала на ея мѣстѣ! Но и братъ-то вашъ, Дмитрій-то Ѳедоровичъ вашъ, каковъ — о, Боже! Алексѣй Ѳедоровичъ, я сбиваюсь, представьте: тамъ теперь сидитъ вашъ братъ, то есть не тотъ, не ужасный вчерашній, а другой, Иванъ Ѳедоровичъ, сидитъ и съ ней говоритъ: разговоръ у нихъ торжественный... И если-бы вы только повѣрили, чтó между ними теперь происходитъ, — то это ужасно, это я вамъ скажу надрывъ, это ужасная сказка, которой повѣрить ни за чтó нельзя: оба губятъ себя неизвѣстно для чего, сами знаютъ про это и сами наслаждаются этимъ. Я васъ ждала! Я васъ жаждала! Я, главное, этого вынести не могу. Я сейчасъ вамъ все разскажу, но теперь другое и уже самое главное, — ахъ, вѣдь я даже и забыла, что это самое главное: Скажите, почему съ Lise истерика? Только что она услыхала что вы подходите и съ ней тотчасъ-же началась истерика!

Maman, это съ вами теперь истерика, а не со мной, прощебеталъ вдругъ въ щелочку голосокъ Lise изъ боковой комнаты. Щелочка была самая маленькая, а голосокъ надрывчатый, точь въ точь такой, когда ужасно хочется засмѣяться, но изо всѣхъ силъ перемогаешь смѣхъ. Алеша тотчасъ-же замѣтилъ эту щелочку и навѣрно Lise со своихъ креселъ на него изъ нея выглядывала, но этого ужь онъ разглядѣть не могъ.

/с. 192/ — Не мудрено, Lise, не мудрено... отъ твоихъ-же капризовъ и со мной истерика будетъ, а впрочемъ, она такъ больна, Алексѣй Ѳедоровичъ, она всю ночь была такъ больна, въ жару, стонала! Я насилу дождалась утра и Герценштубе. Онъ говоритъ, что ничего не можетъ понять и что надо обождать. Этотъ Герценштубе всегда придетъ и говоритъ, что ничего не можетъ понять. Какъ только вы подошли къ дому, она вскрикнула и съ ней случился припадокъ, и приказала себя сюда въ свою комнату перевезть...

Мама, я совсѣмъ не знала, что онъ подходитъ, я вовсе не отъ него въ эту комнату захотѣла переѣхать.

Это ужь неправда, Lise, тебѣ Юлія прибѣжала сказать, что Алексѣй Ѳедоровичъ идетъ, она у тебя на сторожахъ стояла.

Милый голубчикъ мама, это ужасно не остроумно съ вашей стороны. А если хотите поправиться и сказать сейчасъ что нибудь очень умное, то скажите, милая мама, милостивому государю вошедшему Алексѣю Ѳедоровичу, что онъ уже тѣмъ однимъ доказалъ, что не обладаетъ остроуміемъ, что рѣшился придти къ намъ сегодня послѣ вчерашняго и не смотря на то, что надъ нимъ всѣ смѣются.

Lise, ты слишкомъ много себѣ позволяешь и увѣряю тебя, что я, наконецъ, прибѣгну къ мѣрамъ строгости. Кто-жь надъ нимъ смѣется, я такъ рада, что онъ пришелъ, онъ мнѣ нуженъ, совсѣмъ необходимъ. Охъ, Алексѣй Ѳедоровичъ, я чрезвычайно несчастна!

Да что-жь такое съ вами, мама голубчикъ?

Ахъ, эти твои капризы, Lise, непостоянство, твоя болѣзнь, эта ужасная ночь въ жару, этотъ ужасный и вѣчный Герценштубе, главное, вѣчный, вѣчный и вѣчный! И наконецъ, все, все... И наконецъ даже это чудо! О, какъ поразило, какъ потрясло меня это чудо, милый Алексѣй Ѳедоровичъ! И тамъ эта трагедія теперь въ гостиной, которую я не могу перенести, не могу, я вамъ заранѣе объявляю, что не могу. Комедія, можетъ быть, а не трагедія. Скажите, старецъ Зосима еще проживетъ до завтра, проживетъ? О, Боже мой! Чтó со мной дѣлается, я поминутно закрываю глаза и вижу, что все вздоръ, все вздоръ.

Я-бы очень васъ попросилъ, перебилъ вдругъ Алеша, — дать мнѣ какую нибудь чистую тряпочку, чтобы завязать палецъ. Я очень поранилъ его, и онъ у меня мучительно теперь болитъ.

Алеша развернулъ свой укушенный палецъ. Платокъ былъ густо замаранъ кровью. Госпожа Хохлакова вскрикнула и зажмурила глаза.

Боже, какая рана, это ужасно!

Но Lise какъ только увидѣла въ щелку палецъ Алеши, тотчасъ со всего розмаха отворила дверь.

/с. 193/ — Войдите, войдите ко мнѣ сюда, настойчиво и повелительно закричала она, — теперь ужь безъ глупостей! О, Господи, что-жь вы стояли и молчали такое время? Онъ могъ истечь кровью, мама! Гдѣ это вы, какъ это вы? Прежде всего воды, воды! Надо рану промыть, просто опустить въ холодную воду чтобы боль перестала и держать, все держать... Скорѣй, скорѣй воды, мама, въ полоскательную чашку. Да скорѣе-же, нервно закончила она. Она была въ совершенномъ испугѣ; рана Алеши страшно поразила ее.

Не послать-ли за Герценштубе? воскликнула было госпожа Хохлакова.

Мама, вы меня убьете. Вашъ Герценштубе пріѣдетъ и скажетъ что не можетъ понять! Воды, воды! Мама, ради Бога сходите сами, поторопите Юлію, которая гдѣ-то тамъ завязла и никогда не можетъ скоро придти! Да скорѣе-же, мама, иначе я умру...

Да это-жь пустяки! воскликнулъ Алеша, испугавшись ихъ испуга.

Юлія прибѣжала съ водой. Алеша опустилъ въ воду палецъ.

Мама, ради Бога принесите корпію, корпію и этой ѣдкой мутной воды для порѣзовъ, ну, какъ ее зовутъ! У насъ есть, есть, есть... Мама, вы сами знаете гдѣ стклянка, въ спальнѣ вашей въ шкапикѣ направо, тамъ большая стклянка и корпія...

Сейчасъ принесу все, Lise, только не кричи и не безпокойся. Видишь, какъ твердо Алексѣй Ѳедоровичъ переноситъ свое несчастіе. И гдѣ это вы такъ ужасно могли поранить себя, Алексѣй Ѳедоровичъ?

Г-жа Хохлакова поспѣшно вышла. Lise того только и ждала.

Прежде всего отвѣчайте на вопросъ, быстро заговорила она Алешѣ: — гдѣ это вы такъ себя изволили поранить? А потомъ ужь я съ вами буду говорить совсѣмъ о другомъ. Ну!

Алеша, инстинктомъ чувствуя, что для нея время до возвращенія мамаши дорого, — поспѣшно, много выпустивъ и сокративъ, но однако точно и ясно, передалъ ей о загадочной встрѣчѣ своей со школьниками. Выслушавъ его, Lise всплеснула руками:

Ну можно-ли, можно-ли вамъ, да еще въ этомъ платьѣ, связываться съ мальчишками! гнѣвно вскричала она, какъ будто даже имѣя какое-то право надъ нимъ, — да вы сами послѣ того мальчикъ, самый маленькій мальчикъ, какой только можетъ быть! Однако, вы непремѣнно разузнайте мнѣ какъ нибудь про этого сквернаго мальчишку и мнѣ все разскажите, потому что тутъ какой-то секретъ. Теперь второе, но прежде вопросъ: можете-ли вы, Алексѣй Ѳедоровичъ, не смотря на страданіе отъ боли, говорить о совершенныхъ пустякахъ, но говорить разсудительно?

/с. 194/ — Совершенно могу, да и боли я такой уже теперь не чувствую.

Это оттого, что вашъ палецъ въ водѣ. Ее нужно сейчасъ-же перемѣнить, потому что она мигомъ нагрѣется. Юлія, мигомъ принеси кусокъ льду изъ погреба и новую полоскательную чашку съ водой. Ну, теперь она ушла, я о дѣлѣ: мигомъ, милый Алексѣй Ѳедоровичъ, извольте отдать мнѣ мое письмо, которое я вамъ прислала вчера, — мигомъ, потому что сейчасъ можетъ придти маменька, а я не хочу...

Со мной нѣтъ письма.

Неправда, оно съ вами. Я такъ и знала, что вы такъ отвѣтите. Оно у васъ въ этомъ карманѣ. Я такъ раскаявалась въ этой глупой шуткѣ всю ночь. Воротите-же письмо сейчасъ, отдайте!

Оно тамъ осталось.

Но вы не можете-же меня считать за дѣвочку, за маленькую-маленькую дѣвочку, послѣ моего письма съ такою глупою шуткой! Я прошу у васъ прощенія за глупую шутку, но письмо вы непремѣнно мнѣ принесите, если ужь его нѣтъ у васъ въ самомъ дѣлѣ, — сегодня-же принесите, непремѣнно, непремѣнно!

Сегодня никакъ нельзя, потому что я уйду въ монастырь и не приду къ вамъ дня два-три, четыре, можетъ быть, потому что старецъ Зосима...

Четыре дня, экой вздоръ! Послушайте, вы очень надо мной смѣялись?

Я ни капли не смѣялся.

Почему-же?

Потому что я совершенно всему повѣрилъ.

Вы меня оскорбляете!

Нисколько. Я какъ прочелъ, то тотчасъ и подумалъ, что этакъ все и будетъ, потому что я, какъ только умретъ старецъ Зосима, сейчасъ долженъ буду выйдти изъ монастыря. Затѣмъ, я буду продолжать курсъ и сдамъ экзаменъ, а какъ придетъ законный срокъ, мы и женимся. Я васъ буду любить. Хоть мнѣ и некогда было еще думать, но я подумалъ, что лучше васъ жены не найду, а мнѣ старецъ велитъ жениться...

Да вѣдь я уродъ, меня на креслахъ возятъ! засмѣялась Лиза съ зардѣвшимся на щекахъ румянцемъ.

Я васъ самъ буду въ креслѣ возить, но я увѣренъ, что вы къ тому сроку выздоровѣете.

Но вы съумасшедшій, нервно проговорила Лиза, — изъ такой шутки и вдругъ вывели такой вздоръ!.. Ахъ, вотъ и мамаша, мо/с. 195/жетъ быть, очень кстати. Мама, какъ вы всегда запоздаете, можно-ли такъ долго! Вотъ ужь Юлія и ледъ несетъ!

Ахъ, Lise, не кричи, главное — ты не кричи. У меня отъ этого крику... Чтó-жь дѣлать, коли ты сама корпію въ другое мѣсто засунула... Я искала, искала... Я подозрѣваю, что ты это нарочно сдѣлала.

Да вѣдь не могла-же я знать, что онъ придетъ съ укушеннымъ пальцемъ, а то, можетъ быть, вправду нарочно-бы сдѣлала. Ангелъ, мама, вы начинаете говорить чрезвычайно остроумныя вещи.

Пусть остроумныя, но какія чувства, Lise, на счетъ пальца Алексѣя Ѳедоровича и всего этого! Охъ, милый Алексѣй Ѳедоровичъ, меня убиваютъ не частности, не Герценштубе какой нибудь, а все вмѣстѣ, все въ цѣломъ, вотъ чего я не могу вынести.

Довольно, мама, довольно о Герценштубе, весело смѣялась Лиза, — давайте-же скорѣй корпію, мама, и воду. Это просто свинцовая примочка, Алексѣй Ѳедоровичъ, я теперь вспомнила имя, но это прекрасная примочка. Мама, вообразите себѣ, онъ съ мальчишками дорогой подрался на улицѣ, и это мальчишка ему укусилъ, ну не маленькій-ли, не маленькій-ли онъ самъ человѣкъ, и можно-ли ему, мама, послѣ этого жениться, потому что онъ, вообразите себѣ, онъ хочетъ жениться, мама. Представьте себѣ, что онъ женатъ, ну не смѣхъ-ли, не ужасно-ли это?

И Lise все смѣялась своимъ нервнымъ мелкимъ смѣшкомъ, лукаво смотря на Алешу.

Ну, какъ-же жениться, Lise, и съ какой стати это, и совсѣмъ это тебѣ не кстати... тогда какъ этотъ мальчикъ, можетъ быть, бѣшеный.

Ахъ, мама! Развѣ бываютъ бѣшеные мальчики?

Почему-жь не бываютъ, Lise, точно я глупость сказала. Вашего мальчика укусила бѣшеная собака и онъ сталъ бѣшеный мальчикъ и вотъ кого нибудь и укуситъ около себя въ свою очередь, Какъ она вамъ хорошо перевязала, Алексѣй Ѳедоровичъ, я-бы накогда такъ не съумѣла. Чувствуете вы теперь боль?

Теперь очень небольшую.

А не боитесь-ли вы воды? спросила Lise.

Ну, довольно, Lise, я, можетъ быть, въ самомъ дѣлѣ очень поспѣшно сказала про бѣшенаго мальчика, а ты ужь сейчасъ и вывела. Катерина Ивановна только что узнала, что вы пришли, Алексѣй Ѳедоровичъ, такъ и бросилась ко мнѣ, она васъ жаждетъ, жаждетъ.

Ахъ, мама! Подите одна туда, а онъ не можетъ пойдти сейчасъ, онъ слишкомъ страдаетъ.

/с. 196/ — Совсѣмъ не страдаю, я очень могу пойдти... сказалъ Алеша.

Какъ! Вы уходите? Такъ-то вы? Такъ-то вы?

Что-жь? Вѣдь я когда кончу тамъ, то опять приду и мы опять можемъ говорить сколько вамъ будетъ угодно. А мнѣ очень хотѣлось-бы видѣть поскорѣе Катерину Ивановну, потому что я во всякомъ случаѣ очень хочу какъ можно скорѣй воротиться сегодня въ монастырь.

Мама, возьмите его и скорѣе уведите. Алексѣй Ѳедоровичъ, не трудитесь заходить ко мнѣ послѣ Катерины Ивановны, а ступайте прямо въ вашъ монастырь, туда вамъ и дорога! А я спать хочу, я всю ночь не спала.

Ахъ, Lise, это только шутки съ твоей стороны, но что если-бы ты въ самомъ дѣлѣ заснула! воскликнула г-жа Хохлакова.

Я не знаю чѣмъ я... Я останусь еще минуты три, если хотите, даже пять, пробормоталъ Алеша.

Даже пять! Да уведите-же его скорѣе, мама, это монстръ!

Lise, ты съума сошла. Уйдемте, Алексѣй Ѳедоровичъ, она слишкомъ капризна сегодня, я ее раздражать боюсь. О, горе съ нервною женщиной, Алексѣй Ѳедоровичъ! А вѣдь въ самомъ дѣлѣ она, можетъ быть, при васъ спать захотѣла. Какъ это вы такъ скоро нагнали на нее сонъ, и какъ это счастливо!

Ахъ, мама, какъ вы мило стали говорить, цѣлую васъ, мамочка, за это.

И я тебя тоже, Lise. Послушайте, Алексѣй Ѳедоровичъ, таинственно и важно, быстрымъ шепотомъ заговорила г-жа Хохлакова, уходя съ Алешей, — я вамъ ничего не хочу внушать, ни подымать этой завѣсы, но вы войдете и сами увидите все, чтó тамъ происходитъ, это ужасъ, это самая фантастическая комедія: она любитъ вашего брата Ивана Ѳедоровича и увѣряетъ себя изо всѣхъ силъ, что любитъ вашего брата Дмитрія Ѳедоровича. Это ужасно! Я войду вмѣстѣ съ вами и, если не прогонятъ меня, дождусь конца.

V.
Надрывъ въ гостиной.

Но въ гостиной бесѣда уже оканчивалась; Катерина Ивановна была въ большомъ возбужденіи, хотя и имѣла видъ рѣшительный. Въ минуту когда вошли Алеша и г-жа Хохлакова, Иванъ Ѳедоровичъ вставалъ чтобъ уходить. Лицо его было нѣсколько блѣдно и Алеша съ безпокойствомъ поглядѣлъ на него. Дѣло въ томъ, что /с. 197/ тутъ для Алеши разрѣшалось теперь одно изъ его сомнѣній, одна безпокойная загадка, съ нѣкотораго времени его мучившая. Еще съ мѣсяцъ назадъ ему уже нѣсколько разъ, и съ разныхъ сторонъ, внушали, что братъ Иванъ любитъ Катерину Ивановну и, главное, дѣйствительно намѣренъ «отбить» ее у Мити. До самаго послѣдняго времени это казалось Алешѣ чудовищнымъ, хотя и безпокоило его очень. Онъ любилъ обоихъ братьевъ и страшился между ними такого соперничества. Между тѣмъ самъ Дмитрій Ѳедоровичъ вдругъ прямо объявилъ ему вчера, что даже радъ соперничеству брата Ивана и что это ему-же, Дмитрію, во многомъ поможетъ. Чему-же поможетъ? Жениться ему на Грушенькѣ? Но дѣло это считалъ Алеша отчаяннымъ и послѣднимъ. Кромѣ всего этого Алеша несомнѣнно вѣрилъ до самаго вчерашняго вечера, что Катерина Ивановна сама до страсти и упорно любитъ брата его Дмитрія, — но лишь до вчерашняго вечера вѣрилъ. Сверхъ того, ему почему-то все мерещилось, что она не можетъ любить такого, какъ Иванъ, а любитъ его брата Дмитрія, и именно такимъ какимъ онъ есть, не смотря на всю чудовищность такой любви. Вчера-же въ сценѣ съ Грушенькой ему вдругъ какъ-бы померещилось иное. Слово «надрывъ», только что произнесенное г-жой Хохлаковой, заставило его почти вздрогнуть, потому что именно въ эту ночь, полупроснувшись на разсвѣтѣ, онъ вдругъ, вѣроятно, отвѣчая своему сновидѣнію, произнесъ: «Надрывъ, надрывъ!» Снилась-же ему всю ночь вчерашняя сцена у Катерины Ивановны. Теперь вдругъ прямое и упорное увѣреніе г-жи Хохлаковой, что Катерина Ивановна любитъ брата Ивана и только сама, нарочно, изъ какой-то игры, изъ «надрыва», обманываетъ себя и сама себя мучитъ напускною любовью своею къ Дмитрію изъ какойто будто-бы благодарности, — поразило Алешу: «Да, можетъ быть, и въ самомъ дѣлѣ полная правда именно въ этихъ словахъ!» Но въ такомъ случаѣ каково-же положеніе брата Ивана? Алеша чувствовалъ какимъ-то инстинктомъ, что такому характеру, какъ Катерина Ивановна, надо было властвовать, а властвовать она могла-бы лишь надъ такимъ, какъ Дмитрій, и отнюдь не надъ такимъ, какъ Иванъ. Ибо Дмитрій только (положимъ, хоть въ долгій срокъ) могъ-бы смириться, наконецъ, предъ нею «къ своему-же счастію» (чего даже желалъ-бы Алеша), но Иванъ нѣтъ, Иванъ не могъ-бы предъ нею смириться, да и смиреніе это не дало-бы ему счастія. Такое ужь понятіе Алеша почему-то невольно составилъ себѣ объ Иванѣ. И вотъ всѣ эти колебанія и соображенія пролетѣли и мелькнули въ его умѣ въ тотъ мигъ когда онъ вступалъ теперь въ гостиную. Промелькнула и еще одна мысль, вдругъ и неудержимо: «А чтó если она и никого не любитъ, ни того, ни другаго?» Замѣчу, что Алеша какъ-бы сты/с. 198/дился такихъ своихъ мыслей и упрекалъ себя въ нихъ, когда онѣ въ послѣдній мѣсяцъ, случалось, приходили ему: «Ну чтó я понимаю въ любви и въ женщинахъ и какъ могу я заключать такія рѣшенія», съ упрекомъ себѣ думалъ онъ послѣ каждой подобной своей мысли или догадки. А между тѣмъ нельзя было не думать. Онъ понималъ инстинктомъ, что теперь, напримѣръ, въ судьбѣ двухъ братьевъ его это соперничество слишкомъ важный вопросъ и отъ котораго слишкомъ много зависитъ. «Одинъ гадъ съѣстъ другую гадину», произнесъ вчера братъ Иванъ, говоря въ раздраженіи про отца и брата Дмитрія. Стало быть, братъ Дмитрій въ глазахъ его гадъ и, можетъ быть, давно уже гадъ? Не съ тѣхъ-ли поръ какъ узналъ братъ Иванъ Катерину Ивановну? Слова эти, конечно, вырвались у Ивана вчера невольно, но тѣмъ важнѣе что невольно. Если такъ, то какой-же тутъ миръ? Не новые-ли, напротивъ, поводы къ ненависти и враждѣ въ ихъ семействѣ? А главное, кого ему, Алешѣ, жалѣть? И чтó каждому пожелать? Онъ любитъ ихъ обоихъ, но чтó каждому изъ нихъ пожелать среди такихъ страшныхъ противорѣчій? Въ этой путаницѣ можно было совсѣмъ потеряться, а сердце Алеши не могло выносить неизвѣстности, потому что характеръ любви его былъ всегда дѣятельный. Любить пассивно онъ не могъ, возлюбивъ, онъ тотчасъ-же принимался и помогать. А для этого надо было поставить цѣль, надо твердо было знать, чтó каждому изъ нихъ хорошо и нужно, а утвердившись въ вѣрности цѣли — естественно каждому изъ нихъ и помочь. Но вмѣсто твердой цѣли во всемъ была лишь неясность и путаница. «Надрывъ» произнесено теперь! Но чтó онъ могъ понять хотя-бы даже въ этомъ надрывѣ? Перваго даже слова во всей этой путаницѣ онъ не понимаетъ!

Увидавъ Алешу, Катерина Ивановна быстро и съ радостью проговорила Ивану Ѳедоровичу, уже вставшему со своего мѣста чтобъ уходить:

На минутку! Останьтесь еще на одну минуту. Я хочу услышать мнѣніе вотъ этого человѣка, которому я всѣмъ существомъ моимъ довѣряю. Катерина Осиповна, не уходите и вы, прибавила она, обращаясь къ г-жѣ Хохлаковой. Она усадила Алешу подлѣ себя, а Хохлакова сѣла напротивъ, рядомъ съ Иваномъ Ѳедоровичемъ.

Здѣсь всѣ друзья мои, всѣ, кого я имѣю въ мірѣ, милые друзья мои, горячо начала она голосомъ, въ которомъ дрожали искреннія страдальческія слезы, и сердце Алеши опять разомъ повернулось къ ней. — Вы, Алексѣй Ѳедоровичъ, вы были вчера свидѣтелемъ этого... ужаса и видѣли какова я была. Вы не видали этого, Иванъ Ѳедоровичъ, онъ видѣлъ. Чтó онъ подумалъ обо мнѣ вчера — не знаю, знаю только одно, что повторись тоже самое сего/с. 199/дня, сейчасъ, и я высказала-бы такія-же чувства какія вчера, — такія-же чувства, такія-же слова и такія-же движенія. Вы помните мои движенія, Алексѣй Ѳедоровичъ, вы сами удержали меня въ одномъ изъ нихъ... (Говоря это, она покраснѣла и глаза ея засверкали). Объявляю вамъ, Алексѣй Ѳедоровичъ, что я не могу ни съ чѣмъ примириться. Слушайте, Алексѣй Ѳедоровичъ, я даже не знаю, люблю-ли я его теперь. Онъ мнѣ сталъ жалокъ, это плохое свидѣтельство любви. Если-бъ я любила его, продолжала любить, то я, можетъ быть, не жалѣла-бы его теперь, а, напротивъ, ненавидѣла...

Голосъ ея задрожалъ и слезинки блеснули на ея рѣсницахъ. Алеша вздрогнулъ внутри себя: эта дѣвушка правдива и искренна, подумалъ онъ, — и... и она болѣе не любитъ Дмитрія!

Это такъ! Такъ! воскликнула было г-жа Хохлакова.

Подождите, милая Катерина Осиповна, я не сказала главнаго, не сказала окончательнаго, чтó рѣшила въ эту ночь. Я чувствую, что, можетъ быть, рѣшеніе мое ужасно, — для меня, но предчувствую, что я уже не перемѣню его ни за чтó, ни за чтó, во всю жизнь мою, такъ и будетъ. Мой милый, мой добрый, мой всегдашній и великодушный совѣтникъ и глубокій сердцевѣдецъ, и единственный другъ мой, какого я только имѣю въ мірѣ, Иванъ Ѳедоровичъ, одобряетъ меня во всемъ и хвалитъ мое рѣшеніе... Онъ его знаетъ.

Да, я одобряю его, тихимъ, но твердымъ голосомъ произнесъ Иванъ Ѳедоровичъ.

Но я желаю, чтобъ и Алеша (ахъ, Алексѣй Ѳедоровичъ, простите, что я васъ назвала Алешей просто), — я желаю, чтобъ и Алексѣй Ѳедоровичъ сказалъ мнѣ теперь-же, при обоихъ друзьяхъ моихъ, — права я или нѣтъ? У меня инстинктивное предчувствіе, что вы, Алеша, братъ мой милый (потому что вы братъ мой милый), восторженно проговорила она опять, схвативъ его холодную руку своею горячею рукой, — я предчувствую, что ваше рѣшеніе, ваше одобреніе, не смотря на всѣ муки мои, подастъ мнѣ спокойствіе, потому что послѣ вашихъ словъ я затихну и примирюсь, — я это предчувствую!

Я не знаю о чемъ вы спросите меня, выговорилъ съ зардѣвшимся лицомъ Алеша, — я только знаю, что я васъ люблю и желаю вамъ въ эту минуту счастья больше чѣмъ себѣ самому!... Но вѣдь я ничего не знаю въ этихъ дѣлахъ... вдругъ зачѣмъ-то поспѣшилъ онъ прибавить.

Въ этихъ дѣлахъ, Алексѣй Ѳедоровичъ, въ этихъ дѣлахъ теперь главное — честь и долгъ, и не знаю чтó еще, но нѣчто высшее, даже, можетъ быть, высшее самаго долга. Мнѣ сердце /с. 200/ сказываетъ про это непреодолимое чувство и оно непреодолимо влечетъ меня. Все, впрочемъ, въ двухъ словахъ, я уже рѣшилась: Если даже онъ и женится на той... твари (начала она торжественно), которой я никогда, никогда простить не могу, то я всетаки не оставлю его! Отъ этихъ поръ я уже никогда, никогда не оставлю его! произнесла она съ какимъ-то надрывомъ какого-то блѣднаго, вымученнаго восторга. — То есть не то, чтобъ я таскалась за нимъ, попадалась ему поминутно на глаза, мучила его — о, нѣтъ, я уѣду въ другой городъ, куда хотите, но я всю жизнь, всю жизнь мою буду слѣдить за нимъ, не уставая. Когда-же онъ станетъ съ тою несчастенъ, а это непремѣнно и сейчасъ-же будетъ, то пусть придетъ ко мнѣ и онъ встрѣтитъ друга, сестру... Только сестру, конечно, и это на вѣки такъ, но онъ убѣдится, наконецъ, что эта сестра — дѣйствительно сестра его, любящая и всю жизнь ему пожертвовавшая. Я добьюсь того, я настою на томъ, что, наконецъ, онъ узнаетъ меня и будетъ передавать мнѣ все не стыдясь! воскликнула она какъ-бы въ изступленіи. — Я буду Богомъ его, которому онъ будетъ молиться, — и это по меньшей мѣрѣ онъ долженъ мнѣ за измѣну свою и зато, чтó я перенесла чрезъ него вчера. И пусть-же онъ видитъ во всю жизнь свою, что я всю жизнь мою буду вѣрна ему и моему данному ему разъ слову, не смотря на то, что онъ былъ невѣренъ и измѣнилъ. Я буду... Я обращусь лишь въ средство къ его счастію (или какъ это сказать), въ инструментъ, въ машину для его счастія, и это на всю жизнь, на всю жизнь, и чтобъ онъ видѣлъ это впредь всю жизнь свою! Вотъ все мое рѣшеніе! Иванъ Ѳедоровичъ въ высшей степени одобряетъ меня.

Она задыхалась. Она, можетъ быть, гораздо достойнѣе, искуснѣе и натуральнѣе хотѣла-бы выразить свою мысль, но вышло слишкомъ поспѣшно и слишкомъ обнаженно. Много было молодой невыдержки, многое отзывалось лишь вчерашнимъ раздраженіемъ, потребностью погордиться, это она почувствовала сама. Лицо ея какъ-то вдругъ омрачилось, выраженіе глазъ стало нехорошо. Алеша тотчасъ-же замѣтилъ все это и въ сердцѣ его шевельнулось состраданіе. А тутъ какъ разъ подбавилъ и братъ Иванъ.

Я высказалъ только мою мысль, сказалъ онъ. — У всякой другой вышло-бы все это надломленно, вымученно, а у васъ-нѣтъ. Другая была-бы неправа, а вы правы. Я не знаю какъ это мотивировать, но я вижу, что вы искренни въ высшей степени, а потому вы и правы...

Но вѣдь это только въ эту минуту... А чтó такое эта минута? Всего лишь вчерашнее оскорбленіе, — вотъ чтó значитъ эта минута! не выдержала вдругъ г-жа Хохлакова, очевидно, не желав/с. 201/шая вмѣшиваться, но не удержавшаяся и вдругъ сказавшая очень вѣрную мысль.

Такъ, такъ, перебилъ Иванъ, съ какимъ-то вдругъ азартомъ и видимо озлясь что его перебили, — такъ, но у другой эта минута лишь вчерашнее впечатлѣніе, и только минута, а съ характеромъ Катерины Ивановны эта минута-протянется всю ея жизнь. Чтó для другихъ лишь обѣщаніе, то для нея вѣковѣчный, тяжелый, угрюмый, можетъ быть, но неустанный долгъ. И она будетъ питаться чувствомъ этого исполненнаго долга! Ваша жизнь, Катерина Ивановна, будетъ проходить теперь въ страдальческомъ созерцаніи собственныхъ чувствъ, собственнаго подвига и собственнаго горя, но впослѣдствіи страданіе это смягчится, и жизнь ваша обратится уже въ сладкое созерцаніе разъ навсегда исполненнаго твердаго и гордаго замысла, дѣйствительно въ своемъ родѣ гордаго, во всякомъ случаѣ, отчаяннаго, но побѣжденнаго вами, и это сознаніе доставитъ вамъ, наконецъ, самое полное удовлетвореніе и примиритъ васъ со всѣмъ остальнымъ...

Проговорилъ онъ это рѣшительно съ какою-то злобой, видимо нарочно, и даже, можетъ быть, не желая скрыть своего намѣренія, то есть что говоритъ нарочно и въ насмѣшку.

О, Боже, какъ это все не такъ! воскликнула опять г-жа Хохлакова.

Алексѣй Ѳедоровичъ, скажите-же вы! Мнѣ мучительно надо знать, чтó вы мнѣ скажете! воскликнула Катерина Ивановна и вдругъ залилась слезами. Алеша всталъ съ дивана.

Это ничего, ничего! съ плачемъ продолжала она, — это отъ разстройства, отъ сегодняшней ночи, но подлѣ такихъ двухъ друзей, какъ вы и братъ вашъ, я еще чувствую себя крѣпкою... потому что знаю... вы оба меня никогда не оставите.

Къ несчастью, я завтра-же, можетъ быть, долженъ уѣхать въ Москву и надолго оставить васъ... И это, къ несчастію, неизмѣнимо... проговорилъ вдругъ Иванъ Ѳедоровичъ.

Завтра, въ Москву! перекосилось вдругъ все лицо Катерины Ивановны, — но... но Боже мой, какъ это счастливо! вскричала она въ одинъ мигъ совсѣмъ измѣнившимся голосомъ, и въ одинъ мигъ прогнавъ свои слезы, такъ что и слѣда не осталось. Именно въ одинъ мигъ произошла въ ней удивительная перемѣна, чрезвычайно изумившая Алешу: вмѣсто плакавшей сейчасъ въ какомъ-то надрывѣ своего чувства бѣдной оскорбленной дѣвушки, явилась вдругъ женщина совершенно владѣющая собой и даже чѣмъ-то чрезвычайно довольная, точно вдругъ чему-то обрадовавшаяся.

О, не то счастливо, что я васъ покидаю, ужь разумѣется /с. 202/ нѣтъ, какъ-бы поправилась она вдругъ съ милою свѣтскою улыбкой. — такой другъ, какъ вы, не можетъ этого подумать; я слишкомъ, напротивъ, несчастна, что васъ лишусь (она вдругъ стремительно бросилась къ Ивану Ѳедоровичу и, схвативъ его за обѣ руки, съ горячимъ чувствомъ пожала ихъ); но вотъ чтó счастливо, это то, что вы сами, лично, въ состояніи будете передать теперь въ Москвѣ, тетушкѣ и Агашѣ, все мое положеніе, весь теперешній ужасъ мой, въ полной откровенности съ Агашей и щадя милую тетушку, такъ, какъ сами съумѣете это сдѣлать. Вы не можете себѣ представить какъ я была вчера и сегодня утромъ несчастна, недоумѣвая, какъ я напишу имъ это ужасное письмо... потому что въ письмѣ этого никакъ ни за что не передашь... Теперь-же мнѣ легко будетъ написать, потому что вы тамъ у нихъ будете на лицо и все объясните. О, какъ я рада! Но я только этому рада, опять таки повѣрьте мнѣ. Сами вы мнѣ конечно незамѣнимы... Сейчасъ-же бѣгу напишу письмо, заключила она вдругъ и даже шагнула уже, чтобы выйдти изъ комнаты.

А Алеша-то? А мнѣніе-то Алексѣя Ѳедоровича, которое вамъ такъ непремѣнно желалось выслушать? вскричала г-жа Хохлакова. Язвительная и гнѣвливая нотка прозвучала въ ея словахъ.

Я не забыла этого, пріостановилась вдругъ Катерина Ивановна, — и почему вы такъ враждебны ко мнѣ въ такую минуту, Катерина Осиповна? съ горькимъ, горячимъ упрекомъ произнесла она. — Чтó я сказала, то я и подтверждаю. Мнѣ необходимо мнѣніе его, мало того: мнѣ надо рѣшеніе его! Чтó онъ скажетъ, такъ и будетъ-вотъ до какой степени, напротивъ, я жажду вашихъ словъ, Алексѣй Ѳедоровичъ... Но чтó съ вами?

Я никогда не думалъ, я не могу этого представить! воскликнулъ вдругъ Алеша горестно.

Чего, чего?

Онъ ѣдетъ въ Москву, а вы вскрикнули, что рады — это вы нарочно вскрикнули! А потомъ тотчасъ стали объяснять, что вы не тому рады, а что, напротивъ, жалѣете, что... теряете друга, — но и это вы нарочно сыграли... какъ на театрѣ, въ комедіи сыграли!..

На театрѣ? Какъ?.. Чтó это такое? воскликнула Катерина Ивановна въ глубокомъ изумленіи, вся вспыхнувъ и нахмуривъ брови.

Да какъ ни увѣряйте его, что вамъ жалко въ немъ друга, а всетаки вы настаиваете ему въ глаза, что счастье въ томъ, что онъ уѣзжаетъ... проговорилъ какъ-то совсѣмъ уже задыхаясь Алеша. Онъ стоялъ за столомъ и не садился.

/с. 203/ — О чемъ вы, я не понимаю...

Да я и самъ не знаю... У меня вдругъ какъ будто озареніе... Я знаю, что я не хорошо это говорю, но я всетаки все скажу, продолжалъ Алеша тѣмъ-же дрожащимъ и пересѣкающимся голосомъ: — озареніе мое въ томъ, что вы брата Дмитрія, можетъ быть, совсѣмъ не любите... съ самаго начала... Да и Дмитрій, можетъ быть, не любитъ васъ тоже вовсе... съ самаго начала... а только чтитъ... Я, право, не знаю, какъ я все это теперь смѣю, но надо-же кому нибудь правду сказать... потому что никто здѣсь правды не хочетъ сказать...

Какой правды? вскричала Катерина Ивановна, и что-то истерическое зазвенѣло въ ея голосѣ.

А вотъ какой, пролепеталъ Алеша, какъ будто полетѣвъ съ крыши: — позовите сейчасъ Дмитрія — я его найду, — и пусть онъ придетъ сюда и возьметъ васъ за руку, потомъ возьметъ за руку брата Ивана и соединитъ ваши руки. Потому что вы мучаете Ивана, потому только, что его любите... а мучаете потому, что Дмитрія надрывомъ любите... въ неправду любите... потому что увѣрили себя такъ...

Алеша оборвался и замолчалъ.

Вы... вы... вы... маленькій юродивый, вотъ вы кто! съ поблѣднѣвшимъ уже лицомъ и скривившимися отъ злобы губами отрѣзала вдругъ Катерина Ивановна. Иванъ Ѳедоровичъ вдругъ засмѣялся и всталъ съ мѣста. Шляпа была въ рукахъ его.

Ты ошибся, мой добрый Алеша, проговорилъ онъ съ выраженіемъ лица, котораго никогда еще Алеша у него не видѣлъ, — съ выраженіемъ какой-то молодой искренности и сильнаго, неудержимо откровеннаго чувства: — никогда Катерина Ивановна не любила меня! Она знала все время, что я ее люблю, хоть я и никогда не говорилъ ей ни слова о моей любви, — знала, но меня не любила. Другомъ тоже я ея не былъ ни разу, ни одного дня: гордая женщина въ моей дружбѣ не нуждалась. Она держала меня при себѣ для безпрерывнаго мщенія. Она мстила мнѣ и на мнѣ за всѣ оскорбленія, которыя постоянно и всякую минуту выносила во весь этотъ срокъ отъ Дмитрія, оскорбленія съ первой встрѣчи ихъ... Потому что и самая первая встрѣча ихъ осталась у ней на сердцѣ какъ оскорбленіе. Вотъ каково ея сердце! Я все время только и дѣлалъ, что выслушивалъ о любви ея къ нему. Я теперь ѣду, но знайте, Катерина Ивановна, что вы дѣйствительно любите только его. И, по мѣрѣ оскорбленій его, все больше и больше. Вотъ это и есть вашъ надрывъ. Вы именно любите его такимъ, какимъ онъ есть, васъ оскорбляющимъ его любите. Если-бъ онъ исправился, вы его /с. 204/ тотчасъ забросили-бы и разлюбили вовсе. Но вамъ онъ нуженъ, что-бы созерцать безпрерывно вашъ подвигъ вѣрности и упрекать его въ невѣрности. И все это отъ вашей гордости. О, тутъ много приниженія и униженія, но все это отъ гордости... Я слишкомъ молодъ и слишкомъ сильно любилъ васъ. Я знаю, что это-бы не надо мнѣ вамъ говорить, что было-бы больше достоинства съ моей стороны просто выйдти отъ васъ; было-бы и не такъ для васъ оскорбительно. Но вѣдь я ѣду далеко и не пріѣду никогда. Это вѣдь на вѣки... Я не хочу сидѣть подлѣ надрыва... Впрочемъ, я уже не умѣю говорить, все сказалъ... Прощайте, Катерина Ивановна, вамъ нельзя на меня сердиться, потому что я во сто разъ болѣе васъ наказанъ: наказанъ уже тѣмъ однимъ, что никогда васъ не увижу. Прощайте. Мнѣ не надобно руки вашей. Вы слишкомъ сознательно меня мучили, чтобъ я вамъ въ эту минуту могъ простить. Потомъ прощу, а теперь не надо руки.

Den Dank, Dame, begehr ich nicht,

прибавилъ онъ съ искривленною улыбкой, доказавъ, впрочемъ, совершенно неожиданно, что и онъ можетъ читать Шиллера до заучиванія наизусть, чему прежде не повѣрилъ-бы Алеша. Онъ вышелъ изъ комнаты, даже не простившись и съ хозяйкой, г-жой Хохлаковой. Алеша всплеснулъ руками.

Иванъ, крикнулъ онъ ему, какъ потерянный вслѣдъ, — воротись, Иванъ! Нѣтъ, нѣтъ, онъ теперь ни за чтó не воротится! воскликнулъ онъ опять въ горестномъ озареніи, — но это я, я виноватъ, я началъ! Иванъ говорилъ злобно, нехорошо. Несправедливо и злобно... Онъ долженъ опять придти сюда, воротиться, воротиться... Алеша восклицалъ, какъ полоумный.

Катерина Ивановна вдругъ вышла въ другую комнату.

Вы ничего не надѣлали, вы дѣйствовали прелестно, какъ ангелъ, — быстро и восторженно зашептала горестному Алешѣ г-жа Хохлакова. — Я употреблю всѣ усилія, чтобъ Иванъ Ѳедоровичъ не уѣхалъ...

Радость сіяла на ея лицѣ къ величайшему огорченію Алеши; но Катерина Ивановна вдругъ вернулась. Въ рукахъ ея были два радужные кредитные билета.

Я имѣю къ вамъ одну большую просьбу, Алексѣй Ѳедоровичъ, начала она, прямо обращаясь къ Алешѣ, повидимому, спокойнымъ и ровнымъ голосомъ, точно и въ самомъ дѣлѣ ничего сейчасъ не случилось. — Недѣлю, — да, кажется, недѣлю назадъ, — Дмитрій Ѳедоровичъ сдѣлалъ одинъ горячій и несправедливый поступокъ, очень безобразный. Тутъ есть одно нехорошее мѣсто, одинъ /с. 205/ трактиръ. Въ немъ онъ встрѣтилъ этого отставнаго офицера, штабсъ-кипитана этого, котораго вашъ батюшка употреблялъ по какимъ-то своимъ дѣламъ. Разсердившись почему-то на этого штабсъ-капитана, Дмитрій Ѳедоровичъ схватилъ его за бороду и при всѣхъ вывелъ въ этомъ унизительномъ видѣ на улицу, и на улицѣ еще долго велъ, и, говорятъ, что мальчикъ, сынъ этого штабсъ-капитана, который учится въ здѣшнемъ училищѣ, еще ребенокъ, увидавъ это, бѣжалъ все подлѣ и плакалъ вслухъ и просилъ за отца и бросался ко всѣмъ и просилъ, чтобы защитили, а всѣ смѣялись. Простите, Алексѣй Ѳедоровичъ, я не могу вспомнить безъ негодованія этого позорнаго его поступка... одного изъ такихъ поступковъ, на которые можетъ рѣшиться только одинъ Дмитрій Ѳедоровичъ въ своемъ гнѣвѣ... и въ страстяхъ своихъ! Я и разсказать этого не могу, не въ состояніи... Я сбиваюсь въ словахъ. Я справлялась объ этомъ обиженномъ и узнала, что онъ очень бѣдный человѣкъ. Фамилія его Снѣгиревъ. Онъ за что-то провинился на службѣ, его выключили, я не умѣю вамъ это разсказать, и теперь онъ съ своимъ семействомъ, съ несчастнымъ семействомъ больныхъ дѣтей и жены, съумасшедшей, кажется, впалъ въ страшную нищету. Онъ уже давно здѣсь въ городѣ, онъ что-то дѣлаетъ, писаремъ гдѣ-то былъ, а ему вдругъ теперь ничего не платятъ. Я бросила взглядъ на васъ... то есть я думала, — я не знаю, я какъ-то путаюсь, — видите, я хотѣла васъ просить, Алексѣй Ѳедоровичъ, — добрѣйшій мой Алексѣй Ѳедоровичъ, сходить къ нему, отыскать предлогъ, войдти къ нимъ, то есть къ этому штабсъ-капитану, — о, Боже! какъ я сбиваюсь, — и деликатно, осторожно, — именно какъ только вы одинъ съумѣете сдѣлать (Алеша вдругъ покраснѣлъ) — съумѣть отдать ему это вспоможеніе, вотъ, двѣсти рублей. Онъ навѣрно приметъ... то есть уговорить его принять... Или нѣтъ, какъ это? Видите-ли, это не то, что плата ему за примиреніе, чтобъ онъ не жаловался (потому что онъ, кажется, хотѣлъ жаловаться), а просто сочувствіе, желаніе помочь, отъ меня, отъ меня, отъ невѣсты Дмитрія Ѳедоровича, а не отъ него самого... Однимъ словомъ, вы съумѣете... Я-бы сама поѣхала, но вы съумѣете гораздо лучше меня. Онъ живетъ въ Озерной улицѣ, въ домѣ мѣщанки Калмыковой... Ради Бога, Алексѣй Ѳедоровичъ, сдѣлайте мнѣ это, а теперь... теперь я нѣсколько... устала. До свиданія...

Она вдругъ такъ быстро повернулась и скрылась опять за портьеру, что Алеша не успѣлъ и слова сказать, — а ему хотѣлось сказать. Ему хотѣлось просить прощенія, обвинить себя, — ну, что нибудь сказать, потому что сердце его было полно, и выйдти изъ комнаты онъ рѣшительно не хотѣлъ безъ этого. Но г-жа Хохла/с. 206/кова схватила его за руку и вывела сама. Въ прихожей она опять остановила его, какъ и давеча.

Гордая, себя боретъ, но добрая, прелестная, великодушная! — полушепотомъ восклицала г-жа Хохлакова. — О, какъ я ее люблю, особенно иногда, и какъ я всему, всему теперь вновь опять рада! Милый Алексѣй Ѳедоровичъ, вы вѣдь не знали этого: знайте-же, что мы всѣ, всѣ — я, обѣ ея тетки, — ну всѣ, даже Lise, вотъ уже цѣлый мѣсяцъ какъ мы только того и желаемъ, и молимъ, чтобъ она разошлась съ вашимъ любимцемъ Дмитріемъ Ѳедоровичемъ, который ее знать не хочетъ и нисколько не любитъ, и вышла-бы за Ивана Ѳедоровича, образованнаго и превосходнаго молодаго человѣка, который ее любитъ больше всего на свѣтѣ. Мы вѣдь цѣлый заговоръ тутъ составили, и я даже, можетъ быть, не уѣзжаю лишь изъ-за этого...

Но вѣдь она-же плакала, опять оскорбленная! вскричалъ Алеша.

Не вѣрьте слезамъ женщины, Алексѣй Ѳедоровичъ, — я всегда противъ женщинъ въ этомъ случаѣ, я за мужчинъ.

Мама, вы его портите и губите, послышался тоненькій голосокъ Lise изъ-за двери.

Нѣтъ, это я всему причиной, я ужасно виноватъ! повторялъ неутѣшный Алеша въ порывѣ мучительнаго стыда за свою выходку и даже закрывая руками лицо отъ стыда.

Напротивъ, вы поступили какъ ангелъ, какъ ангелъ, я это тысячи тысячъ разъ повторить готова.

Мама, почему онъ поступилъ какъ ангелъ, послышался опять голосокъ Lise.

Мнѣ вдругъ почему-то вообразилось, на все это глядя, продолжалъ Алеша, какъ-бы и не слыхавъ Лизы, — что она любитъ Ивана, вотъ я и сказалъ эту глупость... и чтó теперь будетъ!

Да съ кѣмъ, съ кѣмъ? воскликнула Lise,-мама, вы вѣрно хотите умертвить меня. Я васъ спрашиваю — вы мнѣ не отвѣчаете.

Въ эту минуту вбѣжала горничная.

Съ Катериной Ивановной худо... Онѣ плачутъ... истерика, бьются.

Чтó такое, закричала Lise, уже тревожнымъ голосомъ. — Мама, это со мной будетъ истерика, а не съ ней!

Lise, ради Бога не кричи, не убивай меня. Ты еще въ такихъ лѣтахъ, что тебѣ нельзя всего знать, чтó большіе знаютъ, прибѣгу все разскажу, чтó можно тебѣ сообщить. О, Боже мой! Я бѣгу, бѣгу... Истерика-это добрый знакъ, Алексѣй Ѳедоровичъ, это превосходно, что съ ней истерика. Это именно такъ и надо. Я въ этомъ случаѣ /с. 207/ всегда противъ женщинъ, противъ всѣхъ этихъ истерикъ и женскихъ слезъ. Юлія, бѣги и скажи, что я лечу. А что Иванъ Ѳедоровичъ такъ вышелъ, такъ она сама виновата. Но онъ не уѣдетъ. Lise, ради Бога не кричи! Ахъ да, ты не кричишь, это я кричу, прости свою мамашу, но я въ восторгѣ, въ восторгѣ, въ восторгѣ! А замѣтили вы, Алексѣй Ѳедоровичъ, какимъ молодымъ, молодымъ человѣкомъ Иванъ Ѳедоровичъ давеча вышелъ, сказалъ это все и вышелъ! Я думала, онъ такой ученый, академикъ, а онъ вдругъ такъ горячогорячо, откровенно и молодо, неопытно и молодо, и такъ это все прекрасно, прекрасно, точно вы... И этотъ стишокъ нѣмецкій сказалъ, ну, точно какъ вы! Но бѣгу, бѣгу. Алексѣй Ѳедоровичъ, спѣшите скорѣй по этому порученію и поскорѣй вернитесь. Lise, не надобно-ли тебѣ чего? Ради Бога не задерживай ни минуты Алексѣя Ѳедоровича, онъ сейчасъ къ тебѣ вернется.

Г-жа Хохлакова, наконецъ, убѣжала. Алеша, прежде чѣмъ идти, хотѣлъ было отворить дверь къ Lise.

Ни за чтó! вскричала Lise, — теперь ужь ни за чтó! Говорите такъ, сквозь дверь. За чтó вы въ ангелы попали? Я только это одно и хочу знать.

За ужасную глупость, Lise! Прощайте!

Не смѣйте такъ уходить! вскричала было Lise.

Lise, у меня серіозное горе! Я сейчасъ ворочусь, но у меня большое-большое горе!

И онъ выбѣжалъ изъ комнаты.

VI.
Надрывъ въ избѣ.

У него было дѣйствительно серіозное горе, изъ такихъ, какія онъ доселѣ рѣдко испытывалъ. Онъ выскочилъ и «наглупилъ», — и въ какомъ-же дѣлѣ: въ любовныхъ чувствахъ! «Но чтó я въ этомъ понимаю, чтó я въ этихъ дѣлахъ разбирать могу?» въ сотый разъ повторялъ онъ про себя, краснѣя, — «охъ, стыдъ-бы ничего, стыдъ только должное мнѣ наказаніе, — бѣда въ томъ, что несомнѣнно теперь я буду причиною новыхъ несчастій... А старецъ посылалъ меня чтобы примирить и соединить. Такъ-ли соединяютъ?» Тутъ онъ вдругъ опять припомнилъ, какъ онъ «соединилъ руки» и страшно стыдно стало ему опять. «Хоть я сдѣлалъ это все и искренно, но впередъ надо быть умнѣе», заключилъ онъ вдругъ и даже не улыбнулся своему заключенію.

/с. 208/ Порученіе Катерины Ивановны было дано въ Озерную улицу, а братъ Дмитрій жилъ какъ разъ тутъ по дорогѣ, недалеко отъ Озерной улицы въ переулкѣ. Алеша рѣшилъ зайдти къ нему во всякомъ случаѣ прежде чѣмъ къ штабсъ-капитану, хоть и предчувствовалъ, что не застанетъ брата. Онъ подозрѣвалъ, что тотъ, можетъ быть, какъ нибудь нарочно будетъ прятаться отъ него теперь, — но во чтó-бы то ни стало надо было его розыскать. Время-же уходило: мысль объ отходившемъ старцѣ ни на минуту, ни на секунду не оставляла его съ того часа какъ онъ вышелъ изъ монастыря.

Въ порученіи Катерины Ивановны промелькнуло одно обстоятельство чрезвычайно тоже его заинтересовавшее: когда Катерина Ивановна упомянула о маленькомъ мальчикѣ, школьникѣ, сынѣ того штабсъ-капитана, который бѣжалъ, плача въ голосъ, подлѣ отца, — то у Алеши, и тогда уже вдругъ мелькнула мысль, что этотъ мальчикъ есть навѣрное тотъ давешній школьникъ, укусившій его за палецъ, когда онъ, Алеша, допрашивалъ его чѣмъ онъ его обидѣлъ. Теперь ужь Алеша былъ почти увѣренъ въ этомъ, самъ не зная еще почему. Такимъ образомъ, увлекшись посторонними соображеніями, онъ развлекся и рѣшилъ не «думать» о сейчасъ надѣланной имъ «бѣдѣ», не мучить себя раскаяніемъ, а дѣлать дѣло, а тамъ чтó будетъ, то и выйдетъ. На этой мысли онъ окончательно ободрился. Кстати, завернувъ въ переулокъ къ брату Дмитрію и чувствуя голодъ, онъ вынулъ изъ кармана взятую у отца булку и съѣлъ дорогой. Это подкрѣпило его силы.

Дмитрія дома не оказалось. Хозяева домишка — старикъ столяръ, его сынъ и старушка жена его — даже подозрительно посмотрѣли на Алешу. «Ужь третій день какъ не ночуетъ, можетъ, куда и выбылъ», отвѣтилъ старикъ на усиленные вопросы Алеши. Алеша понялъ, что онъ отвѣчаетъ по данной инструкціи. На вопросъ его: «Не у Грушеньки-ли онъ, и не у Ѳомы-ли опять прячется» (Алеша нарочно пустилъ въ ходъ эти откровенности), всѣ хозяева даже пугливо на него посмотрѣли. «Любятъ его, стало быть, руку его держатъ», подумалъ Алеша, «это хорошо».

Наконецъ, онъ розыскалъ въ Озерной улицѣ домъ мѣщанки Калмыковой, ветхій домишко, перекосившійся, всего въ три окна на улицу, съ грязнымъ дворомъ, посреди котораго уединенно стояла корова. Входъ былъ со двора въ сѣни-налѣво изъ сѣней жила старая хозяйка со старухою дочерью и, кажется, обѣ глухія. На вопросъ его о штабсъ-капитанѣ, нѣсколько разъ повторенный, одна изъ нихъ, понявъ, наконецъ, что спрашиваютъ жильцовъ, ткнула ему пальцемъ чрезъ сѣни, указывая на дверь въ чистую избу. Квартира штабсъ-кипитана дѣйствительно оказалась только простою избой. Алеша /с. 209/ взялся было рукой за желѣзную скобку, чтобъ отворить дверь, какъ вдругъ необыкновенная тишина за дверями поразила его. Онъ зналъ, однако, со словъ Катерины Ивановны, что отставной штабсъ-капитанъ человѣкъ семейный: «Или спятъ всѣ они, или, можетъ быть, услыхали, что я пришелъ и ждутъ пока я отворю; лучше я сперва постучусь къ нимъ», — и онъ постучалъ. Отвѣтъ послышался, но не сейчасъ, а секундъ даже, можетъ быть, десять спустя.

Кто таковъ! прокричалъ кто-то громкимъ и усиленно сердитымъ голосомъ.

Алеша отворилъ тогда дверь, и шагнулъ чрезъ порогъ. Онъ очутился въ избѣ, хотя и довольно просторной, но чрезвычайно загроможденной и людьми, и всякимъ домашнимъ скарбомъ. Налѣво была большая русская печь. Отъ печи къ лѣвому окну чрезъ всю комнату была протянута веревка, на которой было развѣшено разное тряпье. По обѣимъ стѣнамъ налѣво и направо помѣщалось по кровати, покрытыхъ вязаными одѣялами. На одной изъ нихъ, на лѣвой, была воздвигнута горка изъ четырехъ ситцевыхъ подушекъ, одна другой меньше. На другой-же кровати справа виднѣлась лишь одна очень маленькая подушечка. Далѣе въ переднемъ углу было небольшое мѣсто, отгороженное занавѣской или простыней, тоже перекинутою чрезъ веревку, протянутую поперегъ угла. За этою занавѣской тоже примѣчалась сбоку устроенная на лавкѣ и на приставленномъ къ ней стулѣ постель. Простой деревянный, четырехъугольный мужицкій столъ былъ отодвинутъ изъ передняго угла къ серединному окошку. Всѣ три окна, каждое въ четыре мелкія, зеленыя заплеснѣвшія стекла, были очень тусклы и на-глухо заперты, такъ что въ комнатѣ было довольно душно и не такъ свѣтло. На столѣ стояла сковорода съ остатками глазной яичницы, лежалъ надъѣденный ломоть хлѣба и сверхъ того находился полуштофъ со слабыми остатками земныхъ благъ лишь на донушкѣ. Возлѣ лѣвой кровати на стулѣ помѣщалась женщина, похожая на даму, одѣтая въ ситцевое платье. Она была очень худа лицомъ, желтая; чрезвычайно впалыя щеки ея свидѣтельствовали съ перваго раза о ея болѣзненномъ состояніи. Но всего болѣе поразилъ Алешу взглядъ бѣдной дамы, — взглядъ чрезвычайно вопросительный и въ тоже время ужасно надменный. И до тѣхъ поръ пока дама не заговорила сама и пока объяснялся Алеша съ хозяиномъ, она все время также надменно и вопросительно переводила свои большіе каріе глаза съ одного говорившаго на другаго. Подлѣ этой дамы, у лѣваго окошка, стояла молодая дѣвушка съ довольно некрасивымъ лицомъ, съ рыженькими жиденькими волосами, бѣдно, хотя и весьма опрятно, одѣтая. Она брезгливо осмотрѣла вошедшаго Алешу. Направо, тоже у постели, /с. 210/ сидѣло и еще одно женское существо. Это было очень жалкое созданіе, молодая тоже дѣвушка, лѣтъ двадцати, но горбатая и безногая, съ отсохшими, какъ сказали потомъ Алешѣ, ногами. Костыли ея стояли подлѣ, въ углу, между кроватью и стѣной. Замѣчательно прекрасные и добрые глаза бѣдной дѣвушки съ какою-то спокойною кротостью поглядѣли на Алешу. За столомъ, кончая яичницу, сидѣлъ господинъ лѣтъ сорока пяти, невысокаго роста, сухощавый, слабаго сложенія, рыжеватый, съ рыженькою рѣдкою бородкой, весьма похожею на растрепанную мочалку (это сравненіе и особенно слово «мочалка» такъ и сверкнули почему-то съ перваго-же взгляда въ умѣ Алеши, онъ это потомъ припомнилъ). Очевидно, этотъ самый господинъ и крикнулъ изъ за двери: «кто таковъ!» такъ какъ другаго мужчины въ комнатѣ не было. Но когда Алеша вошелъ, онъ словно сорвался со скамьи, на которой сидѣлъ за столомъ, и, наскоро обтираясь дырявою салфеткой, подлетѣлъ къ Алешѣ.

Монахъ на монастырь проситъ, зналъ къ кому придти! громко между тѣмъ проговорила стоявшая въ лѣвомъ углу дѣвица. Но господинъ подбѣжавшій къ Алешѣ мигомъ повернулся къ ней на каблукахъ, и взволнованнымъ, срывающимся какимъ-то голосомъ ей отвѣтилъ:

Нѣтъ-съ, Варвара Николавна, это не то-съ, не угадали-съ! Позвольте спросить въ свою очередь, вдругъ опять повернулся онъ къ Алешѣ, — чтó побудило васъ-съ посѣтить... эти нѣдра-съ?

Алеша внимательно смотрѣлъ на него, онъ въ первый разъ этого человѣка видѣлъ. Было въ немъ что-то угловатое, спѣшащее и раздражительное. Хотя онъ, очевидно, сейчасъ выпилъ, но пьянъ не былъ. Лицо его изображало какую-то крайнюю наглость и въ тоже время, — странно это было, — видимую трусость. Онъ похожъ былъ на человѣка долгое время подчинявшагося и натерпѣвшагося, но который-бы вдругъ вскочилъ и захотѣлъ заявить себя. Или, еще лучше, на человѣка, которому ужасно-бы хотѣлось васъ ударить, но который ужасно боится, что вы его ударите. Въ рѣчахъ его и въ интонаціи довольно пронзительнаго голоса слышался какой-то юродливый юморъ, то злой, то робѣющій, не выдерживающій тона и срывающійся. Вопросъ о «нѣдрахъ» задалъ онъ какъ-бы весь дрожа, выпучивъ глаза и подскочивъ къ Алешѣ до того въ упоръ, что тотъ машинально сдѣлалъ шагъ назадъ. Одѣтъ былъ этотъ господинъ въ темное, весьма плохое, какое-то нанковое пальто, заштопанное и въ пятнахъ. Панталоны на немъ были чрезвычайно какія-то свѣтлыя, такія, что никто давно и не носитъ, клѣтчатыя и изъ очень тоненькой какой-то матеріи, смятыя снизу и сбившіяся оттого наверхъ, точно онъ изъ нихъ какъ маленькій мальчикъ выросъ.

/с. 211/ — Я... Алексѣй Карамазовъ... проговорилъ было въ отвѣтъ Алеша.

Отмѣнно умѣю понимать-съ, тотчасъ-же отрѣзалъ господинъ, давая знать, что ему и безъ того извѣстно, кто онъ такой. — Штабсъ я капитанъ-съ Снѣгиревъ-съ, въ свою очередь, но все-же желательно узнать, чтó именно побудило...

Да я такъ только зашелъ. Мнѣ въ сущности отъ себя хотѣлось-бы вамъ сказать одно слово... Если только позволите...

Въ такомъ случаѣ вотъ и стулъ-съ, извольте взять мѣсто-съ. Это въ древнихъ комедіяхъ говорили: «извольте взять мѣсто... и штабсъ-капитанъ быстрымъ жестомъ схватилъ порожній стулъ (простой мужицкій, весь деревянный и ничѣмъ не обитый) и поставилъ его чуть не по срединѣ комнаты; затѣмъ, схвативъ другой такой-же стулъ для себя, сѣлъ напротивъ Алеши, по прежнему къ нему въ упоръ и такъ, что колѣни ихъ почти соприкасались вмѣстѣ.

Николай Ильичъ Снѣгиревъ-съ, русской пѣхоты бывшій штабсъ-капитанъ-съ, хоть и посрамленный своими пороками, но все-же штабсъ-капитанъ. Скорѣе-бы надо сказать: штабсъ-капитанъ Словоерсовъ, а не Снѣгиревъ, ибо лишь со второй половины жизни сталъ говорить словоерсами. Слово-еръ-съ пріобрѣтается въ униженіи.

Это такъ точно, усмѣхнулся Алеша, — только невольно пріобрѣтается или нарочно?

Видитъ Богъ, невольно. Все не говорилъ, цѣлую жизнь не говорилъ словоерсами, вдругъ упалъ и всталъ съ словоерсами. Это дѣлается высшею силой. Вижу, что интересуетесь современными вопросами. Чѣмъ, однако, могъ возбудить столь любопытства, ибо живу въ обстановкѣ невозможной для гостепріимства.

Я пришелъ... по тому самому дѣлу...

По тому самому дѣлу? нетерпѣливо перервалъ штабсъ-капитанъ.

По поводу той встрѣчи вашей съ братомъ моимъ Дмитріемъ Ѳедоровичемъ, неловко отрѣзалъ Алеша.

Какой-же это встрѣчи-съ? Это ужь не той-ли самой-съ? Значитъ, на счетъ мочалки, банной мочалки? надвинулся онъ вдругъ такъ, что въ этотъ разъ положительно стукнулся колѣнками въ Алешу. Губы его какъ-то особенно сжались въ ниточку.

Какая это мочалка? пробормоталъ Алеша.

Это онъ на меня тебѣ, папа, жаловаться пришелъ! крикнулъ знакомый уже Алешѣ голосокъ давешняго мальчика, изъ за занавѣски въ углу. — Это я ему давеча палецъ укусилъ! Занавѣска отдернулась, и Алеша увидѣлъ давешняго врага своего, въ /с. 212/ углу, подъ образами, на прилаженной на лавкѣ и на стулѣ постелькѣ. Мальчикъ лежалъ накрытый своимъ пальтишкомъ и еще старенькимъ ватнымъ одѣяльцемъ. Очевидно, былъ нездоровъ и, судя по горящимъ глазамъ, въ лихорадочномъ жару. Онъ безстрашно, не по давешнему, глядѣлъ теперь на Алешу: «Дома, дескать, теперь не достанешь».

Какой такой палецъ укусилъ? привскочилъ со стула штабсъ-капитанъ. — Это вамъ онъ палецъ укусилъ-съ?

Да, мнѣ. Давеча онъ на улицѣ съ мальчиками камнями перебрасывался; они въ него шестеро кидаютъ, а онъ одинъ. Я подошелъ къ нему, а онъ и въ меня камень бросилъ, потомъ другой мнѣ въ голову. Я спросилъ: чтó я ему сдѣлалъ? Онъ вдругъ бросился и больно укусилъ мнѣ палецъ, не знаю за чтó.

Сейчасъ высѣку-съ! Сею минутой высѣку-съ, совсѣмъ уже вскочилъ со стула штабсъ-капитанъ.

Да я вѣдь вовсе не жалуюсь, я только разсказалъ... — Я вовсе не хочу чтобы вы его высѣкли. Да онъ, кажется, теперь и болѣнъ...

А вы думали я высѣку-съ? Что я Илюшечку возьму да сейчасъ и высѣку предъ вами для вашего полнаго удовлетворенія? Скоро вамъ это надо-съ? проговорилъ штабсъ-капитанъ, вдругъ повернувшись къ Алешѣ съ такимъ жестомъ какъ будто хотѣлъ на него броситься. — Жалѣю, сударь, о вашемъ пальчикѣ, но не хотите-ли я, прежде чѣмъ Илюшечку сѣчь, свои четыре пальца, сейчасъ-же на вашихъ глазахъ, для вашего справедливаго удовлетворенія, вотъ этимъ самымъ ножомъ оттяпаю. Четырехъ-то пальцевъ я думаю вамъ будетъ довольно-съ, для утоленія жажды мщенія-съ, пятаго не потребуете?.. Онъ вдругъ остановился и какъ-бы задохся. Каждая черточка на его лицѣ ходила и дергалась, глядѣлъ-же съ чрезвычайнымъ вызовомъ. Онъ былъ какъ-бы въ изступленіи.

Я, кажется, теперь все понялъ, тихо и грустно отвѣтилъ Алеша, продолжая сидѣть. — Значитъ, вашъ мальчикъ — добрый мальчикъ, любитъ отца и бросился на меня, какъ на брата вашего обидчика... Это я теперь понимаю, повторилъ онъ, раздумывая. — Но братъ мой Дмитрій Ѳедоровичъ раскаявается въ своемъ поступкѣ, я знаю это, и если только ему возможно будетъ придти къ вамъ, или всего лучше свидѣться съ вами опять въ томъ самомъ мѣстѣ, то онъ попроситъ у васъ при всѣхъ прощенія... если вы пожелаете.

То есть вырвалъ бороденку и попросилъ извиненія... Все дескать закончилъ и удовлетворилъ, такъ-ли-съ?

О, нѣтъ, напротивъ, онъ сдѣлаетъ все чтó вамъ будетъ угодно и какъ вамъ будетъ угодно!

/с. 213/ — Такъ что если-бъ я попросилъ его свѣтлость стать на колѣнки предо мной въ этомъ самомъ трактирѣ-съ, — «Столичный городъ» ему наименованіе, — или на площади-съ, такъ онъ и сталъ-бы?

Да, онъ станетъ и на колѣни.

Пронзили-съ. Прослезили меня и пронзили-съ. Слишкомъ наклоненъ чувствовать великодушіе вашего братца. Позвольте-же отрекомендоваться вполнѣ: моя семья, мои двѣ дочери и мой сынъ, — мой пометъ-съ. Умру я, кто-то ихъ возлюбитъ-съ? А пока живу я, кто-то меня, скверненькаго, кромѣ нихъ возлюбитъ? Великое это дѣло устроилъ Господь для каждаго человѣка въ моемъ родѣ-съ. Ибо надобно чтобъ и человѣка въ моемъ родѣ могъ хоть кто нибудь возлюбить-съ...

Ахъ, это совершенная правда! воскликнулъ Алеша.

Да полноте, наконецъ, паясничать, какой нибудь дуракъ придетъ, а вы срамите! вскрикнула неожиданно дѣвушка у окна, обращаясь къ отцу съ брезгливою и презрительною миной.

Повремените немного, Варвара Николавна, позвольте выдержать направленіе, крикнулъ ей отецъ хотя и повелительнымъ тономъ, но однако весьма одобрительно смотря на нее. — Это ужь у насъ такой характеръ-съ, повернулся онъ опять къ Алешѣ.

«И ничего во всей природѣ
Благословить онъ не хотѣлъ».

То есть надо-бы въ женскомъ родѣ: благословить она не хотѣла-съ. Но теперь позвольте васъ представить и моей супругѣ: вотъ-съ Арина Петровна, дама безъ ногъ-съ, лѣтъ сорока трехъ, ноги ходятъ да немножко-съ. Изъ простыхъ-съ. Арина Петровна, разгладьте черты ваши: вотъ Алексѣй Ѳедоровичъ Карамазовъ. Встаньте, Алексѣй Ѳедоровичъ, — онъ взялъ его за руку и съ силой, которой даже нельзя было ожидать отъ него, вдругъ его приподнялъ: — вы дамѣ представляетесь, надо встать-съ... Не тотъ-съ Карамазовъ, маменька, который... гм! и такъ далѣе, а братъ его, блистающій смиренными добродѣтелями. Позвольте, Арина Петровна, позвольте, маменька, позвольте вашу ручку предварительно поцѣловать.

И онъ почтительно, нѣжно даже поцѣловалъ у супруги ручку. Дѣвица у окна съ негодованіемъ повернулась къ сценѣ спиной, надменно вопросительное лицо супруги вдругъ выразило необыкновенную ласковость.

Здравствуйте, садитесь, г. Черномазовъ, проговорила она.

Карамазовъ, маменька, Карамазовъ (мы изъ простыхъ-съ), подшепнулъ онъ снова.

Ну Карамазовъ или какъ тамъ, а я всегда Черномазовъ... /с. 214/ Садитесь-же, и зачѣмъ онъ васъ поднялъ? Дама безъ ногъ, онъ говоритъ, ноги-то есть, да распухли какъ ведра, а сама я высохла. Прежде-то я куды была толстая, а теперь вонъ словно иглу проглотила...

Мы изъ простыхъ-съ, изъ простыхъ-съ, подсказалъ еще разъ капитанъ.

Папа, ахъ, папа! проговорила вдругъ горбатая дѣвушка, доселѣ молчавшая на своемъ стулѣ и вдругъ закрыла глаза платкомъ.

Шутъ! брякнула дѣвица у окна.

Видите у насъ какія извѣстія, разставила руки мамаша, указывая на дочерей, — точно облака идутъ; пройдутъ облака и опять наша музыка. Прежде, когда мы военными были, къ намъ много приходило такихъ гостей. Я, батюшка, это къ дѣлу не приравниваю. Кто любитъ кого, тотъ и люби того. Дьяконица тогда приходитъ и говоритъ: Александръ Александровичъ превосходнѣйшей души человѣкъ, а Настасья, говоритъ, Петровна это исчадіе ада. Ну отвѣчаю это, какъ кто кого обожаетъ, а ты и мала куча да вонюча. — А тебя, говоритъ, надо въ повиновеніи держать. — Ахъ ты, черная ты, говорю ей, шпага, ну и кого ты учить пришла? — Я, говоритъ она, воздухъ чистый впускаю, а ты нечистый. — А спроси, отвѣчаю ей, всѣхъ господъ офицеровъ, нечистый-ли во мнѣ воздухъ, али другой какой? И такъ это у меня съ того самаго времени на душѣ сидитъ, что, намеднись, сижу я вотъ здѣсь какъ теперь и вижу тотъ самый генералъ вошелъ, чтó на Святую сюда пріѣзжалъ: что, говорю ему, ваше превосходительство, можно-ли благородной дамѣ воздухъ свободный впускать? — Да, отвѣчаетъ, надо-бы у васъ форточку, али дверь отворить, потому самому, что у васъ воздухъ не свѣжій. Ну и всѣ-то такъ! А и что имъ мой воздухъ дался? Отъ мертвыхъ и того хуже пахнетъ. Я, говорю, воздуху вашего не порчу, а башмаки закажу и уйду. Батюшки, голубчики, не попрекайте мать родную! Николай Ильичъ, батюшка, я-ль тебѣ не угодила, только вѣдь у меня и есть что Илюшечка изъ класса придетъ и любитъ. Вчера яблочко принесъ. Простите, батюшки, простите, голубчики, мать родную, простите меня совсѣмъ одинокую, а и чего вамъ мой воздухъ противенъ сталъ!

И бѣдная помѣшанная вдругъ разрыдалась, слезы брызнули ручьемъ. Штабсъ-капитанъ стремительно подскочилъ къ ней.

Маменька, маменька, голубчикъ, полно, полно! Не одинокая ты. Всѣ-то тебя любятъ, всѣ обожаютъ! и онъ началъ опять цѣловать у нея обѣ руки и нѣжно сталъ гладить по ея лицу своими ладонями; схвативъ-же салфетку, началъ вдругъ обтирать съ лица /с. 215/ ея слезы. Алешѣ показалось даже, что у него и у самого засверкали слезы. — Ну-съ, видѣли-съ? Слышали-съ? какъ-то вдругъ яростно обернулся онъ къ нему, показывая рукой на бѣдную слабоумную.

Вижу и слышу, пробормоталъ Алеша.

Папа, папа! Неужели ты съ нимъ... Брось ты его, папа! крикнулъ вдругъ мальчикъ, привставъ на своей постелькѣ и горящимъ взглядомъ смотря на отца.

Да полноте вы, наконецъ, паясничать, ваши выверты глупые показывать, которые ни къ чему никогда не ведутъ!... совсѣмъ уже озлившись крикнула все изъ того угла Варвара Николаевна, даже ногой топнула.

Совершенно справедливо на этотъ разъ изволите изъ себя выходить, Варвара Николавна, и я васъ стремительно удовлетворю. Ну-съ, шапочку вашу надѣньте, Алексѣй Ѳедоровичъ, а я вотъ картузъ возьму — и пойдемте-съ. Надобно вамъ одно серіозное словечко сказать, только внѣ этихъ стѣнъ. Эта вотъ сидящая дѣвица — это дочка моя-съ, Нина Николаевна-съ, забылъ я вамъ ее представить, — ангелъ Божій во плоти... къ смертнымъ слетѣвшій... если можете только это понять...

Весь вѣдь такъ и сотрясается, словно судорогой его сводитъ, продолжала въ негодованіи Варвара Николаевна.

А эта вотъ чтó теперь на меня ножкой топаетъ и паяцомъ меня давеча обличила, — это тоже ангелъ Божій во плоти-съ, и справедливо меня обозвала-съ. Пойдемте-же, Алексѣй Ѳедоровичъ, покончить надо-съ...

И схвативъ Алешу за руку, онъ вывелъ его изъ комнаты прямо на улицу.

VII.
И на чистомъ воздухѣ.

Воздухъ чистый-съ, а въ хоромахъ-то у меня и впрямь не свѣжо, во всѣхъ даже смыслахъ. Пройдемте, сударь, шажкомъ. Очень-бы хотѣлось мнѣ васъ заинтересовать-съ.

Я и самъ къ вамъ имѣю одно чрезвычайное дѣло... замѣтилъ Алеша, — и только не знаю какъ мнѣ начать.

Какъ не узнать, что у васъ до меня дѣло-съ? Безъ дѣла-то вы-бы никогда ко мнѣ и не заглянули. Али въ самомъ дѣлѣ только жаловаться на мальчика приходили-съ? Такъ вѣдь это невѣроятно-съ. /с. 216/ А кстати, о мальчикъ-съ: я вамъ тамъ всего изъяснить не могъ-съ, а здѣсь теперь сцену эту вамъ опишу-съ. Видите-ли, мочалка-то была гуще-съ, еще всего недѣлю назадъ, — я про бороденку мою говорю-съ; это вѣдь бороденку мою мочалкой прозвали, школьники главное-съ. Ну-съ, вотъ-съ, тянетъ меня тогда вашъ братецъ Дмитрій Ѳедоровичъ за мою бороденку, за ничто-съ, забуянилъ, а я подвернулся, вытянулъ изъ трактира на площадь, а какъ разъ школьники изъ школы выходятъ, а съ ними и Илюша. Какъ увидалъ онъ меня въ такомъ видѣ-съ. — Бросился ко мнѣ: «Паша, кричитъ, папа!» Хватается за меня, обнимаетъ меня, хочетъ меня вырвать, кричитъ моему обидчику: «Пустите, пустите, это папа мой, паша, простите его», — такъ вѣдь и кричитъ: «простите»; рученками-то тоже его схватилъ, да руку-то ему, эту самую-то руку его, и цѣлуетъ-съ... Помню я въ ту минуту какое у него было личика-съ, не забылъ-съ и не забуду-съ!..

Клянусь, воскликнулъ Алеша, — братъ вамъ самымъ искреннимъ образомъ, самымъ полнымъ, выразитъ раскаяніе, хотя бы даже на колѣняхъ на той самой площади... Я заставлю его, иначе онъ мнѣ не братъ!

Ага, такъ это еще въ прожектѣ находится. Не прямо отъ него, а отъ благородства лишь вашего сердца исходитъ пылкаго-съ. Такъ-бы и сказали-съ. Нѣтъ, ужь въ такомъ случаѣ позвольте мнѣ и о высочайшемъ рыцарскомъ и офицерскомъ благородствѣ вашего братца досказать, ибо онъ его тогда выразилъ-съ. Кончилъ онъ это меня за мочалку тащить, пустилъ на волю-съ: «Ты, говоритъ, офицеръ и я офицеръ, — если можешь найдти секунданта, порядочнаго человѣка, то присылай — дамъ удовлетвореніе, хотя-бы ты и мерзавецъ!» Вотъ что сказалъ-съ. Во истину рыцарскій духъ! Удалились мы тогда съ Илюшей, а родословная фамильная картина на вѣки у Илюши въ памяти душевной отпечатлѣлась. Нѣтъ ужь гдѣ намъ дворянами оставаться-съ. Да и посудите сами-съ, изволили сами быть сейчасъ у меня въ хоромахъ, — что видѣли-съ? Три дамы сидятъ-съ, одна безъ ногъ слабоумная, другая безъ ногъ горбатая, а третья съ ногами, да слишкомъ ужь умная, курсистка-съ, въ Петербургъ снова рвется, тамъ на берегахъ Невы права женщины русской отыскивать. Про Илюшу не говорю-съ, всего девять лѣтъ-съ, одинъ какъ перстъ, ибо умри я — и что со всѣми этими нѣдрами станется, я только про это одно васъ спрошу-съ? А если такъ, то вызови я его на дуэль, а ну какъ онъ меня тотчасъ-же и убьетъ, ну что-же тогда? Съ ними-то тогда со всѣми что станется-съ? Еще хуже того если онъ не убьетъ-съ, а лишь только меня искалѣчитъ: работать нельзя, а роти-то всетаки остается, кто-жь его накормитъ /с. 217/ тогда, мой ротъ, и кто-жь ихъ-то всѣхъ тогда накормитъ-съ? Аль Илюшу, вмѣсто школы, милостыню просить высылать ежедневно? Такъ вотъ чтó оно для меня значитъ-съ на дуэль-то его вызвать-съ, глупое это слово-съ и больше ничего-съ.

Онъ будетъ у васъ просить прощенія, онъ посреди площади вамъ въ ноги поклонится, вскричалъ опять Алеша съ загорѣвшимся взоромъ.

Хотѣлъ я его въ судъ позвать, продолжалъ штабсъ-капитанъ, — но разверните нашъ кодексъ, много-ль мнѣ придется удовлетворенія за личную обиду мою съ обидчика получить-съ? А тутъ вдругъ Аграфена Александровна призываетъ меня и кричитъ: «Думать не смѣй! Если въ судъ его позовешь, такъ подведу такъ, что всему свѣту публично обнаружится, что билъ онъ тебя за твое-же мошенничество, тогда самого тебя подъ судъ упекутъ». А Господь одинъ видитъ отъ кого мошенничество-то это вышло-съ, и по чьему приказу я какъ мелкая сошка тутъ дѣйствовалъ-съ, — не по ея-ли самой распоряженію, да Ѳедора Павловича? «А къ тому-же, прибавляетъ, на вѣки тебя прогоню, и ничего ты у меня впредь не заработаешь. Купцу моему тоже скажу (она его такъ и называетъ, старика-то: купецъ мой), такъ и тотъ тебя сгонитъ». Вотъ и думаю, если ужь и купецъ меня сгонитъ, то чтó тогда, у кого заработаю? Вѣдь они только двое мнѣ и остались, такъ какъ батюшка вашъ Ѳедоръ Павловичъ не только мнѣ довѣрять пересталъ, по одной посторонней причинѣ-съ, но еще самъ, заручившись моими росписками, въ судъ меня тащить хочетъ. Вслѣдствіе всего сего я и притихъ-съ и вы нѣдра видѣли-съ. А теперь позвольте спросить: больно онъ вамъ пальчикъ давеча укусилъ, Илюша-то? Въ хоромахъ-то я при немъ войдти въ сію подробность не рѣшился.

Да, очень больно, и онъ очень былъ раздраженъ. Онъ мнѣ какъ Карамазову за васъ отомстилъ, мнѣ это ясно теперь. Но если-бы вы видѣли какъ онъ съ товарищами школьниками камнями перекидывался? Это очень опасно, они могутъ его убить, они дѣти, глупы, камень летитъ и можетъ голову проломить.

Да ужь и попало-съ, не въ голову такъ въ грудь-съ, повыше сердца-съ, сегодня ударъ камнемъ, синякъ-съ, пришелъ плачетъ, охаетъ, а вотъ и заболѣлъ.

И знаете, вѣдь онъ тамъ самъ первый и нападаетъ на всѣхъ, онъ озлился за васъ, они говорятъ, что онъ одному мальчику, Красоткину, давеча въ бокъ перочиннымъ ножикомъ пырнулъ...

Слышалъ и про это, опасно-съ: Красоткинъ это чиновникъ здѣшній, еще, можетъ быть, хлопоты выйдутъ-съ...

Я-бы вамъ совѣтовалъ, съ жаромъ продолжалъ Алеша, — /с. 218/ нѣкоторое время не посылать его вовсе въ школу пока онъ уймется... и гнѣвъ этотъ въ немъ пройдетъ...

Гнѣвъ-съ! подхватилъ штабсъ-капитанъ, — именно гнѣвъ-съ! Въ маленькомъ существѣ, а великій гнѣвъ-съ. Вы этого всего не знаете-съ. Позвольте мнѣ пояснить эту повѣсть особенно. Дѣло въ томъ, что послѣ того событія всѣ школьники въ школѣ стали его мочалкой дразнить. Дѣти въ школахъ народъ безжалостный: порознь ангелы Божіи, а вмѣстѣ, особенно въ школахъ, весьма часто безжалостны. Начали они его дразнить, воспрянулъ въ Илюшѣ благородный духъ. Обыкновенный мальчикъ, слабый сынъ, — тотъ-бы смирился, отца своего застыдился, а этотъ одинъ противъ всѣхъ возсталъ за отца. За отца и за истину-съ, за правду-съ. Ибо, чтó онъ тогда вынесъ, какъ вашему братцу руки цѣловалъ и кричалъ ему: «Простите папочку, простите папочку», — то это только Богъ одинъ знаетъ да я-съ. И вотъ такъ-то дѣтки наши — то есть не ваши, а наши-съ, дѣтки презрѣнныхъ, но благородныхъ нищихъ-съ, правду на землѣ еще въ девять лѣтъ отъ роду узнаютъ-съ. Богатымъ гдѣ: тѣ всю жизнь такой глубины не изслѣдуютъ, а мой Илюшка въ ту самую минуту, на площади-то-съ, какъ руки-то его цѣловалъ, въ ту самую минуту всю истину произошелъ-съ. Вошла въ него эта истина-съ и пришибла его на вѣки-съ, горячо и опять какъ-бы въ изступленіи произнесъ штабсъ-капитанъ и при этомъ ударилъ правымъ своимъ кулакомъ въ лѣвую ладонь, какъ-бы желая на яву выразить какъ пришибла его Илюшу «истина». — Въ тотъ самый день онъ у меня въ лихорадкѣ былъ-съ, всю ночь бредилъ. Весь тотъ день мало со мной говорилъ, совсѣмъ молчалъ даже, только замѣтилъ я: глядитъ, глядитъ на меня изъ угла, а все больше къ окну припадаетъ и дѣлаетъ видъ будто-бы уроки учитъ, а я вижу, что не уроки у него на умѣ. На другой день я выпилъ-съ и многаго не помню-съ, грѣшный человѣкъ, съ горя-съ. Маменька тоже тутъ плакать начала-съ, — маменьку-то я очень люблю-съ, — ну, съ горя и клюкнулъ, на послѣднія-съ. Вы, сударь, не презирайте меня: въ Россіи пьяные люди у насъ самые добрые. Самые добрые люди у насъ и самые пьяные. Лежу это я и Илюшу въ тотъ день не очень запомнилъ, а въ тотъ-то именно день мальчишки и подняли его на смѣхъ въ школѣ съ утра-съ: «Мочалка, кричатъ ему, отца твоего за мочалку изъ трактира тащили, а ты подлѣ бѣжалъ и прощенія просилъ». На третій это день пришелъ онъ опять изъ школы, смотрю — лица на немъ нѣтъ, поблѣднѣлъ. Чтó ты, говорю? Молчитъ. Ну, въ хоромахъ-то нечего было разговаривать, а то сейчасъ маменька и дѣвицы участіе примутъ, — дѣвицы-то къ тому-же все уже узнали, даже еще въ первый день. Варвара-то Николаевна уже стала /с. 219/ ворчать: «Шуты, паяцы, развѣ можетъ у васъ чтó разумное быть?» — Такъ точно, говорю,»Варвара Николавна, развѣ можетъ у насъ чтó разумное быть? Тѣмъ на тотъ разъ и отдѣлался. Вотъ-съ къ вечеру я и вывелъ мальчика погулять. А мы съ нимъ, надо вамъ знать-съ, каждый вечеръ и допрежь того гулять выходили, ровно по тому самому пути, по которому съ вами теперь идемъ, отъ самой нашей калитки до вонъ того камня большущаго, который вонъ тамъ на дорогѣ сиротой лежитъ у плетня, и гдѣ выгонъ городской начинается: мѣсто пустынное и прекрасное-съ. Идемъ мы съ Илюшей, ручка его въ моей рукѣ, по обыкновенію; махонькая у него ручка, пальчики тоненькіе, холодненькіе, — грудкой вѣдь онъ у меня страдаетъ. — «Папа, говоритъ, папа!» — Чтó, говорю ему — глазенки вижу у него сверкаютъ. — «Папа, какъ онъ тебя тогда, папа!» — Чтó дѣлать, Илюша, говорю. — «Не мирись съ нимъ, папа, не мирись. Школьники говорятъ что онъ тебѣ десять рублей за это далъ». — Нѣтъ, говорю, Илюша, я денегъ отъ него не возьму теперь ни за чтó. Такъ онъ и затрясся весь, схватилъ мою руку въ свои обѣ ручки, опять цѣлуетъ. — «Папа, говоритъ, папа, вызови его на дуэль, въ школѣ дразнятъ, что ты трусъ и не вызовешь его на дуэль, а десять рублей у него возьмешь». — На дуэль, Илюша, мнѣ нельзя его вызвать, отвѣчаю я, и излагаю ему вкратцѣ все то, чтó и вамъ на сей счетъ изложилъ. Выслушалъ онъ: — «Папа, говоритъ, папа, всетаки не мирись: я выросту, я вызову его самъ и убью его!» Глазенки-то сверкаютъ и горятъ. Ну, при всемъ томъ вѣдь я и отецъ, надобно-жь было ему слово правды сказать: грѣшно, говорю я ему, убивать, хотя-бы и на поединкѣ. — «Папа, говоритъ, папа, я его повалю, какъ большой буду, я ему саблю выбью своей саблей, брошусь на него, повалю его, замахнусь на него саблей и скажу ему: могъ-бы тебя сейчасъ убить, но прощаю тебя, вотъ тебѣ!» — Видите, видите, сударь, какой процессикъ въ головкѣ-то его произошелъ въ эти два дня, это онъ день и ночь объ этомъ именно мщеніи съ саблей думалъ и ночью, должно быть, объ этомъ бредилъ-съ. Только сталъ онъ изъ школы приходить больно битый, это третьяго дня я все узналъ, и вы правы-съ; больше ужь въ школу эту я его не пошлю-съ. Узнаю я, что онъ противъ всего класса одинъ идетъ и всѣхъ самъ вызываетъ, самъ озлился, сердце въ немъ зажглось, — испугался я тогда за него. Опять ходимъ гуляемъ. — «Папа, спрашиваетъ, папа, вѣдь богатые всѣхъ сильнѣе на свѣтѣ?» — Да, говорю, Илюша, нѣтъ на свѣтѣ сильнѣе богатаго. — «Папа, говоритъ, я разбогатѣю, я въ офицеры пойду и всѣхъ разобью, меня царь наградитъ, я пріѣду и тогда никто не посмѣетъ»... Потомъ помолчалъ да и говоритъ, — губенки-то у него все по прежнему /с. 220/ вздрагиваютъ. — «Папа, говоритъ, какой это нехорошій городъ нашъ, папа!» — Да, говорю, Илюшечка, не очень-таки хорошъ нашъ городъ. — «Папа, переѣдемъ въ другой городъ, въ хорошій, говоритъ, городъ, гдѣ про насъ и не знаютъ». — Переѣдемъ, говорю, переѣдемъ, Илюша, — вотъ только денегъ скоплю. Обрадовался я случаю отвлечь его отъ мыслей темныхъ, и стали мы мечтать съ нимъ, какъ мы въ другой городъ переѣдемъ, лошадку свою купимъ да телѣжку. Маменьку да сестрицъ усадимъ, закроемъ ихъ, а сами сбоку пойдемъ, изрѣдка тебя подсажу, а я тутъ подлѣ пойду, потому, лошадку свою поберечь надо, не всѣмъ-же садиться, такъ и отправимся. Восхитился онъ этимъ, а главное, что своя лошадка будетъ и самъ на ней поѣдетъ. А ужь извѣстно, что русскій мальчикъ такъ и родится вмѣстѣ съ лошадкой. Болтали мы долго, слава Богу, думаю, развлекъ я его, утѣшилъ. Это третьяго дня вечеромъ было, а вчера вечеромъ уже другое оказалось. Опять онъ утромъ въ эту школу пошелъ, мрачный вернулся, очень ужь мраченъ. Вечеромъ взялъ я его за ручку, вывелъ гулять, молчитъ, не говоритъ. Вѣтерокъ тогда начался, солнце затмилось, осенью повѣяло, да и смеркалось ужь, — идемъ, обоимъ намъ грустно. — Ну, мальчикъ, какъ-же мы, говорю, съ тобой въ дорогу-то соберемся, — думаю на вчерашній-то разговоръ навести. Молчитъ. Только пальчики его слышу въ моей рукѣ вздрогнули. Э, думаю, плохо, новое есть. Дошли мы вотъ, какъ теперь, до этого самаго камня, сѣлъ я на камень этотъ, а на небесахъ все змѣи запущены, гудятъ и трещатъ, змѣевъ тридцать видно. Вѣдь нынѣ змѣиный сезонъ-съ. Вотъ, говорю, Илюша, пора-бы и намъ змѣекъ прошлогодній запустить. Починю-ка я его, гдѣ онъ у тебя тамъ спрятанъ? Молчитъ мой мальчикъ, глядитъ въ сторону, стоитъ ко мнѣ бокомъ. А тутъ вѣтеръ вдругъ загудѣлъ, понесло пескомъ... Бросился онъ вдругъ ко мнѣ весь, обнялъ мнѣ обѣими рученками шею, стиснулъ меня. Знаете, дѣтки коли молчаливыя да гордыя, да слезы долго перемогаютъ въ себѣ, да какъ вдругъ прорвутся, если горе большое придетъ, такъ вѣдь не то что слезы потекутъ-съ, а брызнутъ словно ручьи-съ. Теплыми-то брызгами этими такъ вдругъ и обмочилъ онъ мнѣ все лицо. Зарыдалъ, какъ въ судорогѣ, затрясся, прижимаетъ меня къ себѣ, я сижу на камнѣ. — «Папочка, вскрикиваетъ, папочка, милый папочка, какъ онъ тебя унизилъ!» Зарыдалъ тутъ и я-съ, сидимъ и сотрясаемся обнявшись. — «Папочка, говоритъ, папочка!» — Илюша, говорю ему, Илюшечка! Никто-то насъ тогда не видѣлъ-съ, Богъ одинъ видѣлъ, авось мнѣ въ формуляръ занесетъ-съ. Поблагодарите вашего братца, Алексѣй Ѳедоровичъ. Нѣтъ-съ, я моего мальчика для вашего удовлетворенія не высѣку-съ!

/с. 221/ Кончилъ онъ опять со своимъ давешнимъ злымъ и юродливымъ вывертомъ. Алеша почувствовалъ, однако, что ему ужь онъ довѣряетъ и что будь на его мѣстѣ другой, то съ другимъ этотъ человѣкъ не сталъ-бы такъ «разговаривать» и не сообщилъ-бы ему того, чтó сейчасъ ему сообщилъ. Это ободрило Алешу, у котораго душа дрожала отъ слезъ.

Ахъ, какъ-бы мнѣ хотѣлось помириться съ вашимъ мальчикомъ! воскликнулъ онъ. — Если-бъ вы это устроили...

Точно такъ-съ, пробормоталъ штабсъ-капитанъ.

Но теперь не про то, совсѣмъ не про то, слушайте, продолжалъ восклицать Алеша, — слушайте! Я имѣю къ вамъ порученіе: этотъ самый мой братъ, этотъ Дмитрій, оскорбилъ и свою невѣсту, благороднѣйшую дѣвушку, и о которой вы вѣрно слышали. Я имѣю право вамъ открыть про ея оскорбленіе, я даже долженъ такъ сдѣлать, потому что она, узнавъ про вашу обиду, и узнавъ все про ваше несчастное положеніе, поручила мнѣ сейчасъ... давеча... снести вамъ это вспоможеніе отъ нея... но только отъ нея одной, не отъ Дмитрія, который и ее бросилъ, отнюдь нѣтъ, и не отъ меня, отъ брата его, и не отъ кого нибудь, а отъ нея, только отъ нея одной! Она васъ умоляетъ принять ея помощь... вы оба обижены однимъ и тѣмъ-же человѣкомъ... Она и вспомнила-то о васъ лишь тогда, когда вынесла отъ него такую-же обиду (по силѣ обиды), — какъ и вы отъ него! Это значитъ сестра идетъ къ брату съ помощью... Она именно поручила мнѣ уговорить васъ принять отъ нея вотъ эти двѣсти рублей, какъ отъ сестры, зная что вы такъ нуждаетесь. Никто-то объ этомъ не узнаетъ, никакихъ несправедливыхъ сплетень пе можетъ произойдти... вотъ эти двѣсти рублей и, клянусь, — вы должны принять ихъ, иначе... иначе, стало быть, всѣ должны быть врагами другъ другу на свѣтѣ! Но вѣдь есть-же и на свѣтѣ братья... У васъ благородная душа... вы должны это понять, должны!..

И Алеша протянулъ ему двѣ новенькія радужныя сторублевыя кредитки. Оба они стояли тогда именно у большаго камня, у забора, и никого кругомъ не было. Кредитки произвели, казалось, на штабсъ-капитана страшное впечатлѣніе: онъ вздрогнулъ, но сначала какъ-бы отъ одного удивленія: ничего подобнаго ему и не мерещилось и такого исхода онъ не ожидалъ вовсе. Помощь отъ кого нибудь, да еще такая значительная, ему и не мечталась даже во снѣ. Онъ взялъ кредитки и съ минуту почти и отвѣчать не могъ, совсѣмъ что-то новое промелькнуло въ лицѣ его.

Это мнѣ-то, мнѣ-съ, это столько денегъ, двѣсти рублей! Батюшки! Да я ужь четыре года не видалъ такихъ денегъ, — Господи! И говоритъ, что сестра... и вправду это, вправду?

/с. 222/ — Клянусь вамъ, что все, чтó я вамъ сказалъ, правда! вскричалъ Алеша.

Штабсъ-капитанъ покраснѣлъ.

Послушайте-съ, голубчикъ мой, послушайте-съ, вѣдь если я и приму, то вѣдь не буду-же я подлецомъ? Въ глазахъ-то вашихъ, Алексѣй Ѳедоровичъ, вѣдь не буду, не буду подлецомъ? Нѣтъ-съ, Алексѣй Ѳедоровичъ, вы выслушайте, выслушайте-съ, торопился онъ поминутно, дотрогиваясь до Алеши обѣими руками, — вы вотъ уговариваете меня принять тѣмъ, что «сестра» посылаетъ, а внутри-то, про себя-то, — не восчувствуете ко мнѣ презрѣнія, если я приму-съ, а?

Да нѣтъ-же, нѣтъ! Спасеніемъ моимъ клянусь вамъ, что нѣтъ! И никто не узнаетъ никогда, только мы: я, вы, да она, да еще одна дама, ея большой другъ...

Что дама! Слушайте, Алексѣй Ѳедоровичъ, выслушайте-съ, вѣдь ужь теперь минута такая пришла, что надо выслушать, ибо вы даже и понять не можете, что могутъ значить для меня теперь эти двѣсти рублей, продолжалъ бѣднякъ, приходя постепенно въ какой-то безпорядочный, почти дикій восторгъ. Онъ былъ какъ-бы сбитъ съ толку, говорилъ-же чрезвычайно спѣша и торопясь, точно опасаясь, что ему не дадутъ всего высказать. — Кромѣ того, что это честно пріобрѣтено, отъ столь уважаемой и святой «сестры-съ», знаете-ли вы, что я маменьку и Ниночку, — горбатенькаго-то ангела моего, дочку-то, полѣчить теперь могу? Пріѣзжалъ ко мнѣ докторъ Герценштубе, по добротѣ своего сердца, осматривалъ ихъ обѣихъ цѣлый часъ: «Не понимаю, говоритъ, ничего», а, однако-же, минеральная вода, которая въ аптекѣ здѣшней есть (прописалъ онъ ее), несомнѣнную пользу ей принесетъ, да ванны ножныя изъ лѣкарствъ тоже ей прописалъ. Минеральная-то вода стоитъ тридцать копѣекъ, а кувшиновъ-то надо выпить, можетъ быть, сорокъ. Такъ я взялъ да рецептъ и положилъ на полку подъ образа, да тамъ и лежитъ. А Ниночку прописалъ кушать въ какомъ-то растворѣ, въ горячихъ ваннахъ такихъ, да ежедневно утромъ и вечеромъ, такъ гдѣ-жь намъ было сочинить такое лѣченье-съ у насъ-то, въ хоромахъ-то нашихъ, безъ прислуги, безъ помощи, безъ посуды и безъ воды-съ? А Ниночка-то вся въ ревматизмѣ, я вамъ это еще и не говорилъ, по ночамъ ноетъ у ней вся правая половина, мучается, и вѣрите-ли, ангелъ Божій, крѣпится, чтобы насъ не обезпокоить, не стонетъ, чтобы насъ не разбудить. Кушаемъ мы чтó попало, что добудется, такъ вѣдь она самый послѣдній кусокъ возьметъ, чтó собакѣ только можно выкинуть: «Не стóю я, дескать, этого куска, я у васъ отнимаю, вамъ бременемъ сижу. Вотъ что ея взглядъ ангельскій хочетъ изобразить. Служимъ мы ей, а ей /с. 223/ это тягостно: «Не стóю я того, не стóю, недостойная я калѣка, безполезная», — а еще-бы она не стоила-съ, когда она всѣхъ насъ своею ангельскою кротостью у Бога вымолила, безъ нея, безъ ея тихаго слова, у насъ былъ-бы адъ-съ, даже Варю и ту смягчила. А Варвару-то Николавну тоже не осуждайте-съ, тоже ангелъ она, тоже обиженная. Прибыла она къ намъ лѣтомъ, а было съ ней шестнадцать рублей, уроками заработала и отложила ихъ на отъѣздъ, чтобы въ сентябрѣ, то есть теперь-то, въ Петербургъ на нихъ воротиться. А мы взяли денежки-то ея и прожили и не на чтó ей теперь воротиться, вотъ какъ-съ. Да и нельзя воротиться-то, потому, на насъ какъ каторжная работаетъ, вѣдь мы ее какъ клячу запрягли-осѣдлали, за всѣми ходитъ, чинитъ, моетъ, полъ мететъ, маменьку въ постель укладываетъ, а маменька капризная-съ, а маменька слезливая-съ, а маменька съумасшедшая-съ!.. Такъ вѣдь теперь я на эти двѣсти рублей служанку нанять могу-съ, понимаете-ли вы, Алексѣй Ѳедоровичъ, лѣченіе милыхъ существъ предпринять могу-съ, курсистку въ Петербургъ направлю-съ, говядины куплю-съ, діэту новую заведу-съ. Господи, да вѣдь это мечта!

Алеша былъ ужасно радъ, что доставилъ столько счастія и что бѣднякъ согласился быть осчастливленнымъ.

Стойте, Алексѣй Ѳедоровичъ, стойте, схватился опять за новую вдругъ представившуюся ему мечту штабсъ-капитанъ и опять затараторилъ изступленною скороговоркой, — да знаете-ли вы, что мы съ Илюшкой, пожалуй, и впрямь теперь мечту осуществимъ: купимъ лошадку да кибитку, да лошадку-то вороненькую, онъ просилъ непремѣнно чтобы вороненькую, да и отправимся, какъ третьяго дня росписывали. У меня въ К-ской губерніи адвокатъ есть знакомый-съ, съ дѣтства пріятель-съ, передавали мнѣ чрезъ вѣрнаго человѣка, что если пріѣду, то онъ мнѣ у себя на конторѣ мѣсто письмоводителя будто-бы дастъ-съ, такъ вѣдь кто его знаетъ, можетъ, и дастъ... Ну, такъ посадить-бы маменьку, посадить-бы Ниночку, Илюшечку править посажу, а я-бы пѣшечкомъ, пѣшечкомъ, да всѣхъ-бы и повезъ-съ... Господи, да если-бы только одинъ должокъ пропащій здѣсь получить, такъ, можетъ, достанетъ даже и на это-съ!

Достанетъ, достанетъ! воскликнулъ Алеша, — Катерина Ивановна вамъ пришлетъ еще, сколько угодно, и, знаете-ли, у меня тоже есть деньги, возьмите сколько вамъ надо, какъ отъ брата, какъ отъ друга, потомъ отдадите... (Вы разбогатѣете, разбогатѣете!). И знаете, что никогда вы ничего лучше даже и придумать не въ состояніи какъ этотъ переѣздъ въ другую губернію! Въ этомъ ваше спасеніе, а главное для вашего мальчика, — и знаете, поскорѣе-бы, до зимы-бы, /с. 224/ до холодовъ, и написали-бы намъ оттуда, и остались-бы мы братьями... Нѣтъ, это не мечта!

Алеша хотѣлъ было обнять его, до того онъ былъ доволенъ. Но взглянувъ на него, онъ вдругъ остановился: тотъ стоялъ вытянувъ шею, вытянувъ губы, съ изступленнымъ и поблѣднѣвшимъ лицомъ и что-то шепталъ губами, какъ будто желая что-то выговорить; звуковъ не было, а онъ все шепталъ губами, было какъ-то странно.

Чего вы! вздрогнулъ отчего-то Алеша.

Алексѣй Ѳедоровичъ... я... вы... бормоталъ и срывался штабсъ-кипитанъ, странно и дико смотря на него въ упоръ съ видомъ рѣшившагося полетѣть съ горы, и въ тоже время губами какъ-бы и улыбаясь, — я-съ... вы-съ... А не хотите-ли я вамъ одинъ фокусикъ сейчасъ покажу-съ! вдругъ прошепталъ онъ быстрымъ, твердымъ шепотомъ, рѣчь уже не срывалась болѣе.

Какой фокусикъ?

Фокусикъ, фокусъ-покусъ такой, все шепталъ штабсъ-капитанъ; ротъ его скривился на лѣвую сторону, лѣвый глазъ прищурился, онъ не отрываясь все смотрѣлъ на Алешу, точно приковался къ нему.

Да чтó съ вами, какой фокусъ? прокричалъ тотъ ужь совсѣмъ въ испугѣ.

А вотъ какой, глядите! взвизгнулъ вдругъ штабсъ-капитанъ.

И, показавъ ему обѣ радужныя кредитки, которыя все время, въ продолженіи всего разговора, держалъ обѣ вмѣстѣ за уголокъ большимъ и указательнымъ пальцами правой руки, онъ вдругъ съ какимъ-то остервенѣніемъ схватилъ ихъ, смялъ и крѣпко зажалъ въ кулакѣ правой руки.

Видѣли-съ, видѣли-съ! взвизгнулъ онъ Алешѣ, блѣдный и изступленный, и вдругъ поднялъ вверхъ кулакъ, со всего размаху бросилъ обѣ смятыя кредитки на песокъ, — видѣли-съ? взвизгнулъ онъ опять показывая на нихъ пальцемъ, — ну, такъ вотъ-же-съ!..

И вдругъ поднявъ правую ногу, онъ съ дикою злобою бросился ихъ топтать каблукомъ, восклицая и задыхаясь съ каждымъ ударомъ ноги.

Вотъ ваши деньги-съ! Вотъ ваши деньги-съ! Вотъ ваши деньги-съ! Вотъ ваши деньги-съ! Вдругъ онъ отскочилъ назадъ и выпрямился предъ Алешей. Весь видъ его изобразилъ собой неизъяснимую гордость.

Доложите пославшимъ васъ, что мочалка чести своей не продаетъ-съ! вскричалъ онъ, простирая на воздухъ руку. Затѣмъ быстро повернулся и бросился бѣжать; но онъ не пробѣжалъ и пяти шаговъ, какъ, весь повернувшись опять, вдругъ сдѣлалъ Алешѣ /с. 225/ ручкой. Но и опять не пробѣжавъ пяти шаговъ, онъ въ послѣдній уже разъ обернулся, на этотъ разъ безъ искривленнаго смѣха въ лицѣ, а напротивъ, все оно сотрясалось слезами. Плачущею, срывающеюся, захлебывающеюся скороговоркой прокричалъ онъ:

А чтó-жь-бы я моему мальчику-то сказалъ, если-бъ у васъ деньги за позоръ нашъ взялъ? и, проговоривъ это, бросился бѣжать на сей разъ уже не оборачиваясь. Алеша глядѣлъ ему вслѣдъ съ невыразимою грустью. О, онъ понималъ, что тотъ до самаго послѣдняго мгновенія самъ не зналъ, что скомкаетъ и швырнетъ кредитки. Бѣжавшій ни разу не обернулся, такъ и зналъ Алеша, что не обернется. Преслѣдовать и звать его онъ не захотѣлъ, онъ зналъ почему? Когда-же тотъ исчезъ изъ виду, Алеша поднялъ обѣ кредитки. Онѣ были лишь очень смяты, сплюснуты и вдавлены въ песокъ, но совершенно цѣлы и даже захрустѣли какъ новенькія, когда Алеша развертывалъ ихъ и разглаживалъ. Разгладивъ, онъ сложилъ ихъ, сунулъ въ карманъ и пошелъ къ Катеринѣ Ивановнѣ докладывать объ успѣхѣ ея порученія.

Источникъ: Полное собраніе сочиненій Ѳ. М. Достоевскаго. Томъ тринадцатый: Братья Карамазовы. Романъ въ четырехъ частяхъ съ эпилогомъ. Томъ первый. — Изданіе шестое. — СПб: Типографія П. Ѳ. Пантелѣева, 1904. — С. 172-225.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.