Церковный календарь
Новости


2017-08-19 / russportal
"Проповѣдн. хрестоматія". Поученіе (6-е) на Преображеніе Господне (1965)
2017-08-19 / russportal
"Проповѣдн. хрестоматія". Поученіе (5-е) на Преображеніе Господне (1965)
2017-08-19 / russportal
Митр. Анастасій (Грибановскій). Плачъ Русскаго народа (1924)
2017-08-19 / russportal
Митр. Анастасій. Похв. слово новымъ священномученикамъ Русской Церкви (1973)
2017-08-19 / russportal
Прот. Григорій Дьяченко. Поученіе (3-е) въ день Преображенія Господня (1900)
2017-08-19 / russportal
Прот. Григорій Дьяченко. Поученіе (2-е) въ день Преображенія Господня (1900)
2017-08-19 / russportal
Прот. Григорій Дьяченко. Поученіе (1-е) въ день Преображенія Господня (1900)
2017-08-18 / russportal
Митр. Арсеній (Москвинъ). Слово (3-е) въ день Преображенія Господня (1874)
2017-08-18 / russportal
П. Н. Красновъ. "Павлоны". Часть 2-я. Глава 14-я (1943)
2017-08-18 / russportal
П. Н. Красновъ. "Павлоны". Часть 2-я. Глава 13-я (1943)
2017-08-18 / russportal
Мон. Варвара (Суханова). О чудотв. созданіи церкви въ Кіево-Печерской обители (1963)
2017-08-18 / russportal
Архим. Серафимъ (Вербинъ). Ко дню 90-лѣтняго юбилея митр. Анастасія (1963)
2017-08-18 / russportal
"Проповѣдн. хрестоматія". Поученіе (4-е) на Преображеніе Господне (1965)
2017-08-18 / russportal
"Проповѣдн. хрестоматія". Поученіе (3-е) на Преображеніе Господне (1965)
2017-08-18 / russportal
Свщмч. Кипріанъ. Письмо (56-е) къ клиру и народу испанскому (1879)
2017-08-18 / russportal
Свщмч. Кипріанъ. Письмо (55-е) къ Стефану о Макріанѣ Арелатскомъ (1879)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - воскресенiе, 20 августа 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 13.
Русская литература

Ген. П. Н. Красновъ († 1947 г.)

Петръ Николаевичъ Красновъ (1869-1947), генералъ-отъ-кавалеріи, атаманъ Всевеликаго Войска Донского, воен. и полит. дѣятель, изв. русскій и казачій писатель и публицистъ («русскій Киплингъ»). Родился 10 (23) сентября 1869 г. въ Петербургѣ въ семьѣ ген.-лейт. Н. И. Краснова. Въ 1889 г. окончилъ Павловское Воен. Уч-ще. Въ 1890 г. зачисленъ въ Л.-Гв. Атаманскій Полкъ. Въ 1897-1898 г.г. проходилъ службу при русской дипломат. миссіи въ Эѳіопіи. Во время Русско-японской войны участв. въ боевыхъ дѣйствіяхъ въ сост. казачьихъ частей. Полковникъ (1910). Командиръ 10-го Донского казачьяго полка (1913), во главѣ котораго вступилъ въ 1-ю міровую войну. Въ 1914 г. за боевыя отличія произведенъ въ ген.-маіоры, въ 1917 г. — въ ген.-лейтенанты. Въ маѣ 1918 г. избранъ атаманомъ Всевел. войска Донского. Создалъ Донскую армію, которая въ сер. августа очистила большую часть Области войска Донского отъ большевиковъ. Изъ-за разногласій съ командованіемъ Добровольч. арміей въ февралѣ 1919 г. вынужденъ былъ подать въ отставку. 9 сентября зачисленъ въ списки Сѣв.-Западной арміи ген. Н. Н. Юденича. Вмѣстѣ съ А. И. Купринымъ издавалъ газету «Приневскій край». Въ эмиграціи жилъ въ Германіи, затѣмъ во Франціи и снова въ Германіи. Сотрудничалъ съ РОВС. Будучи убѣжд. противникомъ Совѣтской власти, привѣтствовалъ нападеніе Германіи на СССР, видя въ этомъ единственную возможность освободить Россію отъ большевизма. Въ 1944 г. назначенъ начальникомъ Гл. упр. казачьихъ войскъ при Мин-вѣ вост. территорій, руководилъ формиров. Казачьяго отд. корпуса («Казачьяго стана»), сначала въ Бѣлоруссіи, затѣмъ въ Сѣв. Италіи. Въ маѣ 1945 г. сдался въ плѣнъ англичанамъ и былъ ими выданъ совѣтской воен. администраціи. Вмѣстѣ съ рядомъ др. казачьихъ атамановъ убитъ въ Лефортовской тюрьмѣ 3 (16) января 1947 г. — Помимо боевой славы П. Н. Красновъ извѣстенъ, какъ боевой писатель, сотрудникъ воен. изданій и составитель воен. очерковъ, памятокъ и руководствъ. Въ 1921-1943 г.г. онъ опубликовалъ 41 книгу: однотомные и многотомные романы, 4-е сборника разсказовъ и 2-а тома воспоминаній. Его истор. романы и повѣсти создали ему славу изв. писателя и были переведены на 17 языковъ.

Сочиненія Генерала П. Н. Краснова

П. Н. Красновъ († 1947 г.)
НЕ ЛЮБА!
(Очерки Донскаго казачества).

I.

Ужъ больше года прошло съ тѣхъ поръ, какъ Афанасій Разстрига предъ всѣмъ честнымъ войскомъ на кругу, земно поклонился Маріи, что была приведена изъ подъ Царьграда еще въ Богатовскій поискъ, и сказалъ: «ты будь мнѣ жена», а она, продѣлавъ тоже, отвѣтила: — «а ты мнѣ мужъ!» а Афанасія все не видать въ Каргальницкомъ городкѣ.

Сейчасъ же послѣ свадьбы, не доведя молодой и до дому, загулялъ Разстрига на станичномъ майданѣ. Пили два дня и двѣ ночи и прямо съ майдана ударился въ новый поискъ, — на Сине море. Напрасно его молодая жена, въ плохенькомъ домикѣ, сдѣланномъ изъ камыша и облицованномъ глиной, лежа на роскошныхъ персидскихъ коврахъ и вышивая съ ясырками шелками подушки и попоны, съ нетерпѣніемъ прислушивается ко всякому шуму въ станицѣ, выходитъ встрѣчать всякую партію, возвращающуюся съ гульбы. Афанасія Разстриги все нѣтъ — какъ въ воду канулъ лихой гулебщикъ и ничего про него не слышно.

Уже вернулись и дальніе поиски. Разстригинъ братъ, угрюмый бородачъ Ѳедоръ пришелъ съ Камы, привезя съ собою пушные товары, да Богъ вѣсть откуда приблудившіеся шелковую шаль да богатый парчевой кафтанъ; вернулся изъ-подъ Царьграда и названный отецъ Маринкинъ, сѣдоусый Никита Бондарь, что блѣдной дѣвочкой забралъ ее въ Анатолійскомъ гаремѣ и воспиталъ строго въ духѣ казачества. Вернулся самъ атаманъ, пришли наконецъ послѣднія партіи, /с. 292/ что ходили съ московскимъ царемъ подъ шведа, почти вся станица собралась — одного Афанасія съ его атаманами молодцами нѣтъ.

Ужъ рѣдкій снѣжокъ покрылъ легкимъ настомъ всю степь, и зарыскали охотники по свѣжему слѣду съ борзыми на лихихъ коняхъ, оправившихся съ похода, ужъ старикъ Янкель десятый разъ посылалъ расторопнаго своего слугу за виномъ, а отъ Афанасія Разстриги нѣтъ никакой вѣсточки.

Заскучала бѣдная Марія. И стоило замужъ выходить для того, чтобы такъ одной тосковать, да маяться, да думать о мужѣ, котораго она почти и не видала. Въ домѣ отца, пожалуй, веселѣе было. Тамъ собирались иной разъ степенные люди вспомянуть про старину. Тамъ гнусавыми голосами затягивали старики свою любимую пѣсню: «Ай, Дунай, мой Дунай, взду-на-най, мой Дунай»...

И свѣжій чистый голосокъ Маріи, покрывая ихъ, вдругъ звонко заливался по всей горницѣ, а Никита Бондарь, качая своей сѣдовласой головой, съ упрекомъ говорилъ: «оставь, Марія, не гоже дѣвкѣ съ казакомъ пѣть». Тамъ, въ чистой хатѣ Бондаря, Марія видѣла, что ее любятъ, что, если съ ней мало говорятъ, такъ только потому, что это не принято, что женщина здѣсь не имѣетъ никакихъ правъ. Иной разъ къ старикамъ заходила и молодежь. Черные усы виднѣлись среди старческихъ лицъ и жгучій взглядъ молодого казака не разъ останавливался на Маріиномъ лицѣ.

У Бондаря двери всегда были настежь, брага не переводилась, самъ Бондарь такія исторіи разсказывалъ про свои походы, что интересно было послушать всякому, и слушатели не только съ Каргальницкой станицы, но и съ другихъ городковъ сходились въ его чистой, стараніями турскихъ ясырокъ, хаткѣ, гдѣ подчасъ бывало не менѣе людно, чѣмъ на станичномъ майданѣ. Марію Бондарь отличалъ отъ прочихъ плѣнницъ. Онъ взялъ ее восьмилѣтней дѣвушкой въ гаремѣ одного изъ Анатолійскихъ городковъ, взялъ ни слова не говорящей ни по русски, ни по турецки, ни по польски, боязливо жавшейся къ груди Никиты, словно ища защиты его окровавленныхъ рукъ. На легкомъ стругѣ въ три дня довезли Марію до самаго Дона, и въ эти три дня она сильно полюбилась Никитѣ. Тронула ли дѣтская ласка его загрубѣлое сердце, или, быть можетъ, онъ вспомнилъ что-либо изъ про/с. 293/шлаго своего, до прихода на Донъ, но только молодую плѣнницу приказано было беречь пуще ока, и самъ Бондарь нерѣдко, возвращаясь съ охоты или поиска, вспоминалъ о ней и привозилъ гостинецъ. Дѣвочка оказалась смышленой. Не прошло и года, какъ она бойко говорила по русски и по татарски, распоряжалась въ домѣ, вышивала шелками по кожѣ не хуже черкешенки Нины и ласкою своею обворожила весь штатъ Бондаревыхъ плѣнницъ. Никита безъ жалости продавалъ свою добычу, иныя шли въ жены казакамъ, но Марія оставалась при немъ. «Ни къ кому никогда не пойду я, бачька», говаривала Марія, кидаясь на шею своему отцу и покрывая его жесткія щеки чистыми поцѣлуями. — «Ну, ну, оставь, дѣтка, не гоже, это не гоже», бормоталъ смущенный казакъ, бралъ что-либо изъ добычи и несъ на майданъ къ Янкелю, чтобъ обмѣнять на шелки, или на нитку корольковъ, или на московское монисто, для своей дочушки. Часто спрашивалъ онъ у Маріи — откуда она? Но Марія не умѣла назвать своей родины. «Далеко», говорила она, — «холодно. Много, много снѣгу. Горы высокія, темный лѣсь и много воды. Море»... Ея языка никто на Дону не слыхалъ. Ходившіе подъ шведа и самъ Никита слышали что то похожее, но гдѣ-жъ запомнить! Да и не все ли равно откуда — Марія стала какъ есть казачка, значитъ — чего-жъ тамъ разговаривать!

Когда Маріи пошелъ семнадцатый годъ, Никитѣ сравнялось шестьдесятъ. Онъ былъ самый уважаемый въ станицѣ казакъ. Шесть разъ подрядъ выбирали его станичнымъ атаманомъ, да два раза ходилъ Никита съ «зимовой станицей» къ московскому царю за жалованьемъ — было съ чего ему прихворнуть иной разъ и смерть была не за горами. Никита приказалъ Маріи подумать о мужѣ. Что-жъ, коли надо! рѣшила дѣвушка и съ большимъ вниманіемъ стала вглядываться въ казачьи лица, что появлялись въ домѣ Никиты Бондаря.

Но мужъ явился самъ. Афанасій Разстрига былъ природный казакъ. Отецъ его за участіе въ Разинскомъ бунтѣ былъ посаженъ на колъ, мать его пытали въ Черкаской крѣпости, самъ Разстрига во многомъ подозрительномъ былъ замѣшанъ, но не попадался никогда. Казаки его любили и уважали, какъ старика, хотя Разстригѣ шелъ всего двадцать восьмой годъ. Ростомъ что косая сажень, стройный и ловкій Разстрига /с. 294/ всю жизнь проводилъ въ поискахъ, да въ охотѣ — домъ его былъ бы полная чаша, если бы у Разстриги былъ домъ. Нѣтъ, Разстригѣ некогда было позаботиться о возведеніи какой бы то ни было постройки. Придя съ поиска, поставитъ коней своихъ Разстрига на киштѣ кого-либо изъ односумовъ, броситъ свой лукъ и стрѣлы на полъ, одѣнетъ кафтанъ побогаче, соберетъ добычу и идетъ съ толпой своихъ поклонниковъ на майданъ, а тамъ гульба идетъ съ утра и до ночи. Въ двѣ, три недѣли отъ богатыхъ парчевыхъ свитковъ, отъ камней самоцвѣтныхъ, да соболиныхъ шкурокъ, за которыя не одинъ русскій купецъ поплатился жизнью, оставалось одно воспоминаніе, да угаръ въ головѣ — и снова сильный голосъ Афанасія звучалъ по станицѣ: «Атаманы молодцы — на Черное море за ясырьми, на Сине море, на Кубань рѣку, на Волгу матушку иль въ Сибирь пушныхъ звѣрей пострѣлять!» и только, только оправившіеся и разъѣвшіеся кони опять тщательно сѣдлались и Афанасій пропадалъ на два, на три мѣсяца.

Вся Каргальницкая станица знала Афанасія, да и не одна она, слухъ о Разстригиныхъ поискахъ прошелъ по всему Дону, пронесся по Волгѣ, говорятъ, дошелъ до самого царя московскаго. Разстригу боялись, любили и уважали. Быть съ нимъ односумомъ за великую честь почиталось и не всякій казакъ рисковалъ по призыву Афанасія кинуть тоже шапку о земь и пойти въ лихой поискъ. Разстригины поиски даромъ не проходили. Казачки заглядывались на Разстригу, когда онъ, заломивъ шапку на бокъ и съ копной волосъ на головѣ, гарцовалъ пьяный на улицѣ, или, засучивъ рукава по локоть, вызывалъ охотника въ кулачномъ бою помѣряться силами.

За Разстригу пошла бы всякая изъ плѣнницъ, но Разстрига на женщинъ не смотрѣлъ. «На кой чортъ ихъ Богъ создалъ!» говорилъ онъ, сплевывая на сторону, какъ только завидитъ бывало женскую юбку гдѣ-либо на базахъ. — «Одна смута отъ нихъ, да порча казакамъ!» И не привозилъ никогда изъ своихъ дальнихъ поисковъ Афанасій ни черкешенокъ чернобровыхъ, ни бойкихъ полекъ, ни лѣнивыхъ турчанокъ, — а попадетъ ему при дѣлежкѣ на долю — сейчасъ помѣняетъ ее на добрую баклагу вина и тутъ же напьется, какъ звѣрь.

Ужъ двадцать восьмой годъ пошелъ Афанасію, когда, пропивши разъ все до послѣдней нитки, пропивши сѣдло съ до/с. 295/рогимъ наборомъ, пропивши соболиную шапку и оставшись съ конемъ, да съ саблей — онъ зашелъ къ Никитѣ просить подмоги на поискъ.

Въ головѣ у него шумѣло. Его терзали угрызенія совѣсти, что пропилъ онъ своего второго коня, что не разъ выручалъ его въ дальнихъ набѣгахъ, и хмурый, темнѣе ночи, вошелъ онъ въ нарядную хату Бондаря.

Въ передней горницѣ сидѣла Марія и разноцвѣтными шелками вышивала бурсачки [1] на драгоцѣнномъ чепракѣ атамана.

Что, атаманъ дома? — брезгливо морщась и не глядя на Марію, спросилъ Разстрига.

Марія подняла свои голубые глаза и кротко смотрѣла на его красивое, удалое лицо, на порванный зипунъ, сквозь дыры котораго сквозило бѣлое тѣло.

Бачки дома нѣтъ — онъ сейчасъ вышелъ, — сказала Марія.

Бачки! — передразнилъ ее казакъ, — онъ тебѣ такой же бачка, какъ мнѣ чортъ родной братъ! — пробурчалъ онъ и такъ посмотрѣлъ на Марію, что та вспыхнула.

Дюже хорошо вышиваешь; — болѣе мягко добавилъ онъ, разглядывая цвѣтные бурсачки, что въ разныхъ направленіяхъ разбѣгались по темному дорогому сафьяну драгоцѣннаго чепрака. — Гдѣ училась?

Здѣсь, у бачки, — смущаясь подъ зоркимъ взглядомъ казака отвѣчала Марія.

А сама откуда? Иногородняя, или изъ здѣшнихъ городковъ?

Сама не знаю, откуда. Издалеча. Меня маленькой бачка въ Турціи взялъ.

Значитъ — туркиня?

Нѣтъ, я съ полуночи, меня въ Турцію привезли дѣвочкой.

Изъ Свѣйской земли, или съ Нѣмецкой — стало быть. Ты по своему-то говоришь?

Раньше говорила, а теперь — нѣтъ. Забыла, совсѣмъ казачкой стала.

Замужъ пора, — хмуро замѣтилъ Афанасій и задумался.

О чемъ онъ думалъ? Тосковалъ ли онъ по своей бездом/с. 296/ной, въ вѣчной гульбѣ проходящей жизни; завидовалъ ли онъ тихому счастью домовитаго Бондаря, или составлялъ въ умѣ планъ далекаго похода — но только долго сидѣлъ онъ молча, глядя безъ всякой мысли на русую головку Маріи, склонившейся въ сильномъ смущеніи надъ работой.

Приходъ Никиты вывелъ его изъ раздумья.

Къ твоей милости, — кланяясь въ поясъ старику сказалъ онъ, подсоби — чѣмъ можешь. Въ поискъ на Волгу идемъ, а самъ видишь, яко нагъ, яко благъ, яко нѣтъ ничего! Прiѣдемъ, сторицею верну. На Волгу идемъ, будетъ гдѣ разгуляться!

То-то на Волгу! Вспомни Ермака Тимофѣевича. Какъ говорилъ онъ казакамъ: «слывя ворами, мы скоро не найдемъ убѣжища въ землѣ нашей и, отринутые Богомъ, не узримъ царства небеснаго; смоемъ пятно наше службою честною, или смертью славною, послѣдуемъ призванію честныхъ мужей Строгоновыхъ». Черезъ ваши-то Волжскіе поиски и говорятъ про насъ: воры-казаки!

— «Разсказывай казаку Азовскія вѣсти!» смѣло перебилъ старика Афанасій.

Зазнался ты, вижу я, братъ. Стариковъ уважать пересталъ, — съ укоромъ замѣтилъ Никита. Разстрига, смутился. Ему вдругъ неловко стало, что тутъ сидитъ молча эта русая дѣвушка съ голубыми глазами. И чего она торчитъ тутъ! подумалъ онъ.

Въ послѣдній разъ, Никита Ивановичъ; пусть мнѣ иначе голову турокъ сорветъ, пусть мнѣ по степямъ за сѣрымъ волкомъ не ѣзживать, пусть мнѣ въ тихомъ Дону рыбки не лавливать, коли ежели я вру!..

Ну, ладно, ладно! Хорошій казакъ то ты — вызволить надо — ну, изволь!

И старикъ пошелъ во внутренніе покои распорядиться о пріемѣ гостя, да достать кое-что ему для похода.

Разстрига опять одинъ остался съ Маріей. Оба долго молчали. Афанасій только почесывался въ своихъ длинныхъ кудряхъ, да металъ огненные взгляды вокругъ.

Вы, вотъ что... — вдругъ робко, оглядываясь, словно боясь, что его кто услышитъ, сказалъ онъ, — послушайте — я вамъ того, хорошій платокъ привезу, съ серебромъ да золотомъ шитый, а вы меня дожидайтесь!

/с. 297/ Вся зардѣлась, какъ вишня, Марія; даже слезы выступили изъ глазъ отъ смущенія.

Такъ ладно?... подождете?..

Марія подняла глаза на Афанасія. Онъ стоялъ передъ ней, вытянувшись во весь свой могучій ростъ, стоялъ такой красивый, мощный, хорошій. Ей вспомнилась его слава лихаго казака, наѣздника, лучшаго гулебщика... Можетъ быть здѣсь счастье? — и ея глаза сказали — «да, да... милый, хорошій!» Ей хотѣлось бы броситься къ нему на шею, ей хотѣлось, чтобъ онъ покрылъ ея лицо поцѣлуями, чтобъ его грубая мозолистая рука водила по ея нѣжнымъ, чуть покрытымъ пушкомъ щекамъ, чтобъ онъ ее ласкалъ на своей высокой груди, чтобъ его длинный усъ щекоталъ ея шею, а могучія руки сжимали въ объятіяхъ... Но онъ стоялъ молча и только глаза горѣли больше прежняго... Не гоже казаку возиться съ бабою! — вспомнила она и больно стало ей на душѣ...

Въ тотъ поискъ Афанасій Разстрига рано вернулся съ гульбы; вернулся съ богатой добычей. Два дня толковалъ онъ о чемъ-то съ Никитой. Купилъ за двадцать червонцевъ лучшую хату на станицѣ, завелъ двухъ татарокъ, обложилъ всѣ скамьи драгоцѣнными коврами, накупилъ всякихъ бездѣлушекъ, и въ первый же праздникъ взялъ изъ дома Бондаря Марію, вывелъ на станичную площадь и, обративъ на себя вниманіе толпы, земно поклонился Маріи и сказалъ — «ты будь мнѣ жена!» — и фактъ совершился — Марія нашла свое счастье.

Но было-ли это счастье? Она вышла замужъ, вѣрнѣе, стала женой самаго уважаемаго въ станицѣ казака, ей завидовали всѣ дѣвушки, что скромно жили по хатамъ, она сразу стала богата, славна, могла надѣяться со временемъ стать атаманшей... Но ей не было хорошо. Она полюбила мужа всей душой, готова была отдаться ему вся и навсегда, а онъ словно раскаивался, что сдѣлалъ «такую ошибку», женился на ней. На другой же день послѣ свадьбы пропалъ онъ на майданѣ — два дня и двѣ ночи пили и потомъ пошли въ новый поискъ. Точно мало добычи привезли послѣдній разъ. И Марія осталась одна въ новой хатѣ Афанасія Разстриги...

Что дѣлать — такова ужъ видно доля казачки!..

/с. 298/

II.

Зимній холодный день склонялся къ вечеру. Станица затихала. На майданѣ и у Янкеля разговоры покончились, кое-гдѣ засвѣтилась русская лучинушка, а гдѣ и хитрая венецейская лампочка и сквозь слюдяныя стекла силуэтами видны собравшіеся на бесѣду односумы. Веревочныя сѣти раскинуты на полу, казакъ съ крючкомъ и иглой въ рукахъ зачиниваетъ грѣхи лѣтней ловли, чаша съ фряжскимъ виномъ ходитъ кругомъ; нѣтъ, нѣтъ да кто-нибудь подыметъ голову и затянетъ старую пѣсню:

«Старики были старые,
Казаки стародавніе
Атаманъ былъ у казаковъ
Ермолай Тимофѣ-е-еевичъ...

и хоръ дружно продолжалъ:

Есаулъ былъ у казаковъ
Гаврила Лаврентьевичъ;
Въ походахъ онъ много хаживалъ
И бекеты онъ разваживалъ,
Караулы разстанавливалъ
По берегамъ Дона тихаго...»

Стойте, братцы, а никакъ пальба за станицей? — спросилъ вдругъ запѣвало и прислушался. Сначала только вой вѣтра, да дребезжаніе вьюшки и слышалось въ полусумракѣ зимняго вечера, но вскорѣ отчетливо стали доноситься ружейные выстрѣлы, клики и пѣсня. Казаки высыпали на улицу. Наши ѣдутъ! раздались голоса. Самъ Афанасій Тимофѣевичъ жаловать изволитъ!

Собралась чуть не вся станица. Только женщины не смѣли выдти за околицу, и жены и матери, сидя у воротъ на рундучкѣ, съ тревогой ожидали приближенія гулебщиковъ, и у каждой на сердцѣ колотилось — живъ-ли, цѣлъ-ли?..

Маленькіе казачата ужъ посѣли безъ сѣдла на коней и поскакали съ гикомъ на встрѣчу станичникамъ. А пѣсня ближе и ближе, слышнѣе и слышнѣе становится. Нѣтъ, нѣтъ — щелкнетъ выстрѣлъ и бѣлый дымокъ растаетъ въ воздухѣ. Что-то много казаковъ виднѣется впереди. А сзади на волахъ тянутся скрипучія арбы — большую добычу захватили атаманы /с. 299/ молодцы — будетъ погулянка, поиграютъ теперь и въ зерна, побалакаютъ «про походы, споютъ не одну удалую пѣсню про старинные поиски, навѣрно опять вспомнятъ Ермака Тимофѣевича и его безсмертный подвигъ...

Но вотъ подошли совсѣмъ близко. На новомъ, дивномъ сѣромъ персидскомъ конѣ, въ золотой сбруѣ и съ шелковыми поводами, сидѣлъ Афанасій Разстрига, подлѣ него на золотистомъ кабардинцѣ крутился молодой парень, лѣтъ девятнадцати не съ Кагальницкой станицы, а откуда-то съ новыхъ мѣстъ взятый. А сзади веселые стояли казаки кто на томъ же степнякѣ-кормильцѣ, на которомъ выѣхалъ, кто на маленькомъ лохматомъ киргизѣ, кто на кровномъ арабѣ — видно, хорошо удалось пошарить по персидской границѣ. Но многихъ казаковъ и не хватало. Казавшееся многолюдство происходило отъ порядочной толпы плѣнниковъ и плѣнницъ, что вели подъ конвоемъ сзади.

Въѣхавъ на площадь, Афанасій слѣзъ съ коня, отдалъ его подбѣжавшему мальчику, перекрестился на востокъ, сталъ на колѣни, поцѣловалъ набожно землю, поднялся и отвѣсилъ низкій поклонъ на всѣ четыре стороны.

Здравствуйте, атаманы молодцы и все великое войско Донское! — громко, смѣло сказалъ онъ столпившимся станичникамъ.

Здравствуй, Афанасій Тимофѣевичъ, какъ гулялось твоей милости, много-ль добычи привезъ?

Сами видите — указывая рукой на арбы, сказалъ вожакъ партіи. — Поработали, братцы мои! Ну, да и поработали-жъ — въ вѣкъ не забуду!

Сразу стала шумной и людной тихая станица. Братья цѣловались съ братьями, полились сильно преувеличенные разсказы. Одинъ перебивалъ другаго, всѣмъ хотѣлось говорить и никому слушать. Гулебщики разсказывали свои подвиги, остававшіеся дома — станичныя сплетни. Тѣмъ временемъ добычу свозили на площадь, ставили караулъ, чтобы завтра на майданѣ всѣмъ кругомъ подѣлить ее между односумами.

Наконецъ дождалась Марія своего мужа. Роскошная вечеря [2] была накрыта въ ихъ хатѣ. Афанасій пришелъ не /с. 300/ одинъ. Онъ ввелъ за собою того красавца казака, что пріѣхалъ съ ними отъ поиска.

Ну, жёнка, — весело крикнулъ Афанасій, цѣлуя жену и прижимая къ себѣ такъ, какъ и передъ свадьбой не цѣловалъ — слава Богу, сподобились добычей — а вотъ этого, моего новаго односума, пріютить надо покамѣстъ. Ну, Михайло Красный — располагайся. Поужинаемъ, да отдохнемъ пока отъ трудовъ нашихъ, а завтра чуть свѣтъ на майданъ пойдемъ, добычу дѣлить будемъ.

Марія стѣснялась немного новаго товарища. Но сейчасъ-же все стало хорошо. Красный присталъ къ нимъ на низовьяхъ — онъ бѣжалъ съ Руси. Что онъ тамъ сдѣлалъ, за что его преслѣдовали — объ этомъ никто не спрашивалъ. Посмотрѣли — видятъ, добрый казакъ будетъ, на конѣ сидитъ крѣпко, оружіемъ владѣетъ ловко, товарищъ хорошій, веселый. — Въ Бога вѣруешь? спросили. Вѣрую, было отвѣтомъ. — Ну, ступай съ нами, и Михайло Красный сталъ казакомъ. Въ схваткѣ съ черкесами, если-бъ не онъ, быть бы Афанасію убитому черкесской шашкой — да Богъ миловалъ — Красный въ самый тотъ моментъ, какъ заносилась вражеская рука, начисто снесъ голову съ татарскаго наѣздника.

Михайло Красный мало ѣлъ и больше вздыхалъ, глядя на красавицу Марію. За то Афанасій отдалъ должную честь и янтарной цербѣ [3] и вкуснымъ чекомасамъ [4], что приготовила жена.

Давно, давно не ѣдалъ я такъ, — говорилъ онъ, уписывая за обѣ щеки, избалуешь ты казака совсѣмъ, — а ты, Михайло, что плохо ѣшь! Заморился что-ль съ похода... Ну, Маринка, какихъ я тебѣ корольковъ привезъ, да еще два ожерелка золотыхъ, да настрафильный зипунъ, ну да и прочей добычи не малое число наберется! Этотъ поискъ долго помнить будутъ. Грѣшенъ я, не удержался, захватили московскаго купца. Жаловаться грозился — прикончили, Богъ съ нимъ. Собакѣ собачья и смерть!

А Марія суетилась у стола, не смѣя сѣсть и подавая блюдо за блюдомъ... Наконецъ Афанасій Тимофѣевичъ наѣлся и можно было идти спать...

/с. 301/ Какъ мечтала Марія о возвращеніи мужа, какія надежды возлагала, что ей удастся его удержать отъ безумной роскоши, отъ разорительной игры въ зерна, отъ безпросышнаго пьянства. Куда тутъ! Чуть свѣтъ поднялся Афанасій Тимофѣевичъ, вырядился въ роскошный, золотомъ шитый бархатный кафтанъ, накинулъ вмѣсто плаща персидскій коверъ, одѣлъ сафьянные расцвѣченные узоромъ сапоги, шашку, сверкающую самоцвѣтными камнями, заткнулъ за шелковый поясъ булатный ножъ съ черенкомъ изъ рыбьяго зуба и пошелъ на майданъ со своимъ товарищемъ.

Къ вечеру пришелъ вмѣсто мужа Михайло Красный гонцомъ отъ Афанасія — сказать, что Афанасій не скоро вернется — игра, дескать, идетъ знатная, бросать не хочется, да и «вышиты» они дюже сильно, докладывалъ молодой казакъ Маріи.

И пошло такъ каждый день. О добычѣ, о подаркахъ вспомнилъ онъ, правда, и прислалъ черезъ прохожаго казака и нитку корольковъ и ожерелки, и настрафильный зипунъ — но развѣ это можетъ замѣнить любовь?!.

Не выдержала, наконецъ, Марія. Въ ней возмутилось женское чувство и она заговорила съ Михайлой. Она не думала въ немъ найти большаго участья, она даже увѣрена была, что Красный, какъ казакъ, станетъ на сторону мужа — но вышло наоборотъ.

Такую, какъ вы, бросить! — прерывающимся голосомъ говорилъ Михайло, страстно сжимая ея руку. Господи! Марина — брось его, пойди со мной... Я люблю, пойми меня, я полюбилъ тебя съ перваго раза, какъ увидѣлъ, я не могу безъ тебя жить! Мнѣ скучно все теперь; не манитъ меня майданъ съ веселыми пѣснями, не хочется мнѣ выпить фряжскаго вина, игра въ зерна не прельщаетъ меня, охота за сѣрымъ волкомъ не тянетъ меня! Одна ты... Ты одна всегда передо мной... Я не могу быть безъ тебя.

Марія испуганно глядѣла на Краснаго. Такъ не говорилъ съ ней ни одинъ казакъ. Марія помнила, какъ идя разъ осенью за водой по узенькой дощечкѣ, проложенной черезъ глубокую грязь, она встрѣтила молодаго казака и не хотѣла дать ему дорогу; тотъ съ силой толкнулъ ее съ мостковъ въ сторону. Она упала, ведра опрокинулись на нее, а видѣвшіе это казаки только весело засмѣялись; она знала, что здѣсь не можетъ найти ни сочувствія, ни любви, кромѣ развѣ мужа; но /с. 302/ Афанасій Тимофѣевичъ! Да какой онъ мужъ — этотъ несчастный Афанасій Тимофѣевичъ!

Оставь, Михайло, что ты говоришь... я не пойму даже. Развѣ ты не знаешь — я жена ему.

Жена! — Да развѣ вы вѣнчаны?

Не вѣнчаны. У насъ по близости и церкви нѣтъ, но здѣсь обычай таковъ. Ты знаешь иначе — «въ куль да въ воду!»

Ахъ, Маша, но если я не могу жить безъ тебя, если вce мое — твое... Я на все готовъ — полюби только меня.

Какъ сладкая музыка, дѣйствовали эти слова на Марину. «Полюби!» — да развѣ она смѣетъ полюбить! Вѣдь за эту самую любовь она рискуетъ жизнью и своею и его. Вѣдь цѣломудріе — высшая доблесть казачества, а грѣхъ прелюбодѣянія жестоко наказывается. И всѣ казаки это знаютъ и всѣ такъ строги и суровы въ своемъ обращеніи съ нею. Одинъ онъ не такой, какъ другіе. Одному ему приходятъ въ голову такія мысли. Любить ее, когда она не свободна. Да развѣ можно, наконецъ, любить женщину!

Въ обществѣ, сложившемся исключительно для военной жизни, для дальнихъ поисковъ и набѣговъ, для добыванія зипуновъ, женщина только помѣхой становилась на жизненномъ пути казака. Быть можетъ, онъ ее любилъ потому, что онъ не казакъ? Но откуда жъ онъ, изъ какой страны? Гдѣ допускаютъ такіе обычаи, гдѣ любятъ женщину больше чѣмъ животное? гдѣ на нее смотрятъ, какъ на человѣка? Но Красный самъ не зналъ, откуда онъ. Онъ ее любитъ — развѣ этого ей мало. А не все-ли равно, кто такое онъ будетъ, — русскій, нѣмецъ, полякъ... Онъ ее любитъ — вотъ и все, и какъ любитъ! Порою онъ хотѣлъ убить Афанасія, но нельзя. Открыто убить невозможно — все равно, тогда его разлучатъ съ ней — убьютъ и его, — таковъ обычай...

Афанасій сильно загулялъ. Почти каждый день приходилъ отъ него казакъ и бралъ что-либо изъ «домашнести». Золотой наборъ, турецкія шашки и пищали исчезли со стѣнъ и появились у Янкеля, мало-по-малу деревянныя скамьи стали обнажаться отъ персидскихъ и турецкихъ ковровъ. Когда-то первая по богатству хата Разстриги стала пустѣть. Голыя стѣны били въ глаза Маріи, не привыкшей къ бѣдности. Кафтаны и зипуны уходилій одинъ за другимъ. Афанасій потре/с. 303/бовалъ обратно и нитку корольковъ, и московское монисто и золотые ожерелки, все шло какъ въ бездонную бочку.

Безъ слезъ, безъ единаго вздоха посылала Марія свои драгоцѣнности на майданъ — что подѣлаешь! — загулялъ казакъ.

Красный не отходилъ отъ Маріи. Цѣлыми днями терся онъ подлѣ нея, пользуясь разрѣшеніемъ Разстриги жить покамѣсть съ нимъ. Марія старалась не обращать на него вниманія, но противъ воли въ ней зарождалось чувство любви къ молодому казаку. Она бросала на него иной разъ взглядъ полный участія, отъ котораго трепетъ пробѣгалъ по жиламъ Краснаго, и онъ не зналъ, что дѣлать. Но дома, въ хатѣ, старыя татарки и плѣнникъ русскій не давали имъ возможности переговорить откровенно и по душѣ.

Наконецъ, Михайлѣ удалось поймать ее на дворѣ.

Марія... Ты видишь?!.

Что, мой милый?

Но я люблю же тебя... У меня нѣтъ силъ болѣе терпѣть! Уйдемъ отсюда, бѣжимъ, куда хочешь. Уйдемъ на Кубань, на Русь, въ Турцію — только не здѣсь... Я не могу быть безъ тебя.

Нѣтъ, это невозможно, — задумчиво сказала молодая женщина.

Но почему же невозможно? Ты меня не любишь, Марія?

Нѣтъ, дорогой мой... Я... Зачѣмъ ты говоришь со мной? Ну хорошо-ли, что казакъ балакаетъ съ бабой, ну кто тебя увидитъ — засмѣетъ тогда тебя все войско Донское!

Богъ съ ними! Марія, ты мнѣ дороже всего. Полюби жъ меня хоть крошку. Мы уйдемъ отсюда совсѣмъ и навсегда, и никто ничего не узнаетъ.

Ахъ, Михайла, да развѣ можно казаку съ бабой возиться, да еще и на походѣ. И куда мы уйдемъ — никто тебя не приметъ, какъ скоро у тебя будетъ такая обуза, какъ я. Нѣтъ, невозможно это!

Марія... Значитъ ты меня не любишь! Значитъ... Что же это такое?!.

Не люблю!?. Вотъ! и Марія вдругъ обвила его своими гибкими руками и поцѣловала прямо въ губы, а затѣмъ не успѣлъ еще казакъ опомниться, какъ она была уже далеко отъ него.

/с. 304/ Долго еще простоялъ на базу Михайло и не вѣрилъ своему счастью.

III.

На майданѣ день и ночь дымъ стоитъ коромысломъ. Афанасій Тимофѣевичъ гуляетъ и угощаетъ всю станицу. Пей сколько хочешь. Самъ онъ связался съ Данилой Лаврентьичемъ, лихимъ казакомъ изъ сосѣдней станицы. Данилѣ тоже все трынъ трава и на все наплевать. У Данилы въ Кумшацкомъ городкѣ репутація не хуже, чѣмъ у Афанасія въ Кагальницкомъ. Они и боролись уже, и на кулачки дрались, и въ цѣль изъ лука стрѣляли, и на коняхъ джигитовали, и нигдѣ и ни въ чемъ не отсталъ Данила отъ Афанасія. Много разъ они уже братались между собой и цѣловали другъ-друга въ пьяныя уста, наконецъ, рѣшили сразиться въ зерна. Ужъ сильно потощала у Афанасія казна — однако онъ согласился на игру. Къ вечеру не стало бархатнаго кафтана, и въ простомъ «порватомъ» зипунѣ задумчиво сидѣлъ Афанасій — всего его обобрали.

Ну, Данила Лаврентьевичъ? — сышь послѣднюю, ладно?

А платить чѣмъ будешь? — хитро спросилъ Кумшацкій казакъ.

Это, братъ, не твое дѣло. Ставлю сто червонцевъ.

Не много-ли будетъ?

Дай же отыграться-то!

А какъ проиграешь?

Все одно, отдамъ.

Такъ знай — я завтра уѣзжаю, пора мнѣ домой.

Да и я завтра въ поискъ пойду.

Такъ чѣмъ же отдашь?

Ну, жену продамъ — экой какой ты. Точно мнѣ счастье не можетъ улыбнуться.

Ну, ладно — смотри же, проиграешь, какъ хочешь, жену продавай, или хату, а мнѣ чтобъ червонцы были, иначе шутки — босы.

Да ладно, ладно. Не томи ты только, чортъ этакой.

Посыпались зерна.

Кучка любопытныхъ, что сидѣли вокругъ и гнусавыми голосами пѣли пѣсню про старину, сдвинулась вплотную. Инте/с. 305/ресъ былъ громадный — Афанасій Тимофѣевичъ жену проигрывалъ.

Ну, сколько? — угрюмо спросилъ Разстрига.

Да одной больше, чѣмъ у тебя. Мои сто червонцевъ.

Ладно, — спокойно сказалъ Афанасій, — въ обѣдъ получишь. А теперь ставь-ка вина.

И опять заходила пѣнистая чаша изъ устъ въ уста, опять затянули казаки пѣсню про шведа и про турскаго султана и про то, какъ подъ Азовъ ходили, и какъ казнили Степана Разина...

Вечерѣло уже и станица стихала, когда вернулся въ свою убогую хатку Разстрига. Лицо его отъ непробуднаго двухъ-недѣльнаго пьянства отекло и было сплошь красное. Глаза потухли, но онъ былъ трезвъ.

Марія выбѣжала ему навстрѣчу.

Наконецъ-то, мой милый! — она хотѣла броситься къ нему на шею, но остановилась — нехорошее было у него лицо. — Афанасій Тимофѣевичъ, что съ тобой?

Что? Проигралъ я тебя... Поняла?

Марія удивленно смотрѣла на него. Она отказывалась понимать роковое значеніе этихъ словъ.

Связался съ Данилой Кумшацкимъ, поддѣли — и вотъ.. Сто червонцевъ подавай завтра... У тебя есть во что принарядиться-то?

Зачѣмъ?..

Зачѣмъ, какъ зачѣмъ? — Все больше дадутъ, какъ въ уборѣ-то будешь. Простоволосую-то мало кто взять пожелаетъ.

Афанасій Тимофѣевичъ, что это все значитъ?

Что? — громко крикнулъ на нее Разстрига — выведу завтра тебя да скажу —  не люба! — бери кто хочетъ!

Марія со стономъ опустилась на колѣни.

Да развѣ-жъ ты разлюбилъ меня, ненаглядный ты мой, развѣ-жъ я тебѣ и впрямь «не люба?..»

Не люба — упрямо сказалъ казакъ.

Марія обнимала его колѣни, цѣловала его грязные сапоги, его заплатанные, видавшіе виды шаровары. Афанасій угрюмо молчалъ.

Эхъ, кабы не люба ты была мнѣ, развѣ-бъ было мнѣ тяжело! — вздохнулъ онъ вдругъ, опускаясь на скамью и обло/с. 306/качиваясь на столъ. — Не люба!.. Такая работница, такая любящая, хорошая жёнка и вдругъ — не люба!.. Нѣтъ, Маринка, люба ты мнѣ, очень люба... Да что-жъ подѣлаешь съ судьбой! Проигралъ я тебя. Завтра вынь да подай сто червонцевъ, а гдѣ ихъ взять-то... А за тебя дадутъ... Я самъ за тебя далъ-бы и двѣсти и триста червонцевъ... Дадутъ... Люба ты многимъ. Тотъ-же Данило тебя не взялъ-бы. Жаль выпускать тебя будетъ изъ станицы — больно хорошая ты рукодѣлица... Ну, да Богъ не безъ милости, казакъ не безъ счастья, можетъ, кто и изъ нашихъ перебьетъ...

Господи! за что ты меня наказуешь! Афанасій Тимофѣевичъ, смилуйся... Не могу я любить по заказу. Тебя полюбила, а другого кого... — не могу. Ты мнѣ мужъ... Ты живой и вдругъ я за другого выйду — у нечистыхъ татаръ того не дѣлается, а я честная казачка. Меня бачка не на то училъ. Смилуйся, Афанасій Тимофѣевичъ — не дѣлай мнѣ позора!

Э, толкуй казакъ съ бабой! — презрительно протянулъ Растрига. — Пойми ты, ради Христа, — не могу!.. Честное слово казака далъ, ну, и отстань! Пошла прочь... Не мнѣ съ тобой говорить — много ты бабьимъ умомъ своимъ поймешь! — Ступай куда-либо съ глазъ моихъ долой!

Афанасій!..

Ступай, тебѣ говорятъ... Не могу я на тебя смотрѣть. Что я за казакъ буду, коли я изъ-за бабьихъ нѣжностей сло́ва своего не сдержу!

Марина вышла... Была тихая звѣздная ночь. Миріады звѣздъ высыпали на темно-синее небо. Снѣгъ искрился и блисталъ — станица словно уснула и только бѣлый дымокъ отъ кизяка, выходящій въ дымовыя отверстія изъ каждой хаты, говорилъ, что станица вся въ сборѣ. Снѣгъ хрустѣлъ подъ ногами. Марина не знала, куда идти... Люба и не люба! Странно это. Вѣдь и онъ любитъ ее и она его какъ любитъ; какъ тосковала она по немъ, когда его не было... Въ Раздоры ходила Николаю Угоднику помолиться! И вдругъ все кончено... И кто меня возьметъ!?.. Можетъ, Михайло Красный? — Не пойду я за него, не пойду ни за что... Онъ хорошій; правда, онъ любитъ меня... но развѣ можно такъ... Предъ всѣмъ войскомъ меня опозорятъ — не люба! Это названную-то дочь атамана — да не люба! Господи Боже! да былъ-бы Никита Ивановичъ, бачка мой живъ — ни за что не допустилъ-бы до такого позора. Что /с. 307/ я лѣнтяйка какая, или путаная что-ль, чтобъ меня бросать... Да и люблю я его, нехорошаго пьяницу, люблю своего казака! Нѣтъ, лучше камень на шею, да и въ прорубь! Претерплю для него позоръ, чтобъ деньги онъ получилъ, перестрадаю какъ-нибудь, — а тамъ пойду искать, гдѣ поглубже... Довольно!..

И Марія въ холодномъ мужниномъ старомъ зипунѣ, одѣтомъ въ накидку, вышла на базы и сѣла на пенекъ.

И вдругъ предъ ней словно изъ-подъ земли выдвинулась статная фигура Михайлы Краснаго. Марія совсѣмъ не замѣтила его приближенія. Михайло явился въ лучшемъ своемъ зипунѣ, обшитомъ мѣхомъ, голубая шапочка, отороченная соболемъ, еле держалась на головѣ, кудри были тщательно расчесаны и крутой волной налегали на ухо. Розоватаго сафьяна сапожки бойко скрипѣли на снѣгу, шашка сверкала чистѣйшими изумрудами — Михайло выглядѣлъ красавцемъ...

Марья Никитовна, какими судьбами вы здѣсь?...

Я... — растерялась Марія — вышла, вотъ... мужъ вернулся...

Прогналъ что-ль?

Марія молча кивнула головой.

Наслышанъ я, — началъ Михайло, стараясь возможно витіеватѣе выразить свою мысль, — будто проигралъ Афанасій Тимофѣевичъ васъ въ зерна и завтра выведетъ на площадь и скажетъ не люба. Правда, аль нѣтъ?

Марія молчала.

Если то правда — такъ не только что сто червонцевъ ему, а двѣсти, триста, сколько пожелаетъ, отдамъ, лишь-бы взять васъ себѣ!..

Этому не бывать! — тихо, но твердо сказала Марія.

Какъ не бывать? — удивился молодой казакъ. — Разстрига далъ слово, а казацкое слово не есть пустякъ какой, а особливо такого человѣка, какъ Афанасій Тимофѣевичъ.

Скорѣй утоплюсь, чѣмъ мнѣ такой позоръ перенесть.

Какой-же позоръ, Марина. Вѣдь ужъ это такъ принято!

Нѣтъ, Михайло. Кабы я была ясырка, плѣнница, что жила такъ изъ милости, или кабы я была немила ему, надоѣла, — тогда можно. А то я у бачки атамана Никиты Ивановича замѣсто дочери была, всѣ обряды и обычаи казачьи знаю, какъ природный казакъ; да и люблю я Афанасія Тимофѣевича больше всѣхъ; жалѣю его и люблю...

А меня ты совсѣмъ не любишь, Марина?

/с. 308/ — Тебя... Нѣтъ, ты мнѣ милъ... Ты не такой, какъ другіе. Ты вотъ со мной какъ бесѣдуешь, какъ съ равной — только не то это, что надо... Я люблю тебя и люблю его. Онъ мнѣ мужъ, Богомъ данный, а ты мнѣ братъ.... я люблю тебя, какъ брата!

Какъ брата! Эхъ, Марина! Мало мнѣ этого. Пойди за меня — озолочу. Ласкать такъ буду, какъ никто изъ казаковъ не умѣетъ!.. Пойди за меня по честному. Вѣдь хуже будетъ, возьму завтра съ торговъ.

Не возьмешь! Если ужъ судилъ мнѣ Богъ, чтобъ вывели меня на позоръ — не переживу я того. Утоплюсь! Пока живъ Афанасій Тимофѣевичъ, все буду думать о немъ, каково ему безъ меня... Не могу тогда жить съ другимъ, лучше пусть смерть будетъ — на то я казачка!

Такъ вѣдь ты любишь меня?

Люблю.

Ну, такъ что же?

И Афанасія Тимофѣевича люблю.

Нельзя любить двухъ разомъ.

Это кто сказалъ? Его люблю одной любовью — тебя другой. Еслибъ не любилъ онъ меня — ну, тогда иное дѣло. А то любитъ-же меня. Подарковъ-то сколько привезъ!

И всѣ пропилъ.

На то судьба.

Марина, подумай! Не заставляй страдать меня. Итакъ мнѣ не легко. Согласись пойти со мной.

Нѣтъ, мой милый — не могу. Не способна я на такія дѣла. Я должна быть вѣрна — на то я казачка.

Ну, полюби меня.

Я люблю тебя и такъ! — она взяла его лицо, притянула къ себѣ и покрыла горячими поцѣлуями.

Ну, вотъ! Вотъ какъ люблю я тебя, а больше не жди. Коли ты любишь меня — зарѣжь до позора — все равно, не перенесу, у меня уже нравъ такой строгій — не перенесу того, чтобы была я за другимъ, кромѣ Афанасія Тимофѣевича.

А за мной?

Ахъ, Господи, была-бы я свободна — пошла бы за тебя, а теперь, — не могу, понялъ? не могу, не могу и не могу... и Марія еще разъ быстро поцѣловала Михайлу, какъ змѣя выскользнула изъ его рукъ и убѣжала въ домъ.

/с. 309/ Долго стоялъ Михайло Красный въ раздумьи. Ужъ больно сильно полюбилась ему молодая казачка. Не видалъ онъ такихъ женщинъ... Не даромъ такой лихой казакъ, какъ Разстрига, и тотъ женился на ней, вопреки всѣмъ обычаямъ. Странные обычаи... Афанасій Тимофѣевичъ завтра продастъ свою любимую жену и она попадетъ Богъ знаетъ въ чьи руки, а не отдать ста червонцевъ, проигранныхъ въ зерна, ему нельзя. Но если ужъ у него такая охота [5] къ Маринѣ, отчего ему не помочь ей и не вызволить своего товарища. Отчего не устроить ему счастье обоихъ. А самому уйти въ дальній поискъ и никогда не возвращаться. Все равно вѣдь — прелюбодѣяніе здѣсь наказывается — «въ куль, да въ воду», а взять Марину съ торговъ — она рѣшится [6] чего добраго!

Крѣпко задумался молодой казакъ, одолѣла его тяжкая дума. Что дѣлать!?

Нѣтъ, надо пользоваться случаемъ. Другаго такого случая не будетъ, чтобъ Афанасій Тимофѣевичъ продалъ Марію. Надо пользоваться. За Маріей онъ услѣдитъ. Денегъ и добра всякаго у него много, жить будетъ на что. Ясырки его приглядятъ за молодой женой, не допустятъ ни до какого изъяна, да и онъ самъ присмотритъ за нею. Афанасій Тимофѣевичъ навѣрно теперь безотлагательно пойдетъ въ далекій поискъ, чтобъ размыкать свое горе, да и имущество свое привести въ порядокъ.

Значитъ, завтра — Марія его...

Но не вѣрилось какъ-то такому счастью и долго ходилъ по своему базу Михайло Красный, заходилъ подъ навѣсъ, гладилъ своего золотистаго коня, трепалъ его по крутой шеѣ, называлъ ласковыми именами, но неспокойно было у него на душѣ, словно на нехорошее дѣло онъ готовился, словно хотѣлъ сдѣлать подлый поступокъ!

IV.

Не спалось и Афанасію. Въ крѣпкой думѣ сидѣлъ онъ, облокотясь на столъ и не притрогиваясь къ принесенной ясыркой вечерѣ. Хмѣль вышибло совсѣмъ. За стѣной разда/с. 310/вались сдержанныя всхлипыванія Маринки — видно, горько пришлось бѣдной... И совѣстно было сознаться лихому наѣзднику, знаменитому гулебщику, что и въ его сердцѣ шевелился отзвукъ этимъ рыданьямъ, что больно сильно любилъ онъ Марію.

Ничего, утѣшалъ онъ себя, ничего, уйду въ поискъ, забуду про нее. Тоже съ ней разговаривать, жалиться, достойное-ли это казака дѣло? А все-таки славная баба была, чеберка [7] какихъ мало, и то сказать, честная, хорошо воспитанная дѣвка... Съ ней казаку жить незазорно — она не подведетъ, она худаго не сдѣлаетъ — она ужъ любитъ. Да, загулялъ я этотъ разъ, можно сказатъ... Развѣ вотъ что. Передамъ ее Михайлѣ Красному. Онъ, кажется, славный малый, и какъ не коренной казакъ, ему и жениться ничто — никто не осудитъ... Надо поговорить.

Онъ всталъ со своего мѣста, прошелся по комнатѣ и позвалъ Марину.

Ну, не плачь, дура-баба. Чего плачешь, хорошо это? а?! Я тебѣ говорю.

Не могу я, Афанасій Тимофѣевичъ, чѣмъ прогнѣвила я вашу милость, за что мнѣ такой позоръ передъ всею станицей! Что добрые люди-то скажутъ?

Ну, зря не болтай. Всѣмъ извѣстно, что я за человѣкъ — коня пропилъ, такъ неужли-жъ жену пропить не могу... На то я казакъ. А завтра ударюсь въ поискъ, да и зальюсь же на этотъ разъ, прямо на Волгу матушку, аль подъ Астрахань! Ухъ, лихо будетъ! Ну, а ты слушай. Тебѣ ни за кого другаго не идти, какъ за Михайлу Краснаго...

Марія вспыхнула. Подлая, я подлая, — беззвучно прошептали ея губы, — измѣняла такому мужу!

Афанасій ничего не замѣтилъ.

Онъ хорошій наѣздникъ и онъ еще не совсѣмъ сжился съ нашей жизнью, полагаю кромѣ того, что онъ знатнаго рода и потому, если еще онъ любитъ тебя — онъ славно устроитъ твое счастье. А обо мнѣ не вспоминай... Стыдно подумать — любилъ я тебя.... Въ поискѣ думалъ о тебѣ, мечталъ вернуться на тихій Донъ и отдохнуть отъ гульбы. Куда /с. 311/ тутъ! Не судилъ, видно, Богъ. А любилъ я тебя, Марина, крѣпко любилъ, да и теперь дорога ты мнѣ!

Марія подошла къ мужу и со стономъ упала къ нему на грудь. «Рѣшусь, коль покинешь!» — И слезы лились по засаленному зипуну, капали на сыромятный ремень, что стягивалъ стройный станъ казака, а она терлась нѣжной щекой своей о закорузлую кожу старой портупеи.

И долго неудержимо плакала казачка въ своемъ женскомъ горѣ, и мрачнѣе, и мрачнѣе становился Афанасій — задумываясь о томъ, какъ измѣнить это дѣло.

Чуть брежжилъ свѣтъ и блѣдный четыреугольникъ окна рисовался по полу, когда дверь въ хатѣ скрипнула и бѣлый, какъ полотно, вошелъ Михайла. Онъ все видѣлъ и слышалъ — онъ стоялъ у окна, хотѣлъ войти и не могъ — онъ словно приросъ къ землѣ. Подъ утро онъ въ смертельной тоскѣ ушелъ домой и вотъ теперь вернулся опять сюда къ Афанасію — онъ рѣшился...

Афанасій Тимофѣевичъ, — сказалъ онъ, и голосъ его дрогнулъ, — ты взялъ меня къ себѣ въ односумы. Всѣ другіе товарищи твои пропились и проигрались въ зерна — у меня, слава Богу, осталось кое-что... Афанасій Тимофѣевичъ, односумы мы съ тобой — одна сума у насъ. Слыхалъ я о твоемъ горѣ — на вотъ тебѣ двѣсти червонцевъ, когда-нибудь сквитаемся... и положивъ на столъ мѣшокъ съ деньгами, онъ, словно боясь благодарности, вышелъ...

Марія кинулась за нимъ, на дворѣ догнала его и, схвативъ за руку, прижала ее къ своимъ губамъ; Михайло быстро выхватилъ ее, обнялъ и поцѣловалъ ее долгимъ, страстнымъ поцѣлуемъ...



Черезъ часъ уже на площади передъ станичной избой звенѣлъ молодой голосъ Михайлы Краснаго: «Атаманы-молодцы на Каму, въ зимній поискъ и въ Сибирь — пушныхъ звѣрей пострѣлять!» и самые отчаянные наѣздники только, льстясь на богатую справу, что сулилъ молодой казакъ, кидали свои шапки о земь и сбирались въ далекій, тяжелый походъ...

П. Черновъ. [8]       

Примѣчанія:
[1] Родъ узора.
[2] Вечеря — ужинъ.
[3] Церба — уха.
[4] Чекомасъ — окунь.
[5] Охота — любовь.
[6] Рѣшится, — умретъ. Слово созданное донцами.
[7] Чеберка — рукодѣльница.
[8] Литературный псевдонимъ П. Н. Краснова.

Источникъ: П. Черновъ. Не люба! (Очерки Донскаго казачества). // «Новое Слово». Журналъ научно-литературный и политическій. № 2. (Февраль) 1894. — СПб: Типо-Литографія Муллеръ и Богельманъ, 1894. — C. 291-311.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.