Церковный календарь
Новости


2017-10-18 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 16-я (1939)
2017-10-18 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 15-я (1939)
2017-10-18 / russportal
Іером. Серафимъ (Роузъ). "Православіе и религія будущаго". Глава 2-я (1991)
2017-10-18 / russportal
Іером. Серафимъ (Роузъ). "Православіе и религія будущаго". Глава 1-я (1991)
2017-10-18 / russportal
"Печерскій Патерикъ". Житіе преп. Николая Святоши, кн. Черниговскаго (1967)
2017-10-18 / russportal
"Печерскій Патерикъ". Житіе препод. Аѳанасія, затворника Печерскаго (1967)
2017-10-17 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 14-я (1939)
2017-10-17 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 13-я (1939)
2017-10-17 / russportal
Іером. Серафимъ (Роузъ). "Православіе и религія будущаго". Введеніе (1991)
2017-10-17 / russportal
Іером. Серафимъ (Роузъ). "Православіе и религія будущаго". Предисловіе (1991)
2017-10-17 / russportal
"Кіево-Печерскій Патерикъ". Житіе препп. Кукши и Пимена постника (1967)
2017-10-17 / russportal
"Кіево-Печерскій Патерикъ". Житіе преподобного Никона сухаго (1967)
2017-10-16 / russportal
И. С. Шмелевъ. «Лѣто Господне». Покровъ (1948)
2017-10-16 / russportal
И. С. Шмелевъ. «Лѣто Господне». Крестный ходъ. "Донская" (1948)
2017-10-16 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 12-я (1939)
2017-10-16 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 11-я (1939)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - четвергъ, 19 октября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 9.
Русская литература

Ген. П. Н. Красновъ († 1947 г.)

Петръ Николаевичъ Красновъ (1869-1947), генералъ-отъ-кавалеріи, атаманъ Всевеликаго Войска Донского, воен. и полит. дѣятель, изв. русскій и казачій писатель и публицистъ («русскій Киплингъ»). Родился 10 (23) сентября 1869 г. въ Петербургѣ въ семьѣ ген.-лейт. Н. И. Краснова. Въ 1889 г. окончилъ Павловское Воен. Уч-ще. Въ 1890 г. зачисленъ въ Л.-Гв. Атаманскій Полкъ. Въ 1897-1898 г.г. проходилъ службу при русской дипломат. миссіи въ Эѳіопіи. Во время Русско-японской войны участв. въ боевыхъ дѣйствіяхъ въ сост. казачьихъ частей. Полковникъ (1910). Командиръ 10-го Донского казачьяго полка (1913), во главѣ котораго вступилъ въ 1-ю міровую войну. Въ 1914 г. за боевыя отличія произведенъ въ ген.-маіоры, въ 1917 г. — въ ген.-лейтенанты. Въ маѣ 1918 г. избранъ атаманомъ Всевел. войска Донского. Создалъ Донскую армію, которая въ сер. августа очистила большую часть Области войска Донского отъ большевиковъ. Изъ-за разногласій съ командованіемъ Добровольч. арміей въ февралѣ 1919 г. вынужденъ былъ подать въ отставку. 9 сентября зачисленъ въ списки Сѣв.-Западной арміи ген. Н. Н. Юденича. Вмѣстѣ съ А. И. Купринымъ издавалъ газету «Приневскій край». Въ эмиграціи жилъ въ Германіи, затѣмъ во Франціи и снова въ Германіи. Сотрудничалъ съ РОВС. Будучи убѣжд. противникомъ Совѣтской власти, привѣтствовалъ нападеніе Германіи на СССР, видя въ этомъ единственную возможность освободить Россію отъ большевизма. Въ 1944 г. назначенъ начальникомъ Гл. упр. казачьихъ войскъ при Мин-вѣ вост. территорій, руководилъ формиров. Казачьяго отд. корпуса («Казачьяго стана»), сначала въ Бѣлоруссіи, затѣмъ въ Сѣв. Италіи. Въ маѣ 1945 г. сдался въ плѣнъ англичанамъ и былъ ими выданъ совѣтской воен. администраціи. Вмѣстѣ съ рядомъ др. казачьихъ атамановъ убитъ въ Лефортовской тюрьмѣ 3 (16) января 1947 г. — Помимо боевой славы П. Н. Красновъ извѣстенъ, какъ боевой писатель, сотрудникъ воен. изданій и составитель воен. очерковъ, памятокъ и руководствъ. Въ 1921-1943 г.г. онъ опубликовалъ 41 книгу: однотомные и многотомные романы, 4-е сборника разсказовъ и 2-а тома воспоминаній. Его истор. романы и повѣсти создали ему славу изв. писателя и были переведены на 17 языковъ.

Сочиненія Генерала П. Н. Краснова

П. Н. Красновъ († 1947 г.)
ТЕРПИ КАЗАКЪ!
(Очерки Донскаго казачества).

I.

Тихое, блѣдное зимнее утро. Сквозь морозный туманъ желтымъ, тусклымъ шаромъ подымается солнце. Морозъ покрылъ серебристымъ инеемъ длинныя вѣтви одинокихъ ветлъ, разукрасилъ замысловатыми узорами маленькія стекла хатокъ, кучками сжавшихся возлѣ рѣчки. Въ Урюпинской станицѣ, несмотря на утро, уже шумно и людно. По узкимъ, протоптаннымъ по снѣгу тропинкамъ то и дѣло проходятъ за водой къ проруби молодыя казачки; иныя одѣлись по праздничному въ высокихъ кубелекахъ — жены и дочери старшинъ, вышедшія безъ ведеръ, больше ради «проходки», да болтовни съ другими дѣвушками. Простыя казачки, по русски, въ платочкахъ и съ длинными толстыми косами, въ шубенкахъ и съ ведрами черезъ плечо, понемногу стекаются къ рѣчкѣ. Тамъ гомонъ и гвалтъ невообразимый. На расчищенной отъ снѣга и отполированной, какъ зеркало, ледяной поверхности — дѣвушки уже бѣгаютъ на «каталкахъ».

Вотъ одна, широко разставивъ руки, несется, крѣпко стоя на льду, другая ее настигаетъ, и обѣ падаютъ.

Ловко, дѣвушки, — раздается веселый мужской голосъ, — славно такъ-то! и съ того берега спускается высокій стройный казакъ въ форменной шинели и въ фуражкѣ, заломленной совсѣмъ на ухо. Изъ подъ нея копна чуть вьющихся черныхъ кудрей нависла надъ лѣвымъ ухомъ. Маленькіе усики еле пробиваются надъ губой.

Ай! смотрите, дѣвушки, казакъ! Чтой-то такое! — раз/с. 358/даются умышленно недовольные крики. — Нешто можно... Гаврила Иванычъ, чего вамъ надо?

Гдѣ дѣвушки, тамъ ужъ и я! Такъ и знайте Гаврюшку Пастухова, молодого урядничка!

Фу, да и веселый вы всегда, Гаврила Иванычъ. Вамъ все горя мало.

Тосковать начальство не велитъ, дѣвушки. Наше дѣло казацкое — не довернешься — бьютъ, перевернешься — бьютъ, а ты стой и гляди весело передъ собой на пятнадцать шаговъ, не замѣчая ни единаго предмета. — И казакъ окончательно вмѣшался въ толпу дѣвушекъ. Однѣ изъ нихъ смутились присутствіемъ мужчины и, забравъ свои ведра, чинно стали подыматься къ станицѣ; это были больше староватыя и, какъ про нихъ выразился Пастуховъ, «калмыковатыя бабочки», другія стали поплотнѣй — Пастуховъ вѣдь всей станицѣ извѣстный балагуръ и шутникъ. Въ прошломъ году онъ вернулся съ итальянскаго похода и сильно пріударивалъ за старшинской дочкой Настасьей Ивановной Азериной, однако, отецъ заявилъ, что пока Гаврюшка урядникъ, его дочери за нимъ не быть — пусть выслужитъ себѣ хорунжескій чинъ, тогда можно будетъ и о свадьбѣ побалакать, а теперь и думать не моги, — было заявлено Пастуховскому отцу, когда тотъ явился сватомъ въ старшинскій домъ. Сама Настасья Ивановна, молоденькая, свѣженькая, кругленькая, какъ сдобная булочка, брюнетка, ничего не думала о своей судьбѣ «какъ бачка съ мачкой рѣшатъ — такъ и ладно», все равно ее не спросятъ, но все-таки, нѣтъ-нѣтъ, да ласковый взоръ ея скользнетъ по молодому лицу красиваго урядника.

Отколь собрался, Гаврила Ивановичъ, такую рань?

Въ станичное ходилъ. Сказываютъ походъ.

Походъ?! Давно-ль вернулись отъ Суворова — теперь куда потянули?

Да бѣсъ ихъ знаетъ, въ новую страну какую-то. И всѣхъ требовать будутъ. Да, у вашего бачки, Настасья Ивановна, есть письмецо съ Черкасскихъ станицъ, тамъ прописано все, какъ есть.

Да можетъ ты брешешь, Гаврила Ивановичъ.

Ну-у. Какъ передъ Истиннымъ. Съ чего мнѣ брехать-то? Я завсегда правду говорю. Заразъ писаря видѣлъ, спѣшитъ приказѣ писать.

Что-жъ, пойдешь и ты, Гаврила Ивановичъ? /с. 359/

Что-жъ не идтить-то; дѣло доброе. Може и хорунжія заслужимъ. — И онъ лукаво подмигнулъ старшинской дочкѣ.

Ишь ты, какъ. Не далеко-ль шагаешь.

Плохъ казакъ, который, ежели, не хочетъ быть генераломъ! — покручивая воображаемый усъ и тряхнувъ кудрями, парировалъ Пастуховъ.

Ты-бъ добычи везъ бы побольше, Гаврюша, — нѣжно сказала сестра Пастухова, — а то куда какъ далеко ходили въ запрошломъ году, а привезъ всего однѣ четки, да и тѣ деревянныя.

Начальство не дозволяетъ, да и народъ тамъ бѣдный. Я самъ безъ рубахи пришелъ.

Какъ безъ рубахи? Урядникъ, да безъ рубахи.

Что-жъ думаете. Такая оказія вышла. Горы тамъ, доложу вамъ, страшенныя. Вверхъ взберешься, такъ до мѣсяца пикой достать можешь, — внизъ и глянуть страшно — облака подъ тобой ходятъ. Взбирался это я — стра-асть жарко; упрѣлъ совсѣмъ. Дай, думаю, отдохну, да и рубашка просохнетъ, все лучше такъ-то — лихоманки не захватишь. Снялъ я ее, а тутъ облачко рядомъ, ровно спитъ, такъ тихонько стоитъ... вотъ я рубашку-то на облачко да и подвѣсилъ, пусть сохнетъ. Только просыпаюсь — глянь, а облачко то и ушло... Далече, далече видно, и рубаха чуть бѣлѣется...

И-ихъ, родненькой, — жалобно проговорила старушка-няня Настасьи Ивановны, — такъ безъ рубашки и шелъ?

Такъ и шелъ.

Слушательницы задумались. Брешетъ, али и вправду такъ — кто его разберетъ то въ самомъ дѣлѣ.

Да и брешешь-же ты, господинъ урядникъ, — прервалъ размышленія торжествующаго Пастухова Никита Акимовъ, тоже подошедшій къ проруби.

Акимовъ былъ старше Пастухова года на три. У него были прямые русые волосы, безусое, острое казачье лицо и красивые добрые сѣрые глаза. Въ рваненькой отрепанной шинелишкѣ, видавшей выси Сенъ-Готарда, въ стоптанныхъ горныхъ сапожонкахъ Акимовъ сильно проигрывалъ передъ щеголеватымъ Пастуховымъ. Онъ былъ сынъ есаула, прокутившагося въ пухъ и прахъ въ петербургскую службу, и круглый сирота. Безъ копѣйки денегъ, съ плохенькой справой, онъ жилъ только на службѣ, а дома, въ станицѣ, въ крайней хаткѣ, никогда не топленой, онъ промышлялъ писаніемъ просьбъ въ правленіе, /с. 360/ да писемъ въ полки отъ родителей. Съ одной стороны кое какое образованіе, позволявшее ему въ церкви читать и пѣть, опытность въ походахъ и есаульское происхожденіе давали ему право всюду входить и вездѣ быть принятымъ, даже у старшины Азерина и у самого станичнаго атамана, но съ другой — бѣдность и неимѣніе во что одѣться принижали его и заставляли чуждаться общества. Онъ былъ страшно влюбленъ въ Настю и мечталъ разбогатѣть походомъ.

А тебя кто спрашиваетъ? — обиженно сказалъ Пастуховъ. — Ишь умный нашелся.

Умный не умный, а поумнѣе тебя.

Кабы умнѣе былъ, все-бъ рядовымъ казакомъ не таскался.

Ты галуны то заслуживалъ, съ итальянскими дѣвками хороводы водивши, да ординарцемъ при его сіятельствѣ ѣздючи, а я въ полку генерала Денисова, можно сказать, кровью и потомъ заслужилъ.

Оно и видно, что такъ-то ходишь, ровно оголтѣлый безъ ничего.

Заслужу — дастъ Богъ, время будетъ, заслужу и богатъ буду.

Въ «отвагу» пойдешь — повѣсятъ. Не тѣ времена. Полковника-то одного въ Черкасскѣ на прошлой недѣлѣ за такія мысли четвертовали, и тебѣ не лучше будетъ...

На честной службѣ заслужу. Завтра, говорятъ, походъ на Индію объявятъ, а добычу, что возьмутъ, всю начисто между казаками подѣлятъ...

Можетъ Индія-то, какъ Италія, бѣдная сторонка.

Сказалъ тоже! Тамъ такія шали!.. Я вамъ, Настасья Ивановна, ужъ постараюсь. Такую шаль и такое монисто изъ камней самоцвѣтныхъ привезу, что вся станица завидовать будетъ! Я до сотника дослужусь, потому я грамотный! Я, Настасья Ивановна!.. Но онъ не договорилъ. Онъ встрѣтилъ на себѣ презрительный взглядъ Пастухова, смотрѣвшаго на бахромой висѣвшія полы его старой шинели и на рваные сапоги, и слезы обиды и озлобленія стали въ его горлѣ. Настасья Ивановна поняла чувства молодого казака. Ей стало жаль Никитушку, который воспитывался у ея отца и былъ въ дѣтствѣ ея товарищемъ.

Постарайся, Никитушка, хорошій мой! /с. 361/

Да, ужъ я... и Акимовъ, махнувъ досадливо рукой, пошелъ съ рѣчки въ станицу.

Ну, наварила на Маланьину свадьбу! — крикнулъ ему вслѣдъ Пастуховъ.

Оставьте его, Гаврила Ивановичъ. Онъ бѣдный...

Бѣдный онъ! Пьяница — вотъ и все. И въ походѣ-то самый завалящій казакъ. Положительности въ немъ этой самой нѣтъ! Какая у него, можно сказать, справа? Къ примѣру конишка самый ординарный, «гущизны» въ немъ этой самой нѣтъ; пашка, только и славы, что съ Питера, а червонца не перерубитъ, опять шинелишка — ровно у нищаго москаля, что траву коситъ...

Да и злой же вы, Гаврила Ивановичъ. Не стыдно вамъ надъ односумомъ смѣяться.

Я не смѣюсь, Настасья Ивановна; а жаль мнѣ его. Спѣси много, настоящаго своего положенія не понимаетъ. Теперича, я урядникъ къ примѣру, а онъ рядовой казакъ; а онъ замѣсто уваженія къ моему чину образованіе свое мнѣ тычетъ въ глаза. Что мнѣ съ его учености. По церковному и я разберу, да и про «науку побѣждать» слыхали, — потому меня самъ генералиссимусъ князь Суворовъ по имени звали и очень обожали...

Между тѣмъ солнце поднялось выше, туманъ разсѣялся, и вся занесенная снѣгомъ, окутанная дымомъ кизяка, что топился въ каждой хатѣ, станица со своими кривыми неправильными улицами, съ приземистой широкой церковью и станичнымъ каменнымъ правленіемъ, залитая солнечнымъ свѣтомъ, вдругъ прояснилась на чистомъ блѣдно-голубомъ небѣ.

Съ веселыми криками играли на улицѣ въ «айданчики» [1] молодые казачата, закутанные въ тулупчики и съ высокими шапками съ длиннымъ мѣхомъ на головахъ; пьяный казакъ въ шинели на опашь и въ синемъ кафтанѣ, опоясанномъ малиновымъ кушакомъ, и въ новой формы киверѣ, напѣвая веселую пѣсню, плясалъ казачка, на потѣху малолѣтковъ, слѣдовавшихъ сзади. Въ лавочкѣ у москаля дверь стояла открытая и густой паръ валилъ оттуда. Тамъ торговали всѣмъ. И шел/с. 362/ками для рукодѣльницъ «чеберокъ», донскихъ матронъ, и порохомъ, и свинцомъ для казаковъ, и сѣдлами, и кавказскимъ наборомъ, и шитыми женскими «кубелеками», и платками, и дегтемъ, и гвоздями, пряниками, и соленой рыбой, цареградскимъ рахатъ-лукумомъ и сюзьмой — это былъ станичный гостиный дворъ, гдѣ не одинъ плутоватый донской донъ-Жуанъ выворачивалъ свои карманы и талерами и луидорами платилъ за подарки своей невѣстѣ.

Акимовъ и Пастуховъ сошлись у Тихоныча въ магазинѣ. Акимовъ, употребляя все свое краснорѣчіе, торговалъ себѣ новый зипунъ, подержанное сѣдло, порохъ и свинецъ къ предстоящему походу.

Что, станица, собрался? добродушно, весело хлопая по плечу, сказалъ Пастуховъ.

Надо подправить аммуницію, Гаврила Ивановичъ, истрепались мы, за австрійцевъ воюя.

Ничего, теперь за Бонапартія пойдемъ. Читалъ ты, аль нѣтъ указъ Его Величества?

Читалъ. Мудрено. Сказываютъ — въ шесть денъ чтобъ полки готовы были.

Прикажутъ — пойдемъ.

Пойдемъ-то, пойдемъ. Да какъ? Вотъ за запинушко да кое что съ набора Тихонычъ двѣнадцать монетовъ проситъ, а у меня всего двѣ. Какъ быть?

Не знаю.

Ссуди, Гаврила Ивановичъ. Баютъ, въ Индіи этой самой богатую добычу достанемъ. Право, отдамъ. Помоги односуму справиться.

Эхъ ты! Ссудить надо. Хоть и не слѣдовало-бы. Потому важенъ ты сталъ... Да и къ дѣвкамъ зря лѣзешь...

Акимовъ промолчалъ. Онъ понималъ, въ какое положеніе онъ ставилъ Пастухова. Оба любили одну дѣвушку и у обоихъ шансы были почти равны. Одинъ бралъ образованіемъ, другой положеніемъ. Настасья Ивановна благоволила обоимъ. А ссудить надо. Таковъ обычай, чтобъ богатый помогалъ бѣдному, и безъ этого нельзя. Хуже будетъ, какъ если онъ богатый пойдетъ, а его-же звена казакъ Акимовъ будетъ просить отъ станицы пособія.

Ну, бери, справляйся. Богъ дастъ, въ походѣ разбогатѣешь — отдашь. /с. 363/

Спасибо, Гаврила Ивановичъ. Вмѣстѣ опять пойдемъ.

Надо полагать. Кто только нашъ полкъ приметъ? И вдругъ, оживляясь, добавилъ: —Слыхалъ, въ правленіи сказывали — всѣхъ брать. Кто и льготы имѣетъ, и малолѣтковъ и больныхъ, и старыхъ, и причетниковъ... Занятно! Видно, дѣло будетъ знатное... Къ Оренбургу по степи зимой пойдемъ. Тяжко. Теперь эта метель, опять бураны. Стра-асть. А можетъ, брешутъ.

Не могу знать, Гаврила Ивановичъ.

И станичники разошлись.

II.

Однако про походъ не «брехали». Вечеромъ того же дня Настасья Ивановна, мачка ея, «турскія ясырки», выпивая коверъ, заливались горючими слезами, слушая, какъ Акимовъ читалъ копію съ Государева рескрипта, что прислалъ изъ Черкасска съ нарочнымъ казакомъ атаманъ Орловъ.

Акимовъ звонкимъ голосомъ, счастливый близостью къ Настѣ и немного конфузясь своей отрепанной черкески, читалъ все отъ доски до доски. «12 января 1801 года въ С.-Петербургѣ.

«Англичане приготовляются сдѣлать нападеніе флотомъ и войскомъ на Меня и союзниковъ моихъ Шведовъ и Датчанъ. Я и готовъ ихъ принять, но нужно ихъ самихъ атаковать, и тамъ, гдѣ ударъ ихъ можетъ быть чувствительнѣе и гдѣ меньше ожидаютъ. Заведенія ихъ въ Индіи самое лучшее для сего.

«Отъ насъ ходу до Индіи отъ Оренбурга мѣсяца три, да отъ васъ туда мѣсяцъ, а всего мѣсяца четыре. Поручаю всю сію экспедицію вамъ и войску вашему, Василій Петровичъ. Соберитесь вы съ онымъ и выстушите въ походъ къ Оренбургу, откуда любою изъ трехъ дорогъ, или всѣми пойдите и съ артиллеріею прямо черезъ Бухарію и Хиву на р. Индусъ, и на завоеванія Англичанскія, по ней лежащія; войска того края ихъ таковаго же рода, какъ ваше, а тамъ, имѣя артиллерію, вы имѣете полный авантажъ. Приготовьте все къ походу. Пошлите своихъ лазутчиковъ, приготовить, или осмотрѣть дороги; все богатство Индіи будетъ намъ за сію экспедицію наградою», при чтеніи этихъ словъ Акимовъ невольно облизнулся и кинулъ пылкій взглядъ на Настасью. Богатства Индіи, драгоцѣнныя ма/с. 364/теріи, самоцвѣтные камни мелькнули передъ его глазами, и все это ей, родной Настѣ, лучшей дѣвушкѣ со всей станицы.

Ну, читай, читай, родненькой! заторопила мачка. Чтожъ неужели-жъ и вправду въ арапскую землю казаковъ пошлютъ?

Акимовъ продолжалъ: «соберите войска къ заднимъ станціямъ и тогда, увѣдомивъ Меня, ожидайте повелѣнія идти къ Оренбургу, куда пришедъ опять ожидайте другаго идти далѣе. Таковое предпріятіе увѣнчаетъ васъ всѣхъ славою, заслужитъ по мѣрѣ заслуги Мое благоволеніе, пріобрѣтетъ богатство и торговлю и поразитъ непріятеля въ его сердце. Здѣсь прилагаю карты сколько у меня есть. Богъ васъ благослови. Есмь Вашъ благосклонный Павелъ» [2] — заключилъ Акимовъ торжественнымъ голосомъ. Нѣсколько минутъ въ старшинской горницѣ царила тишина. Слышно было, какъ тихо мурлыкалъ на лежанкѣ толстый бѣлый котъ Ахметъ, любимецъ Насти, да сопѣла заснувшая на полу ясырка. Глаза Акимова блестѣли. Да, онъ заслужитъ монаршее благоволеніе. Онъ вернется съ этого невѣдомаго похода офицеромъ, съ богатой добычею, съ плѣнными, съ подарками для Насти. Его назначатъ есауломъ. Онъ будетъ выступать на станичномъ кругу съ «насѣкой» въ рукахъ впереди атамана. Его пошлютъ къ самому царю. Царь пожалуетъ его землею и крѣпостными мужиками изъ «иногородныхъ». Настя будетъ его женой. Она будетъ смотрѣть за домомъ, наблюдать за косарями, считать скотъ на базу, вышивать богатые чепраки и ковры, а по праздникамъ ходить разодѣтая, важная, какъ пава, въ станичную церковь, и всѣ будутъ знать, что это есаульская жена... Нѣтъ, что есаульская — онъ будетъ къ тому времени самимъ старшиною — она будетъ сама старшиниха. А онъ не просто Никита, а Никита Карповичъ, его высокоблагородіе, будетъ сидѣть дома въ кругу одностаничниковъ и разговаривать, вспоминая свои подвиги, или пить, приговаривая при каждой чаркѣ «да! заслужили наши казаки Богу, Государю и всевеликому войску Донскому!..» Осенью поѣдетъ онъ съ собачками за чернобурой лисой Настѣ на потѣху; а потомъ «Богъ не безъ милости, казакъ не безъ счастья» — дойдетъ онъ и до полковничьяго чина. Ва-ажный станетъ, страсть. Казаки ему честь будутъ дѣлать... А отъ полка командира недалеко и до бригады, а тамъ, глядишь, и походнымъ атаманомъ... /с. 365/ Атаманомъ... Атаманъ Акимовъ — сладко и жутко въ тоже время звучитъ это слово... Атаманъ... Да, терпи казакъ»...

Что задумался, Никитушка...

Акимовъ сразу отрезвился отъ своихъ мечтаній. Скоро, скоро не «Никитушка», а «Никита Карповичъ».

Такъ, Марья Акимовна. Взгрустнулось что-то. Бачка гдѣ?

Бачка пишетъ приказы. На завтра смотръ конямъ и оружію, а дней черезъ шесть соберутъ въ полки. Съ нашей округи три полка, сказывалъ, пойдетъ. Бригадный Денисовъ будетъ, али Красновъ, не упомню. По хуторамъ, да по поселкамъ надо разослать народъ. Всѣхъ возьмутъ, что съ нами несчастными будетъ! — И Марья Акимовна, «мачка» Настина, залилась слезами и вышла изъ горницы. Ясырки послѣдовали за ней.

Тускло горитъ въ домѣ воспитателя нѣмецкая лампочка на маслѣ. Сонная ясырка татарка болтаетъ что-то въ бреду — можетъ вспоминаетъ свою родину, далекія песчаныя степи, барханы и перекати-поле... Акимовъ только вздыхаетъ, не зная, какъ и что сказать Настѣ. И странно, право, чудно съ ними вышло. До наряда на службу въ итальянскій походъ жили они вмѣстѣ, въ одномъ домѣ у старшины Азерина, вмѣстѣ играли на майданѣ, говорили другъ другу «ты», онъ билъ ее не разъ, называлъ «бабой», «дѣвчонкой», малолѣткомъ не давалъ ей покоя насмѣшками, щипками и колотушками, иногда читалъ ей въ слухъ Четьи-Минеи, да Богъ вѣсть откуда попавшія, вѣроятно въ качествѣ «дикихъ» вещей, оды Ломоносова, обращался съ ней, какъ съ равной и даже низшей. А теперь, послѣ наряда на службу, вернувшись черезъ Австрію домой, вдоволь насмотрѣвшись на нѣмцевъ, онъ сталъ самъ не свой, да и она за три года совсѣмъ перемѣнилась. Изъ грязной замарашки дѣвчонки, не хуже любого казака безъ сѣдла скакавшей по станицѣ, самой доившей коровъ и на базу прибиравшей вмѣстѣ съ ясырками навозъ — Настасья Ивановна вдругъ распустилась въ пышную розу. Загаръ сошелъ съ ея ногъ, рукъ и шеи. Черныя косы тяжелыми кистями легли на спину, плечи округлились, грудь пышно развилась и только въ чувственныхъ полуоткрытыхъ губахъ, въ неуловимой усмѣшкѣ виднѣлся еще задоръ прежней Насти. Вокругъ Насти увивалась вся молодежь станицы... Красивая, богатая невѣста, дочь уважаемаго старшины — Настя являлась лакомымъ кускомъ и для чиновныхъ /с. 366/ казаковъ. Стоило ей выдти въ ясный воскресный день съ подругами на рундучекъ, чтобы откуда ни возмись, не появился франтоватый казачекъ и не проскакалъ на горячемъ конѣ, или не досталъ бы земли, вскрикнувъ не своимъ голосомъ... Сначала она не замѣчала этого. Въ сердцѣ ея былъ живъ немного мечтательный бѣлокурый образъ сотоварища ея игръ Никиты. Но когда она узнала, что у него ничего нѣтъ, когда она увидала его обтрепаннаго и простуженнаго на жалкой подтянутой лошади съ однимъ единственнымъ шелковымъ платкомъ, простымъ казакомъ возвращающагося съ похода — любовь смѣнилась жалостью. Его односумъ Пастуховъ, задорный казачишка, вернулся урядникомъ и на добромъ конѣ. Товарищи говорили, что онъ далеко пойдетъ, что ему до хорунжаго ничего не осталось... А черные усы и плутовская усмѣшка весельчака урядника, постоянно шатавшагося въ шинели на-опашь по станицѣ, слишкомъ била въ глаза, чтобы не взволновать лишній разъ хорошенькую Настю.

Акимовъ былъ пріятенъ, какъ собесѣдникъ. Съ нимъ любо было потолковать о бѣломъ свѣтѣ. Онъ много читалъ, много зналъ разныхъ исторій. Но Акимовъ не имѣлъ того блеска, той удали и размашистости движеній, которыя даются довольствомъ и успѣхомъ. Акимовымъ Настя гордилась только тогда, когда онъ звонко на всю церковь читалъ стихиры и псалмы — Пастуховъ со своими галунами былъ всегда ея гордостью. Акимова дѣвушки любили за его ласковый нравъ и обходительность — въ Пастухова всѣ влюблялись. У Акимова побѣдъ небыло — за Пастуховымъ были сотни... Акимовъ говорилъ сердцу, Пастуховъ билъ на нервы, говорилъ всему существу. Акимовъ былъ скроменъ, — Пастуховъ — нахалъ...

Долго молчалъ молодой казакъ и, не сводя глазъ, смотрѣлъ на пухлыя покрытыя нѣжнымъ бѣлымъ пушкомъ щеки Насти. Наконецъ, та улыбнулась и, широко раскрывъ свои большіе сѣрые глаза, взглянула на юношу.

Чего грустишь?

Настя... Настасья Ивановна — вы... вы меня, того, любите... Вѣдь мы играли вмѣстѣ. И бачка твой тоже.... противъ меня ничего.

Не отдастъ онъ меня за тебя, Никитушка. Онъ чиновнаго ищетъ.

Гдѣ его найдешь-то, чиновнаго... /с. 367/

Про Пастухова сказывалъ.

Пастухова. Моего урядника. Товарищи мы. Ему повезло. Ординарцемъ ѣздилъ — на виду.... Мое дѣло маленькое, да опять-таки и средствъ не было. Зипунишка на мнѣ рваный былъ.

Вотъ то-то и не выходитъ.

А ты-бъ пошла?

Меня развѣ спросятъ?

Ну, спросили-бы?

Не знаю, право... Не могу я про это думать. Что стыдишь меня. Я дѣвушка.

Ахъ, Настя, Настя. Иду въ походъ, стыдно сознаться, о тебѣ думаю. Полагаю я такъ, коли бы привезъ я большую добычу, то отдалъ бы мнѣ тебя родитель твой. Потому, какъ и меня онъ съ малолѣтства знаетъ, да и родитель мой его односумомъ былъ, да въ Питерѣ въ конвойной командѣ есауломъ померъ. Да вотъ незадача вышла. Какъ дѣлить, что досталось — мнѣ недостача. Да и добыча все дрянь одна шла. Думалъ ужъ я «отвагу» собирать, да рискнуть на Черное море, да страшно какъ-то. Вспомню, какъ мачка про Пугачева сказывала — дрожь по кожѣ пойдетъ. Теперь на счастье новый походъ. Что-то Индія дастъ. Слыхалъ я — страна богатая и народъ тароватый живетъ. Можетъ, я и разживусь, Настя... Хорошо тогда будетъ...

А Настя слушала и не слушала мечты Акимова. Она смотрѣла на его обтрепанные сапоги, черкеску сильно порванную, и свои соображенія были у ней въ головѣ. Бѣдный, думала она, и нѣтъ у него ни отца, ни матери, и никто его не приласкаетъ, никто не подаритъ ему на походъ хоть какой-нибудь «справы». Надо будетъ попросить бачку, чтобъ далъ ему въ походъ чего ни на-есть теплаго, а то загубится казакъ, онъ и такъ-то не «дюже» крѣпокъ здоровьемъ.

За дверьми раздался стукъ. Кто-то въ сѣняхъ обтиралъ ноги, затѣмъ дверь открылась, и полузанесенный снѣгомъ, сѣдобородый старый казакъ вошелъ въ избу. Это былъ старшина Иванъ Федоровичъ Азеринъ.

Ну, да и вьюга-же! — сказалъ онъ, — здравствуй, Никита, здравствуй, дочушка... Ну-съ походомъ. Всѣмъ безъ изъятья — и старымъ и молодымъ, и служилымъ и малолѣткамъ. О двуконь, — внушительно сказалъ онъ.

Никита поблѣднѣлъ. У него былъ одинъ конь кормилецъ. /с. 368/

Что, аль нѣту второго-то? — сурово спросилъ старшина.

Нѣту.

Жаль. Слѣдовало бы для царской службы-то и второго пріобрѣсть... Но замѣтивъ растерянный видъ молодого казака, онъ поспѣшилъ утѣшить:

Ну, не кручинься... Дамъ я тебѣ второго и изъ одежи кое-что найду дать — потому все одно, добыча большая будетъ — разживешься и отдашь мнѣ. Хорошо?!

Покорнѣйше благодарю.

А теперь — маршъ домой, собирай свой скарбъ, осмотри да обчини. Да смотри, въ походъ потеплѣй... Ишь, вьюга завываетъ. Ну въ полѣ, такъ-то, оборони Богъ — костей своихъ не найдешь!..

III.

28 февраля 1801 года въ холодный зимній день тронулось все великое войско донское въ походъ на Индію. 41 полкъ, а всего 22,507 человѣкъ казаковъ пошли въ безлюдную калмыцкую степь къ Оренбургу. Войску Донскому поручено было великое, но и трудное дѣло: уничтожить Англію, разгромивши ея индѣйскія владѣнія. Торопливо собрались полки. Пестрота одѣянія была полная. Кто въ форменной короткой курткѣ и шинели сѣраго сукна, но въ старой засаленной фуражкѣ, кто въ длиннополомъ зипунѣ, прикрытомъ полушубкомъ, кто въ черкескѣ съ гозырями, кто въ сѣромъ сермяжномъ халатѣ — выѣхали казаки въ походъ. Пастуховъ въ новенькомъ съ иголочки урядничьемъ мундирѣ, въ теплой шинели и шапкѣ выдѣлялся своей красотой; Акимовъ, ѣхавшій въ его отдѣленіи, задумчивый и не совсѣмъ здоровый — его трясла лихорадка, въ шинели съ чужаго плеча и со скомканной фуражкой на головѣ, съ длиннымъ дротикомъ въ рукѣ, горя мечтами о славѣ и добычѣ, не производилъ хорошаго впечатлѣнія.

Мелкая крупа носилась въ воздухѣ, била и рѣзала лицо и руки, забивалась за воротникъ и въ волосы, сильный вѣтеръ продувалъ до костей, когда полкъ Лащилина выступилъ изъ станицы, сопровождаемый благословеніями стариковъ и воплями женъ и матерей.

Недолго видны были крупы лошадей и спины казаковъ, скоро бѣлая пелена снѣга затушевала колонны, и взорамъ ка/с. 369/зачекъ виденъ былъ только безконечный бѣшеный хороводъ снѣжинокъ, да слышалось заунывное завываніе холоднаго вѣтра...

Ушли... Куда? зачѣмъ? по какой дорогѣ идти — никто не зналъ. Шли на Индію — чрезъ Оренбургъ, шли, чтобъ истребить ее, шли зимой по степи — вотъ что знали полковые командиры и войсковой атаманъ Орловъ. Знали еще, что надо торопиться.

Уныло потянулись для казаковъ день за днемъ. Рано утромъ задача овса, потомъ лошадей оботрутъ, напоятъ и съ шутками начнутъ сѣдлать промерзшихъ по станичнымъ и хуторскимъ базамъ коней, а потомъ пойдутъ однообразной степью верста рысью — двѣ шагомъ. Холодный вѣтеръ сковываетъ языкъ, грядущая неизвѣстность, плохое довольствіе убиваютъ шутки.

Пастуховъ одинъ не унываетъ. Его шутки, веселятъ всю сотню. Нѣтъ, нѣтъ, а гдѣ-нибудь въ балкѣ за вѣтромъ вдругъ грянетъ его веселая пѣсня и бойчѣй сядутъ въ сѣдла люди, веселѣй пойдутъ кони.

Акимову не по себѣ. Совсѣмъ сморила бѣднягу лихорадка. Хоть умирать въ пору. Но онъ крѣпился. Вѣдь тамъ... тамъ, на далекомъ востокѣ лежитъ сказочная страна. Эта страна дастъ ему славу, дастъ ему положеніе. Пускай онъ теперь бѣденъ и незначителенъ — скоро, скоро, какой-нибудь годъ, меньше даже, и они пойдутъ обратно. И дивныя картины мерещились ему въ хороводѣ снѣжинокъ. Виднѣлось за ихъ бѣлой пеленой хорошенькое личико Насти, ея шелковистыя косы, ея робкая усмѣшка.

Будетъ, будетъ она моя... Терпи, казакъ... А терпѣть приходилось много. Уже съ пятаго марта сталъ оказываться недостатокъ фуража и провіанта. Комиссіонеръ Теренинъ, которому поручено было скупить все необходимое для продовольствія маленькой арміи, не могъ исполнить порученія. Въ Саратовской губерніи нѣмцы колонисты не продали хлѣбъ, въ Самарской по причинѣ неурожая былъ голодъ — и полки не получали положеннаго довольствія. Хмуро смотрѣли казаки, какъ почти каждый день падали лошади, какъ приходилось бросать и свои «изъ дома» взятыя вещи, а не то, чтобы думать о добычѣ.

Морозы спали. Яркое весеннее солнце освѣтило степь и зажурчали по балкамъ ручьи и рѣчки. Почернѣлъ хрупкій ледъ на рѣкахъ и вздулся бугромъ. Заиграли рѣки. Когда подошли къ Волгѣ, о переправѣ и думать было нечего. Косой теплый дождь сыпалъ на побурѣвшій ледъ и, казалось, такъ и впивался /с. 370/ въ хрупкія льдины. Но надо было торопиться, и полки приступили къ переправѣ. По одному, пѣшкомъ потянулись люди, ведя въ поводу коней. Каждый шагъ грозилъ смертью.

Акимовъ, измученный лихорадкой, еле шелъ, тянувъ за поводъ приставшаго подбившагося конишку. Гнѣдой, взлохмаченный маштачекъ осторожно переступалъ разбитыми ногами, пугливо всхрапывая и настороживъ уши. А ледъ такъ и гнется и не держитъ тяжести. Задняя нога провалилась, конь сдѣлалъ усиліе вытянуть ее, крѣпче уперся передними, и вдругъ цѣлый громадный кусокъ льда ушелъ подъ воду, увлекая за собой и Акимова и коня его. Сбѣжались казаки. Расторопный Пастуховъ помогъ выкарабкаться Акимову, но конь погибъ безвозвратно. Акимова ссудили заводной лошадью станичники и пошли далѣе. Войско раздѣлилось. Одни шли вверхъ по р. Большому Иргизу, другіе спускались по Волгѣ, не рискнувъ переправиться и ища брода. А ко всѣмъ бѣдамъ присоединился и голодъ. Цѣлыми днями питались казаки одними сухарями, размоченными въ холодной водѣ, не имѣя чѣмъ согрѣть свое издрогшее отъ сырости тѣло. Длинныя ночи проходили у жалкаго костра, наскоро собраннаго изъ камыша и ивняка. Лошади довольствовались тѣмъ, что находили подъ снѣгомъ. Овса не получали по пяти дней и болѣе. Путь слѣдованія войска обозначался трупами павшихъ лошадей. Хорошо, что шли о двуконь, а то многихъ бы казаковъ недоставало. Лихорадка распространялась по войску. Не одинъ Акимовъ страдалъ, не у одного его въ сердцѣ горѣло и гнело что-то, а руки и ноги холодѣли. Нѣтъ, около половины людей тряслось, сгорбившись сидя на высокихъ сѣдлахъ и грустно глядя воспаленными глазами въ безвѣстную даль. Казаки, мучимые болѣзнями, тоскующіе по дому, голодные, продрогшіе, шли впередъ и впередъ. И ни слова ропота не было слышно [3] въ ихъ рядахъ. Какая сила влекла ихъ въ неизвѣстную страну, по далекимъ безлюд/с. 371/нымъ степямъ? Надежды на добычу не было уже никакой. Надъ мечтателями смѣялись. Нѣтъ, казаки шли впередъ потому, что приказано было идти, потому что терпѣть «холодъ и голодъ и всякія нужды казачьи» — была обязанность каждаго изъ нихъ, потому что одинъ стыдился другого, и всѣ горѣли жаждой большей и большей славы войску Донскому. Шли и терпѣли, потому что не могли не терпѣть, потому что — «терпи, казакъ — атаманомъ будешь», было имъ хорошо извѣстно.

Великій постъ приходилъ къ концу. Постъ безъ церковной службы, но за то съ превеликимъ невольнымъ воздержаніемъ въ пищѣ и питьѣ. Наступила Страстная недѣля, а еще и до Оренбурга не дошли. Кончалась черноземная степь и начинались пески. Къ войску были присланы верблюды, приказано запасаться водой. При видѣ пустыни, разстилавшейся далеко, далеко, чуть разнообразящейся кустиками саксаула, да желто-сизой линіей волнистыхъ бархановъ, невольно сжималось у самыхъ мужественныхъ сердце и холодомъ могилы вѣяло отъ будущаго.

Страстную пятницу проводили въ селѣ Мечетномъ. Тихій благовѣстъ доносился изъ мужскаго старообрядческаго монастыря. Худыя всклокоченныя лошади стояли по коновязямъ. Хмурые казаки сбились кучками по станицамъ. Вотъ Урюпинскіе. Урядникъ Пастуховъ, оборвавшійся и отрепавшійся за походъ, сильно похудѣвшій, все пытается острить. Молодой хорунжій тоже между казаками. Раздобылись откуда-то бараномъ — надо думать, спроворили у зазѣвавшейся на станичниковъ калмычки; знатный шашлыкъ можетъ скоро поспѣть.

Акимовъ, накрытый двумя товарищескими шинелями, лежитъ на снопѣ полусгнившей соломы — его совсѣмъ разломило.

Э-эхъ, кони-то гибнутъ, какъ мухи, грустно промолвилъ хорунжій.

На войнѣ не безъ урона, ваше благородіе, весело сверкая ввалившимися глазами, отвѣчалъ Пастуховъ.

Побреши чего-нибудь, Гаврила Ивановичъ, все веселѣй будетъ! раздались голоса въ толпѣ.

Чего брехать — я правду скажу. А то лучше пѣсню, и онъ, перегнувшись, неровнымъ голосомъ затянулъ:

«Говорили, что Польша богатая,
А мы разузнали — голь проклятая — ну — пой.

/с. 372/ Нѣсколько голосовъ, въ томъ числѣ и звонкій хорунжескій тенорокъ, поддержали:

У этой у Польши корчемка стоитъ,
У этой корчемки три молодца пьютъ.
Полякъ, да пруссакъ, да младъ донской казакъ.
Полякъ водку пьетъ — червонцы кладетъ,
Пруссакъ водку пьетъ — монеты кладетъ,
Казакъ водку пьетъ, да ничто не кладетъ,
Онъ на стѣнкѣ мѣлитъ, да шинкарку манитъ,
Шинкарочка душечка, поѣдемъ со мной,
Поѣдемъ со мной, да на тихій Донъ;
У насъ на Дону, не по вашему,
Не сѣютъ, не жнутъ, да не ткутъ, не прядутъ,
А хорошо живутъ».

Эхъ, братцы, плохо пѣсня идетъ. — Даромъ его благородіе старался.

Будешь пѣть, коль въ брюхѣ пусто, — произнесъ чей-то мрачный голосъ.

Эхъ ты-голова! Съ пустымъ-то и пѣть. Резонанцу больше. Не слыхивалъ, въ Италіи скрипки дѣлаютъ — внутри пустыя, али бандуры. Тебѣ-бы жрать — одна мысль. Дни-то какіе. Православные Богу молятся, постятся, а ты жалобствуешь. Казакъ тоже!

А ты пѣсни въ страстной пятокъ поешь. Срамно слушать.

Пастуховъ сконфузился на минуту.

Срамно, такъ не слушай — мы больше для развлеченія, чтобъ время веселѣй шло.

Ну, веселье! — иронично протянулъ пожилой бородачъ.

Да ты что роптать вздумалъ. — Ахъ ты, ѣдятъ тебя мухи! Присягалъ ты, или нѣтъ?

Я не ропщу, — а только тяжко мнѣ.

А мнѣ легче, Мохамедъ проклятый? — Казакомъ тоже называешься, чига остропузая, eгупетка подлая [4], полтора несчастья мнѣ съ вами, проклятыми... И Пастуховъ, энергично сплюнувъ, вышелъ изъ круга.

Наступила ночь. Чѣмъ-то торжественнымъ вѣяло въ этой тиши надъ соннымъ изстрадавшимся войскомъ. Захрапитъ во снѣ увидавшая сонъ лошадь, забредитъ Дономъ казакъ, да часовой перекликнется съ товарищемъ. И снова тихо. Слышно, /с. 373/ какъ земля вбираетъ въ себя воду, какъ журчатъ подпочвенные ручьи, какъ трава ростетъ. Темный пологъ неба спустился надъ казаками, и никто не подозрѣваетъ, что избавленіе близко...

Блѣдное утро настало, такое-же, какъ вчера, какъ будетъ и завтра. Только колокола въ монастырѣ звончѣе гудятъ, словно дразнятъ казаковъ, обреченныхъ на смерть. Послѣзавтра туда — въ пески, гдѣ всѣмъ равно будетъ смерть. Прощай, тихій Донъ Ивановичъ, прощайте родительскіе дома, прощайте друзья станичники!..

И вдругъ близь полудня зарокотала сигнальная труба, заиграли сборъ въ одномъ полку, эхомъ отозвалось въ другомъ, въ третьемъ. Лѣниво зашевелились казаки. Поднялись истомленныя фигуры, застегивая крючки чекменей и мундировъ, пошли на сборные пункты. Вскорѣ вся площадь покрылась полками. Старые полковники съ офицерами стояли впереди. Вынесли полковыя и станичныя знамена. Тѣснымъ кругомъ обступили атаманскую избу казаки.

Что-то будетъ?

И вотъ, предшествуемый двумя есаулами съ насѣками, въ новомъ голубомъ атаманскомъ чекменѣ, больной, еле передвигая ноги, вышелъ старый атаманъ Орловъ и, снявъ шапаху, зоркимъ отеческимъ взглядомъ обвелъ ряды. Сзади стѣснились генералы. Черный, съ взъерошенными волосами генералъ Платовъ стоялъ поодаль. Обнажились сѣдыя, черныя и русыя головы. Тѣснѣе сжался кругъ. Гробовая тишина стояла кругомъ. И явственно, отчетливо прозвучали въ этой тиши слова атамана: — «Жалуетъ васъ, ребята, Богъ и государь родительскими домами»!..

Минуту длилось молчаніе. Слишкомъ радостна, слишкомъ драгоцѣнна была эта вѣсть, чтобъ ее понять и воспріять сразу... Но вотъ раздалось чье-то первое несмѣлое «ура!» и стономъ застонала площадь. Полетѣли вверхъ кивера, папахи и фуражки, тысячи грудей надрывались отъ восторга... Атаманъ сдѣлалъ знакъ. Не сразу смолкла площадь. Два-три голоса еще порывались крикнуть, но ихъ зашикали офицеры.

Государь императоръ Павелъ Петровичъ скоропостижно апоплексическимъ ударомъ въ ночь съ 11-го на 12-е число марта скончался. Завтра на присягу его величеству государю Александру Павловичу, — а теперь въ церковь — къ заутренѣ благовѣстятъ.... пора...

/с. 374/

IV.

Веселье царитъ въ казачьемъ лагерѣ. Куда дѣвались хмурыя недовольныя лица. Холодно и голодно по-прежнему; по-прежнему нѣтъ фуража, но за то теперь съ каждымъ днемъ — все ближе къ дому, ближе къ дорогой родинѣ. Яркое солнце освѣщаетъ бивакъ. Всюду видны довольныя лица, блестящіе глаза. Всюду слышно ликующее «Христосъ Воскресе!» — «Воистину Воскресе!» — Такъ домой?! — Домой! — и громкій крикъ «домой!» сразу подхватывается нѣсколькими голосами. И въ этомъ кликѣ слышалась вся та любовь къ родинѣ, къ своему дому, къ тихому Дону Ивановичу, которая заставляетъ казака все перенесть, все перетерпѣть ради славы донской...

Одному Акимову жутко и тяжело; одному ему невесело. Зачѣмъ отмѣна похода? Къ чему это «домой!», когда у него дома нѣтъ, нѣтъ родныхъ, нѣтъ отца съ матерью... Вернуться въ станицу нищимъ. Ему — есаульскому сыну, образованному «правильному» казаку поступать въ работники куда-нибудь на сторону! Нѣтъ у него ни коня, ни сѣдла, ни вьюка, нѣту одежды — одна шашка да пика остались. Все съѣлъ индѣйскій походъ... А гдѣ же добыча? И изъ Россіи не вышли, а ужъ домой гонятъ. Что-же дѣлать-то!.. Настѣ обѣщался привезть богатства, сотникомъ придти... Терпи казакъ — атаманомъ будешь... Да, терпи, Никита Карповичъ Акимовъ — будешь атаманъ... Но гдѣ же другіе берутъ деньги? Пастухову отецъ даетъ, другому наслѣдство досталось, третій при Пугачевѣ разбогатѣлъ, четвертому дядя изъ поиска подъ Царьградъ привезъ... Одному ему ничего не досталось. Теперь Пастуховъ вернется домой, его непремѣнно хорунжимъ сдѣлаютъ — женится на Настасьѣ Ивановнѣ... Дѣти у нихъ будутъ... А я... Кто за меня пойдетъ безъ денегъ-то... «Крайній» казакъ, говорятъ. Эхъ! было-бъ прежнее времячко, какъ при царѣ Петрѣ Алексѣевичѣ, дѣдъ разсказывалъ, замахнулся-бы куда-нибудь съ гулебщиками, хоть на ту же Индію — славно-бы махнули... А то теперь.... Развѣ одному пойти!

Больная фантазія работаетъ. Лежа на окраинѣ деревни подъ тыномъ, Акимовъ устремилъ лихорадочный свой взоръ въ даль, и въ бреду видятся ему дивныя картины.

Тамъ, на самомъ горизонтѣ, гдѣ синѣющая даль, сливается /с. 375/ съ желтымъ, огненнымъ пескомъ, и гдѣ сѣрый туманъ дымкой окуталъ кусты саксаула — лежитъ усталый караванъ. Большіе одногорбые верблюды преклонили мозолистыя колѣна, свитки шелковой матеріи и парчи зашиты въ телячью шкуру и висятъ съ боковъ. Небольшой отрядъ чернокожихъ людей охраняетъ ихъ. Гордо стоятъ на-сторожѣ красивые арабскіе кони съ картинно выгнутыми шеями, усѣянное драгоцѣнными камнями оружіе сверкаетъ на начальникѣ отряда... Это караванъ изъ Индіи... Акимовъ встаетъ... Да, онъ не ошибается, онъ не лежитъ болѣе на залитомъ солнечнымъ свѣтомъ выгонѣ села Мечетнаго, больной и одинокій, — онъ начальникъ поиска, начальникъ двадцати лихихъ гулебщиковъ. Онъ идетъ впередъ, онъ крадется по степи, и его нога въ обтрепанномъ сапогѣ грузнетъ и тонетъ въ кучѣ горячаго песку... Скорѣй — впередъ!.. Осторожнѣй... Ты, Пастуховъ, заманивай справа, Алешинъ иди слѣва — теперь разомъ... Нѣтъ! это обманъ, навожденіе одно. Надо дальше идти — вонъ за тѣ высокія горы... Тамъ стоятъ ихъ хаты. Теперь по вѣтру способно будетъ краснаго пѣтуха пустить — пусть гуляетъ огонь на свободѣ — въ индѣйскомъ городкѣ, а мы, братцы, пошаримъ по саклямъ князей индѣйскихъ! Господи! золота-то, золота-то! И Акимовъ усердно набивалъ пескомъ свои рваные карманы. Вотъ Настѣ добыча! Загуляетъ теперь Никита Карповичъ на волѣ. Ѣсть хочется... Да чего-жъ думать-то. Вотъ они «круглики» [5] съ перепелками, студень, а какіе «лизни» съ солеными огурцами приготовила Настя для свадьбы. Ну и хозяйка-жъ, Настасья Ивановна! Паръ отъ похлебки изъ курицы такъ и валитъ, а «шурубарки» сами въ ротъ просятся, а вонъ и «уре» съ «сюзьмою»... Скоро его съ Настей «дружко», «сваха» и «сбережатой» съ музыкой отведутъ въ спальню. Жутко и стыдно какъ-то ему одному съ молодой женой. Да Настя не осрамитъ. Сейчасъ все кончится, ихъ снова введутъ въ застольную горницу и гости къ великому смущенію молодой запоютъ:

«Ты не бойся, матушка, не бойся,
Въ червонныя чоботы обуйся;
Да хоть наша Настенька молода,
Да вывела мамушку со стыда»...

/с. 376/ И гости заглядываютъ Настѣ въ лицо. А она, ни жива, ни мертва, не знаетъ, куда дѣваться отъ стыда... Пастуховъ дружкомъ идетъ обносить караваемъ...

Но и свадьба пропала... Словно сонъ былъ. Конь его «Коська» стоитъ передъ нимъ, опустивъ косматую голову. На этомъ конѣ Акимовъ чрезъ Сенъ-Готардъ перевалилъ съ великимъ Суворовымъ. Онъ и пушки тянулъ на высь, онъ и хлѣбъ возилъ, на немъ лавой ходилъ Акимовъ противъ француза. Съ этимъ конемъ много воспоминаній связано у Акимова... Помнитъ онъ, какъ и пьянаго вывозилъ конь его, какъ джигитовалъ онъ на немъ у старшинской избы на потѣху Настѣ... Теперь этотъ конь на Волгѣ потонулъ.

Да нѣтъ... Видно, не потонулъ. Вотъ онъ стоитъ, худой и косматый. — «Съ чего коникъ зажуреный? Овесъ, сѣно у тебя всё цѣлое, ключевая вода не почата. Али ты, мой конечекъ, чуешь походы дальніе?» — «Мнѣ не страшны, мой хозяинъ, твои походы дальніе, только страшны, мой хозяинъ, корчемочки частыя, еще страшнѣе, мой хозяинъ, дѣвченочки молоды!...» [6]

Господи, что это, и конь пропалъ... Ничего нѣтъ... Синее безоблачное небо виситъ надъ нимъ. Кругомъ мрачная желтая пустыня — мертвая тишина и нигдѣ не видно жилья человѣческаго. Видно, далеко зашелъ въ бреду больной казакъ. Голова словно свинцомъ налита. Пить хочется, а нѣтъ никого, и не хватаетъ силъ, чтобы подняться, чтобы хоть шагъ сдѣлать. Да и не зачѣмъ... Кругомъ одинъ голый песокъ, одно правдивое, тихое спокойное небо... Въ ушахъ немолчный звонъ, страшная слабость сковала всѣ члены. — «Смерть моя пришла!.. Зашелъ въ бреду... Прости меня, тихій Донъ Ивановичъ... Одинъ помираю, не въ бою»... И снова закрылись глаза, и опять видѣнія. Холодный дождь мочитъ спину и грудь; ѣсть уже третій день ничего не даютъ; коммиссіонеры не доставляютъ, а казаки все идутъ и идутъ впередъ... Терпи казакъ — атаманомъ будешь... Теперь дотерпѣлся!... Вотъ онъ и атаманъ...

Унылый вѣтеръ гонитъ по степи пески, передвигая барханы съ мѣста на мѣсто. Попадется кустъ саксаула, камень, шестъ, и началъ насыпаться песокъ стѣнкой, пока не обвалится на ту сторону и не пойдетъ далѣе.

Сталъ насыпаться песокъ и къ рваной черкескѣ Акимова. /с. 377/ Закружились откуда-то взявшіяся вороны, засверкалъ глазами степной волкъ. Черезъ годъ высокій продолговатый барханъ лежалъ на томъ мѣстѣ, гдѣ почилъ донецъ въ таинственномъ безрезультатномъ походѣ «къ сторонѣ Оренбурга».

V.

Дошли вѣсти и до Урюпинской станицы, что императоръ Павелъ скончался и что первымъ дѣломъ молодого государя Александра Павловича было вернуть казаковъ съ Индѣйскаго похода. Съ утра выходили молодыя и старыя казачки, за околицу выжидать казаковъ. Настасья Ивановна окончательно бросила думать о женихѣ. Мачка съ бачкой еще предъ походомъ рѣшили, что быть ей за Пастуховымъ и, говорятъ, между родителями ужъ и сговоръ былъ. Ей позволяли выходить высматривать казаковъ, потому что въ числѣ ихъ былъ и ея отецъ...

Трава поднялась по степи. Степные колокольчики, тюльпаны, фіалки и одуванчики покрыли пестрымъ ковромъ луга. Пошумѣвшая было весной въ половодье рѣчка опять вошла въ берега и только еще шумно бурлитъ на поворотахъ въ ожиданіи знойнаго лѣта. Табуны жеребятъ ушли за матками далеко въ степь, скотъ разбрелся по пастбищамъ... Малолѣтки, шестнадцати, семнадцати лѣтъ теперь уже были въ роли хозяевъ. Они наблюдали за веденіемъ хозяйства въ домахъ отцовъ, стерегли вмѣстѣ съ калмыками табуны, пѣли пѣсни и гуляли на майданѣ.

Но вотъ однажды, въ воскресенье, когда люди уже собирались идти на полдникъ, прискакалъ съ дальняго табуна на зломъ жеребцѣ Настасьинъ братъ и съ крикомъ «ѣдутъ, ѣдутъ!» промчался по станицѣ...

Къ деревянному мостику сбѣжался народъ.

Старики и старухи, молодайки съ дѣтьми на рукахъ, маленькіе казачата разбрелись по берегу. Принесли двѣ хоругви изъ станичной церкви, старичекъ священникъ пришелъ съ крестомъ и евангеліемъ... Всѣ смотрѣли съ напряженнымъ вниманіемъ на опушку лѣска, откуда должны были показаться казаки. И вотъ за лѣсомъ заблистали хоругви и знамена. Рѣзко, отчетливо щелкнулъ выстрѣлъ, за нимъ другой, третій, и по опушкѣ потянулся молочный, бѣлый дымъ.

У всѣхъ ожидающихъ правыя руки словно по командѣ зон/с. 378/тикомъ прижаты ко лбу, глаза прищурены, у всѣхъ одна мысль — живъ-ли, цѣлъ-ли?!»

Съ радостію! — говоритъ степенный казакъ объ одной ногѣ, тихо трогая руку Насти.

Гдѣ, гдѣ?

Вонъ, бачка вашъ, а вонъ и Гаврилушка!

Рядомъ старуха утирала слезы рукавомъ рубахи.

Идутъ — плачемъ, и приходятъ — плачемъ! — говорила молодая женщина, державшая сына за руку. — Гдѣ-то мой болѣзный?

Да вотъ онъ, вотъ!

Думали-ли, гадали-ли, что такъ скоро взвернутся!

Господи, кони-то какъ потощали. Нашъ-то гнѣденькой — теперь не раскормишь!

Казаки еще разъ сдѣлали залпъ и сошли съ коней.

Все полыхаютъ болѣзные — видно и сраженія имъ мало...

Но вотъ полки смѣшались съ толпой. Раздались рыданія, смѣхъ. Казаковъ обнимали и цѣловали; жены протягивали мужьямъ дѣтей, матери рыдали на груди у своихъ сыновей...

А Никита гдѣ? — спросила Настя.

Пастуховъ махнулъ рукою...

Глаза дѣвушки заволокло слезами. Она перекрестилась. — Убили?

Нѣтъ — съ лихоманки померъ. — Въ горячкѣ въ степь убѣгъ — не нашли!

Отслужили молебенъ.

Вечеромъ на майданѣ дѣвушки водили хороводъ. Казаки, все еще отрепанные, но уже умытые, съ подбритыми затылками и закрученными на ухо чубами вертѣлись подлѣ.

Пастуховъ, что-жъ добычу-то не привезъ?

Свое потерялъ! — весело отвѣчалъ урядникъ.

И не жаль?

Да гдѣ наше казачье не пропадало! — равнодушно философски говорилъ онъ...

Что-жъ вернулись?

Куда тутъ. Все одно, плетью обуха не перешибешь. Араповъ этихъ самыхъ двуголовыхъ навалило — страсть. Видимо невидимо. Одну срубишь голову — другая кричитъ...

Да и брешешь-же.

А брешу, такъ не слушай! — обидѣлся Пастуховъ.

Вы, сказываютъ, и до Ренбурха не дошли. /с. 379/

Не дошли? — А ты вѣрь больше. Куда Ренбурхъ, за Индѣйскимъ королевствомъ были. Натерпѣлись страсти Господни, что видѣли. Желѣзныя горы прошли — сахарныя зачались, прямо сахаръ грызи кусками, сколько хошь...

Оно и видно, — какъ потощали!

Такъ, дура! Сахаръ былъ, а чаю нема. Куда-жъ его! — съ негодованіемъ сплюнулъ Пастуховъ и пошелъ къ старшинской избѣ.

Настя сидѣла и плакала одна въ хатѣ.

Пастуховъ робко остановился въ дверяхъ.

Настасья Ивановна, вы, того, не плачьте! не хорошо это! Все одно — первый походъ, а то и раньше мнѣ офицера дадутъ безпремѣнно. А что Никитушку жаль... Точно. Много претерпѣлъ казакъ. Такъ ужъ, видно, Богъ ему положилъ.

Жаль его.

Что жалѣть. Его казачья доля, видно, такова!

Да легко-ли на чужой землѣ, безъ погребенія лежать...

Что подѣлаешь! — вздохнулъ Пастуховъ. — Однако, вы не знаете, какъ ваши родители порѣшили промежъ себя?

Что вы спрашиваете, Гаврила Ивановичъ, въ толкъ не возьму никакъ, — потупляя взоръ, отвѣтила Настя, но румянецъ выдалъ ее, и Пастуховъ, взявъ ее за руку, крѣпко поцѣловалъ въ раскраснѣвшуюся горячую щечку...

П. Черновъ. [7]       

Примѣчанія:
[1] «Айданчики» — бараньи ножки. Игра въ айданчики подобна русской игрѣ въ бабки. Въ разставленныя на кону кости кидаютъ круглой свинчаткой.
[2] Рескриптъ Императора Павла. «Сынъ Отечества» за 1849 г. кн. X.
[3] Не знаемъ, откуда А. В. Арсеньевъ, помѣстившій въ «Историческомъ Вѣстникѣ» за 1893 г. № 10, статью «Атаманъ Платовъ, завоеватель Индіи», взялъ, что казаки роптали. Вообще статья, не смотря на свои литературныя достоинства, грѣшитъ противъ истины. Платовъ былъ назначенъ атаманомъ послѣ похода въ іюлѣ 1801 г. Войско велъ атаманъ Вас. Петр. Орловъ. Платовъ же, въ чинѣ генералъ-маіора, командовалъ только первой колонной изъ 13 полковъ (Авторъ).
[4] Такъ обзываютъ обыкновенно низовые казаки верховыхъ.
[5] «Кругликъ» — пирогъ; «Лизень» — бычачій вареный языкъ; «Шурубарки» — ушки, «Уре» — пшонная каша, «Сюзьма» — кислое молоко.
[6] Изъ донской казачьей пѣсни.
[7] Литературный псевдонимъ П. Н. Краснова.

Источникъ: П. Черновъ. Не люба! (Очерки Донскаго казачества). // «Новое Слово». Журналъ научно-литературный и политическій. № 3. (Мартъ) 1894. — СПб: Типо-Литографія Муллеръ и Богельманъ, 1894. — C. 291-311.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.