Церковный календарь
Новости


2017-10-18 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 16-я (1939)
2017-10-18 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 15-я (1939)
2017-10-18 / russportal
Іером. Серафимъ (Роузъ). "Православіе и религія будущаго". Глава 2-я (1991)
2017-10-18 / russportal
Іером. Серафимъ (Роузъ). "Православіе и религія будущаго". Глава 1-я (1991)
2017-10-18 / russportal
"Печерскій Патерикъ". Житіе преп. Николая Святоши, кн. Черниговскаго (1967)
2017-10-18 / russportal
"Печерскій Патерикъ". Житіе препод. Аѳанасія, затворника Печерскаго (1967)
2017-10-17 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 14-я (1939)
2017-10-17 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 13-я (1939)
2017-10-17 / russportal
Іером. Серафимъ (Роузъ). "Православіе и религія будущаго". Введеніе (1991)
2017-10-17 / russportal
Іером. Серафимъ (Роузъ). "Православіе и религія будущаго". Предисловіе (1991)
2017-10-17 / russportal
"Кіево-Печерскій Патерикъ". Житіе препп. Кукши и Пимена постника (1967)
2017-10-17 / russportal
"Кіево-Печерскій Патерикъ". Житіе преподобного Никона сухаго (1967)
2017-10-16 / russportal
И. С. Шмелевъ. «Лѣто Господне». Покровъ (1948)
2017-10-16 / russportal
И. С. Шмелевъ. «Лѣто Господне». Крестный ходъ. "Донская" (1948)
2017-10-16 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 12-я (1939)
2017-10-16 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 11-я (1939)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - четвергъ, 19 октября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 9.
Русская литература

Ген. П. Н. Красновъ († 1947 г.)

Петръ Николаевичъ Красновъ (1869-1947), генералъ-отъ-кавалеріи, атаманъ Всевеликаго Войска Донского, воен. и полит. дѣятель, изв. русскій и казачій писатель и публицистъ («русскій Киплингъ»). Родился 10 (23) сентября 1869 г. въ Петербургѣ въ семьѣ ген.-лейт. Н. И. Краснова. Въ 1889 г. окончилъ Павловское Воен. Уч-ще. Въ 1890 г. зачисленъ въ Л.-Гв. Атаманскій Полкъ. Въ 1897-1898 г.г. проходилъ службу при русской дипломат. миссіи въ Эѳіопіи. Во время Русско-японской войны участв. въ боевыхъ дѣйствіяхъ въ сост. казачьихъ частей. Полковникъ (1910). Командиръ 10-го Донского казачьяго полка (1913), во главѣ котораго вступилъ въ 1-ю міровую войну. Въ 1914 г. за боевыя отличія произведенъ въ ген.-маіоры, въ 1917 г. — въ ген.-лейтенанты. Въ маѣ 1918 г. избранъ атаманомъ Всевел. войска Донского. Создалъ Донскую армію, которая въ сер. августа очистила большую часть Области войска Донского отъ большевиковъ. Изъ-за разногласій съ командованіемъ Добровольч. арміей въ февралѣ 1919 г. вынужденъ былъ подать въ отставку. 9 сентября зачисленъ въ списки Сѣв.-Западной арміи ген. Н. Н. Юденича. Вмѣстѣ съ А. И. Купринымъ издавалъ газету «Приневскій край». Въ эмиграціи жилъ въ Германіи, затѣмъ во Франціи и снова въ Германіи. Сотрудничалъ съ РОВС. Будучи убѣжд. противникомъ Совѣтской власти, привѣтствовалъ нападеніе Германіи на СССР, видя въ этомъ единственную возможность освободить Россію отъ большевизма. Въ 1944 г. назначенъ начальникомъ Гл. упр. казачьихъ войскъ при Мин-вѣ вост. территорій, руководилъ формиров. Казачьяго отд. корпуса («Казачьяго стана»), сначала въ Бѣлоруссіи, затѣмъ въ Сѣв. Италіи. Въ маѣ 1945 г. сдался въ плѣнъ англичанамъ и былъ ими выданъ совѣтской воен. администраціи. Вмѣстѣ съ рядомъ др. казачьихъ атамановъ убитъ въ Лефортовской тюрьмѣ 3 (16) января 1947 г. — Помимо боевой славы П. Н. Красновъ извѣстенъ, какъ боевой писатель, сотрудникъ воен. изданій и составитель воен. очерковъ, памятокъ и руководствъ. Въ 1921-1943 г.г. онъ опубликовалъ 41 книгу: однотомные и многотомные романы, 4-е сборника разсказовъ и 2-а тома воспоминаній. Его истор. романы и повѣсти создали ему славу изв. писателя и были переведены на 17 языковъ.

Сочиненія Генерала П. Н. Краснова

П. Н. Красновъ († 1947 г.)
НА СЛУЖБѢ ВЪ СТОЛИЦѢ.
(Очерки Донскаго казачества).

I.

Май мѣсяцъ наступилъ, и съ нимъ пришло и веселье и тепло. Широкимъ зеркаломъ разлился Донъ и покрылъ водой и узенькія лощинки, что съ обѣихъ сторонъ, словно зубцами, избороздили берегá. Добѣжалъ Донъ и до обширныхъ поемныхъ луговъ и тамъ словно озеромъ сталъ, покрывши сырую, полную ароматныхъ испареній землю. Ожила степь и убралась въ свой душистый цвѣтной уборъ. Зацвѣли тюльпаны и одуванчики, зашаталась на вѣтру травка луговая, зеленью покрылись деревья при станицахъ и бѣленькія казачьи мазанки стали утопать среди садовъ. Словно снѣгомъ усѣяны нѣжными цвѣтами груши и яблони, вишни и жерделы, завился хмѣль по шестамъ, стала просыхать и непролазная грязь. Ушли малолѣтки и второочередные на майское ученье въ степь, зазвенѣли близъ сборныхъ пунктовъ сигнальныя трубы, застучали выстрѣлы, засвистали пули — весна стала на Дону.

Молодые казаки и дѣвки съ прибрежныхъ станицъ и хуторовъ, «рыбáлки» посѣли на челноки и съ пѣніемъ пѣсенъ расползлись по Дону — всѣхъ бодритъ и веселитъ весенняя погода, — каждому хочется гулять и гулять, чтобы чувствовать это тепло, это мощное пробужденіе природы. Кое гдѣ молодежь усѣлась подъ деревомъ, видны вѣнки, сплетенные черноокими казачками, покажется иной разъ и стаканчикъ, замѣнившій старинную «кандѣйку» [1], да полуштофъ водки, слышенъ станетъ веселый праздничный мотивъ. /с. 288/

«Грушица, грушица моя,
Грушица зеленая моя,
Подъ грушею дѣвица стоитъ,
Печальныя рѣчи говоритъ»...

Всюду весна, всюду веселье и радость. Хочется полною грудью упиваться этимъ воздухомъ, хочется любоваться степью, которой нѣтъ конца, хочется сблизиться съ вѣчной природой, и все мелкое, современное какъ-то испарилось въ необъятномъ просторѣ степномъ, растаяло въ колеблющемся знойномъ воздухѣ, утонуло въ широкомъ разливѣ Дона, и чудится, будто старое, дорогое, здоровое и простое вновь появилось на Дону, и снова ходятъ по берегамъ его маститые Ермаки, Минаевы, Булавины и Разины, полные жизненной энергіи, здоровой сильной воли, твердаго, неукротимаго характера!

Но не вернуться тѣмъ временамъ! Засѣяна, запахана могучая донская степь, замолкла переливистая казачья пѣсня, что поется съ кургана на курганъ, попритихъ, пріумолкъ казакъ и сталъ покорно ходить за сохой — «рупь-цалковый» за кулемъ повѣрнѣй будетъ, чѣмъ за шашкой, да борзымъ конемъ...

А жаль! Жаль того времени, когда жили на землѣ богатыри и рыцари, когда сказка была складкой, а пѣсня — былью...

Такъ, или почти такъ думалось сѣдому, старому казаку Семену Гавриловичу Брехову, когда въ весенній полдень вышелъ онъ изъ избы своей на воздухъ и невольно залюбовался открывшимся предъ нимъ просторомъ.

Кругомъ, сколько глазъ хваталъ, была вода и только кое-гдѣ словно островки виднѣлись пригорки, торчалъ какой-нибудь кустъ, да далеко, далеко горѣлъ и сверкалъ на солнцѣ крестъ станичной церкви.

Господи, хорошо-то какъ! — невольно вырвалось у него изъ устъ и, осѣнивши себя крестнымъ знаменіемъ, онъ усѣлся на берегу чинить челнокъ.

Хуторъ Шепетовка — одинъ изъ живописнѣйшихъ уголковъ войска Донскаго. Пять, шесть бѣлыхъ мазанокъ словно разбрелись въ разныя стороны и стоятъ отдѣльно, связанныя зелеными садами. Одна пыльная дорожка бѣжитъ въ сторону, къ станицѣ — двѣ-три тропинки расходятся по полямъ, и нѣтъ больше сношенія съ міромъ, — а внутри тишь да гладь.

Солнце подымалось выше и выше и сильно уже стало про/с. 289/пекать согнутую спину старика Брехова, когда подошла къ нему его жена, старая казачка Матрена Ивановна.

Благодать Божья какая! — сказала она.

Бреховъ повернулъ къ ней голову, кинулъ топоръ и вздохнулъ.

Да, — май мѣсяцъ, люди маевку справляютъ, а мы и сына не женили. И добро бы «сократъ» [2] какой былъ, «натуральный» человѣкъ, добро-бы «качества» за нимъ какія водились, али собой нехорошъ, — а то какъ есть видный казакъ и притомъ «расторопный» достаточно, въ гвардію записанъ, а жениться не можетъ.

Болѣзненькій онъ у насъ. Вдумчивый, все за книжкой больше, или въ размышленіяхъ.

Что-жъ, по нынѣшнимъ временамъ это хорошимъ почитается, — пойдетъ въ учебную команду — урядникомъ будетъ; помру я, онъ у насъ поселковымъ атаманомъ сядетъ, — все-таки лестно... А безъ жены ему никакъ невозможно. По нынѣшнему они все наровятъ такъ, чтобы имъ быть помимо отца, ну, однако, я своему Софрону того не позволю. Вчера я «ходатайствовалъ» по станицѣ, заходилъ и къ Сидорову, чтожъ, они свою Александру готовы отдать, а она все-таки правильная казачка, да за ней дадутъ кое-что — все коня для гвардейской службы справить можно, да избу новую построить, да и тамъ питерская служба-то денежки любитъ, все монетовъ двадцать въ годъ надо будетъ давать. Тамъ безъ этого нельзя... Сегодня, какъ вернется со степи — скажи ему, — это моя «раздѣлюція», чтобы женить его теперь-же въ маѣ, или въ іюнѣ.

Пора-то рабочая, бачка. Свадьба, какъ ни есть, время требуетъ, все недѣля пробѣжитъ.

Что-жъ подѣлаешь. Хуже, уйдетъ такъ холостой-то въ Питеръ, совсѣмъ забалуется.

Ладно, скажу ему родненькому, — и старая казачка, «поселковая атаманша», поплелась въ свою мазанку.

Чистота и порядокъ царили въ Бреховской избѣ. На видномъ мѣстѣ, подъ образами висѣло въ рѣзной рамочкѣ «свидѣтельство» его сына объ успѣшномъ окончаніи двухгодичнаго курса станичнаго приходскаго училища, здѣсь же рядомъ былъ похвальный отзывъ, выданный его отцу на конской выставкѣ /с. 290/ за приведеннаго имъ жеребца, висѣли темные образки, двѣ медальки, георгіевскій крестъ и старая шашка на поясномъ ремнѣ — регаліи самого Семена Гавриловича. Внизу на полочкѣ сложены были кое-какія книжки ученаго Софрона.

На бѣломъ чистомъ столѣ приготовлены были тарелки, ложки и апетитно дымилась ароматная щерба изъ свѣже наловленныхъ окуней. Матрена Ивановна хозяйскимъ взглядомъ осмотрѣла все приготовленное, мимоходомъ взглянула на работавшую въ углу дочку свою Любу, погладила ее по русой головкѣ и стала ожидать мужа и сына.

Вскорѣ легкой походкой подошелъ къ ней и сынъ ея «болѣзненькой» Софронушка. Это былъ молодецъ вершковъ 9 ростомъ, съ густыми завитыми подъ фуражку волосами, хорошо убранными, съ маленькими усами на юномъ лицѣ, косая сажень въ плечахъ, крѣпкія ноги, и что-то вдумчивое, тоскливое въ глазахъ. Не было быстроты, смѣлости въ этомъ тихомъ, покорномъ взглядѣ, какъ не было ихъ и въ плавной, спокойной рѣчи.

Сынъ поздоровался съ отцомъ.

Что-жъ, былъ у Сидоровыхъ? — сурово спросилъ его отецъ.

Былъ, бачка.

Видалъ Лександру?

Видѣлъ; смотрилъ ее.

Ну?

Ничего, баба гладкая...

Жениться-то хошь?

Воля ваша, батюшка.

Какъ воля моя! Нынче вы не очень-то послушливы стали. Прежде оно, дѣйствительно, пошлютъ сватовъ съ поѣздомъ, женихъ невѣсту при всѣхъ осмотритъ, дѣвки споютъ про заюшку, потомъ поѣдутъ позыватые скликать на рукобитье, а теперь все на московскій манеръ идетъ, ни дѣвишника, ни выданье ни справятъ, какъ слѣдуетъ, а о «подушкахъ» такъ вы и не слыхали пожалуй...

Молодой казакъ молчалъ. Онъ зналъ, что его отецъ человѣкъ крутой, и ужъ если прикажетъ что, — такъ перечить не придется. Да ему все равно было, на комъ ни жениться. Чѣмъ Александра хуже другихъ? Работящая баба, за домомъ присмотритъ, себя соблюдетъ... А любовь?.. Да Софронъ никого не любилъ. Ростомъ косая сажень, онъ былъ еще совсѣмъ ре/с. 291/бенокъ, любилъ почитать «умную» книжку, посидѣть на берегу Тихаго Дона, поговорить про старину, а о женѣ, о любви, поцѣлуяхъ темной ночкой въ вишневомъ саду, о перелѣзаніи черезъ тынъ, гарцоваціи на конѣ — онъ не думалъ. За то и звали его въ станицѣ и на хуторѣ «болѣзненькой», жалкій.

Ну, Софронъ, ты рѣшай... Потому времени у насъ нѣтъ, одинъ мѣсяцъ остался. Берешь Лександру, или другую какую любишь — скажи, можно и другую, мы, слава те Господи, правильшые казаки и домашнесть наша не маленькая.

Мнѣ все единственно. Какъ воля ваша будетъ. Надо жениться, что-жь, можно и Лександру взять — «диктовать» [3] ее не стану. Бабочка хоть куда и художества никакого за ней не замѣчалось.

Ну, то-то. Смотри, будь сговорчивъ. Нынче и вашего брата тоже спросятъ — какое такое мнѣніе будетъ.

Будьте покойны, батюшка, я волѣ вашей прекословить не стану.

Ну, то-то.

Черезъ мѣсяцъ Софрона женили. Отецъ подѣлалъ кое-какія пристройки при хатѣ, самъ переселился въ дальнія горницы, а сыну съ молодой женой предоставилъ лучшую половину.

Александра дѣйствительно оказалась баба «гладкая», но и только. Высокая, полная, румяная и крѣпкая, она цѣлый день не могла вдоволь нахлопотаться, то готовя вкусные пироги, возлѣ печки, то побѣжитъ на базы пересмотритъ скотъ, заглянетъ и на птичій дворъ, добѣжитъ и въ полѣ къ своему Софронушкѣ, снесетъ ему кусокъ пирога, да крынку молока, а потомъ смотается ли на рѣку, накупитъ у рыбалокъ лещей и чекомасовъ для щербы къ обѣду, подумаетъ тутъ же и о томъ, чтобы приготовить кваску, «зайдетъ и на конюшню, да и о шитьѣ мундира для питерской службы подумаетъ... Всегда занята, всегда въ хлопотахъ. Старикъ Семенъ Гавриловичъ просто не нарадуется на молодую невѣстку. Одинъ Софронъ также задумчивъ, также равнодушенъ, какъ и прежде. Его одного будто не радуетъ эта хлопотунья казачка, знатная «чеберка...» Еще два мѣсяца, и на службу въ Питеръ. И страшитъ и не страшитъ его эта служба. Жаль покинуть родныя степи, тихій Донъ Ивановичъ, жаль бросить поля и улицу, /с. 292/ гдѣ такъ хорошо игралось въ дѣтствѣ въ айданчики — да ничего не подѣлаешь... За то сколько новаго онъ увидитъ и узнаетъ, чего и не знавалъ прежде — про Питеръ-то станичники сказываютъ столько чудесъ, что и не приведи Богъ...

И чаще задумывался теплыми лѣтними вечерами, сидя на рундучкѣ, молодой казакъ, и грустнѣе становилось у него на сердцѣ и щемило его, и тосковало и ныло въ немъ, и просило оно чего-то, неотступно просило, а Софронъ не зналъ и не понималъ, чего ему нужно.

Подойдетъ къ нему Александра, сядетъ рядомъ и засмотрится, залюбуется на задумчивый томный профиль своего мужа.

О чемъ задумался, касатикъ? Службу вспомнилъ? Не тужи, дорогой. Хочешь, кваску подамъ. Испей, все лучше будетъ.

Софронъ молчалъ. Ахъ, не пить, не ѣсть хотѣлось ему — ему хотѣлось настоящей любви, хотѣлось чуткую, добрую душу, теплой ласки и искренности... Хотѣлось знаній, хорошихъ бесѣдъ, а этого не было...

II.

Лѣто приходило къ концу. Снова покрылась густою травой выгоравшая лѣтомъ черная степь, дни стали короче, наступили прохладныя лунныя ночи, по утрамъ пошли даже заморозки. Созрѣли громадные арбузы, подоспѣлъ и мелкій виноградъ, да румяныя яблоки и груши. Трудолюбивой Александрѣ просто не управиться — столько «дѣловъ» понакопилось. И варенья варить, и соленья солить, и мужа на службу справлять.

Коняку купили славнаго; полтораста монетовъ отдали, «густенькая» вышла лошадка; мать сыну приготовила родительское благословеніе, молитву и образокъ — сама за нимъ ходила въ далекую станицу, чтобъ въ самой лучшей церкви освятить. Справили Софрону и голубую фуражку, справили и шинелишку — совсѣмъ сготовили казака. «Экипажъ» [4] тоже весь былъ собранъ — и гребенки и щетки, и нитки и иголки, зашить коли что придется, — обо всемъ позаботились.

Окружный атаманъ, на осмотрѣ, похвалилъ за сына старика Брехова и залюбовался на Софрона — «знатный гвардеецъ выйдетъ», сказалъ онъ.

/с. 293/ Наступилъ и день отправленія молодыхъ казаковъ. Вся Арчада переполнилась голубыми шапками, шинелями солдатскаго покроя, мѣховыми чекменями, зипунами и тулупами. Между казаковъ сновали и шатались юркіе торговцы, жены и матери плакали, отцы давали наставленія. Чей-то звонкій голосъ надрываясь кричалъ:

Бубличковъ, бубличко-овъ, — и вкусные бублики, донскіе бѣлые сухари исчезали въ необъятныхъ мѣшкахъ. Съ молодыми отправляли гостинецъ старымъ станичникамъ, что второй и третій годъ служили въ Питерѣ.

Гаврилу Лунякина помнишь? — слышалось въ одномъ концѣ.

Ну, помню.

Передай ему парочку арбузовъ, да вотъ мѣшочекъ съ яблоками — скажешь, съ его сада; да про сына, да про меня разскажи...

Какъ съ Егоркой баловалась, сказать, што-ль?

Ишь озорной какой, обманщикъ негодный. Зря языкъ чешешь — не казакъ, а баба!

А въ другомъ углу нѣжная сцена.

Прощай, Степушка, на службицу тянутъ... Тамъ ни попить, ни поѣсть тебѣ не дадутъ, заморятъ родненькаго.

Прощайте, мачка... Тамъ, ежели что, пишите мнѣ прямо въ полкъ, а я заразъ [5] отпишу, какъ раздѣлюція выйдетъ, въ какую сотню поступлю.

Пиши, родненькій, пиши, миленькій.

И чей-то голосъ, грозно покрывая остальные, кричалъ: — гдѣ съ Каменской... Вы что-ль? — Становись... Ишь мужичье сиволапое, казачьяго виду вовсѣмъ нѣтъ; становись, милые — Ивановъ, Земляковъ, Афонинъ... — Да отзывайтесь, други любезные, говори толкомъ — «я»; что я съ вами до ночи не столкуюсь, что ль. Вотъ его благородіе придетъ — будетъ вамъ. Ишь назюзился, Мохамедъ подлый!

А надъ станціей порывисто свисталъ паровозъ и съ грохотомъ передвигались вагоны.

Софрона Брехова живо пристроили. Нашлись станичники изъ отпускныхъ казаковъ, что на побывку пріѣзжали на Донъ, забрали его подъ свое покровительство, крѣпко попрощался /с. 294/ онъ съ молодою женой, побожился еще разъ, что не забудетъ, и повелъ становить своего коня въ вагонъ.

На тройкѣ съ бубенцами пріѣхалъ и смѣнный офицеръ. Онъ поздоровался съ казаками, принялъ списки и, усадивъ въ вагоны, пошелъ о чемъ-то спорить съ начальникомъ станціи.

Съ прибытіемъ офицера, шуму стало меньше. Только бабы голосили по прежнему. Пьяные не вѣсть куда поубрались, старые приняли молодцоватый видъ и, выглядывая въ двери вагоновъ, ѣли глазами начальство, молодые попритихли и сбились въ безпомощныя кучки. Началось, — мелькнуло въ головѣ каждаго. Свистнулъ послѣдній разъ паровозъ, шарахнулись и заржали испугавшіеся толчка кони, закрестились казаки, замахали платками провожавшіе, и поѣздъ тронулся.

Семь дней и семь ночей тянулся воинскій поѣздъ съ казаками до Петербурга. И въ эти семь сутокъ на каждой станціи молодые поучались у старыхъ службѣ гвардейской. Старые брехали въ волю.

Въ Питерѣ, слухай, молодежь, — говорилъ одинъ изъ самыхъ завалящихъ въ полку казаковъ, — въ Питерѣ этихъ самыхъ генеральевъ — страасть понавезено. И пѣхотные и каваллерическіе и антиллерическіе — всякаго сорту; господа офицера съ нами, не какъ съ вами, армяками подлыми, обращеніе имѣютъ, а на великатный манеръ. Галманы шапки снимаютъ и старыхъ казаковъ обожаютъ. Одно скверно, пшена не даютъ.

Ну-у? неужели-жъ нѣтъ.

Ни — все равно, какъ мужика, гречневой кашей кормятъ и въ обѣдъ замѣсто пирога [6] — хлѣбъ черный.

Ну-у!..-съ разочарованіемъ тянетъ «молодежь», — какъ-же безъ пирога-то?

Такъ вотъ и будь, а то купи.

Поѣздъ подходитъ все ближе и ближе и вотъ уже замелькали станціонныя постройки, нависъ надъ Обводнымъ каналомъ Американскій мостъ и показались высокіе красные дома, — казачьи казармы.

Чего-й-та — дворецъ, — изумленно спрашиваютъ молодые.

Ишь, дура-голова, дворецъ... Сказалъ тоже. Въ этомъ дворцѣ самъ жить будешь, — смѣется старый, годъ тому назадъ /с. 295/ задавшій совершенно такой же вопросъ при въѣздѣ въ Петербургъ.

Неужли казарма?

Ну, и темный вы народъ, чортъ васъ заѣшь совсѣмъ, — говоритъ наставительно урядникъ.

А поѣздъ остановился и казаки потянулись въ казармы, ведя въ поводу своихъ, изъ дома приведенныхъ коней.

III.

Яркое весеннее солнце свѣтитъ и играетъ на полковомъ дворѣ. Снѣгъ, при помощи дворниковъ, быстро сбѣжалъ съ уличныхъ мостовыхъ; дрожки весело трещатъ въ городѣ, свистки паровозовъ стали рѣзче, веселѣе.

По всему дворику, по сосѣднему съ нимъ манежу, наконецъ изъ открытыхъ оконъ корридора слышны командные крики.

Горизонтальные круги — рразъ — два! и словно вторя изъ манежа несется: — Вольты налѣво — ма-аршъ; разъ, разъ, разъ, разъ, разъ...

Изрѣдка изъ зала раздается мѣрный топотъ ногъ и характерное русское словечко энергичной брани, безъ которой не обойдется ни одинъ порядочный русскій унтеръ-офицеръ, ни одинъ казачій урядникъ.

Софронъ Бреховъ дневальный по конюшнѣ. Онъ стоитъ въ дверяхъ и смотритъ на блѣдное небо, не то небо юга, что привѣтливо согрѣвало его, когда малолѣткомъ купался онъ въ Дону, или ловилъ на щербу вкусныхъ чекомасовъ, но блѣдное, задумчивое, такое же мечтательное, какъ и онъ самъ. А онъ былъ и раньше мечтателемъ, а въ полку на готовыхъ хлѣбахъ эта мечтательность развилась еще больше. — Вѣдь вотъ и правильный казакъ и видъ имѣетъ воинскій, «докладалъ» утромъ сотенному командиру вахмистръ Егоръ Егорычъ, а все о домашнести думаетъ, скучаетъ по Дону, что-ль, кто его разберетъ... Другому мечты о «домашнести», о Донѣ не прошли-бы безъ взысканія, но Бреховъ былъ «дюже» грамотный казакъ, хорошо и бойко отвѣчалъ на вопросы, и прекрасно «заводилъ» протяжныя казацкія пѣсни, что звенятъ и переливаются отъ кургана до кургана — и вторитъ имъ въ безбрежной степи жаворонокъ, шумитъ ковыль травушка, мѣрно качаетъ го/с. 296/ловой мохнатый маштачекъ, а казакъ все тянетъ одинъ слогъ и мелькаютъ немѣрянныя версты «съ гакомъ» [7], и «безъ гака», пока раздумье не пройдетъ и не повернется языкъ на другой слогъ... Да, заунывная, но въ тоже время бодрая, смѣлая, восхваляющая подвиги предковъ, безконечная донская пѣсня: много ты прошла городовъ и странъ, побывала и въ Лондонѣ и Парижѣ, на дикихъ скалахъ Финляндіи пѣли тебя заунывно казаки, пѣли и въ жаркихъ степяхъ Средней Азіи, и въ роскошныхъ долинахъ Арагвы и Ріона, и много еще пройдетъ вѣковъ, а не сокрушатъ тебя модные романсы и разухабистыя пѣсни, въѣвшіяся въ солдатскій репертуаръ, и сколько еще поколѣній длиновласыхъ, губастыхъ казаковъ тебя споетъ, и гдѣ споетъ, — одному Богу извѣстно!

А «дюже» ловко заводилъ такія пѣсни Софронъ Брёховъ.

Станетъ бывало въ кругъ, оглянетъ зоркимъ окомъ пѣсенниковъ, откашляется и тихо, ровно, безъ лишнихъ переливовъ начнетъ:

Пріутихло, пріумолкло войско Донское,
Пріужаснулась армеюшка Царя Бѣлаго
Безъ вѣрнаго служителя Государева,
Безъ Ивана Матвѣевича Краснощекова,

и поднявъ руки къ верху, повернетъ ладони внизъ и, сказавъ — «и пой», медленно, ровно, начнетъ опускать ихъ, словно ставитъ что хрупкое и тяжелое. А голоса хора пристаютъ понемногу — тенора сразу подхватили, а вотъ загудѣли и басы, и звонкій подголосокъ забрался куда-то наверхъ и стонетъ и заливается тамъ, порываясь перебить хоръ.

Глаза Брехова горятъ томнымъ блескомъ, и самъ онъ «пріутихъ и пріумолкъ» и словно самъ «пріужаснулся» — и весь отдался пѣснѣ, родной, далекой, что еще дѣдъ пѣлъ ему, починивая «вeнтеръ» [8] или строгая весло.

А офицеры молча стоятъ и слушаютъ, какъ поетъ «Гамлетъ Хоперскаго Округа», какъ окрестили они Брехова въ своемъ кругу.

Товарищи любили Брехова за доброту и «образованіе», любили за то, что не прочь онъ и книжку хорошую про старину изъ сотенной библіотеки взять да прочесть на скучномъ /с. 297/ дневальствѣ, любили и за то, что письма ловко складывалъ и, говорятъ, тайно пописывалъ стихи... Не одна тоска по родинѣ, по привольнымъ донскимъ степямъ мучила и терзала Софрона Брехова, почти не думалъ онъ о домашнести, нѣтъ, порой шевелилось въ немъ какое-то иное чувство, чувство любви, и образы стройныхъ красавицъ вставали передъ нимъ, загорались блескомъ глаза, порывистѣй дышала грудь, но Бреховъ сейчасъ-же сдерживался и вспоминалъ дебелую фигуру хлопотуньи Александры, и гадко и грустно становилось ему на душѣ, и слышался ему ея голосъ, то скликающій цыплятъ на дворѣ, то бесѣдующій съ работникомъ, и всегда о хозяйствѣ... «Баба, какъ есть баба, и притомъ, грубая баба» — думалось ему и вспомнились слова одного урядника, которому жена измѣнила: — «не люби, казакъ, бабу, ни въ жисть не люби: баба, что тумба: ума ей Богъ не далъ!» и рѣшалъ Бреховъ про свою Александру: Да — тумба, какъ есть тумба...

И не милъ становился ему и ихъ развѣсистый садъ въ Шепетовкѣ, и густыя ветлы, что свѣсились надъ крутымъ берегомъ Дона и отразились въ спокойныхъ заводяхъ — все испортила, все отравила не любая жена.

Эхъ, на вѣкъ я себя загубилъ! — думалъ Бреховъ, и глухое отчаяніе нападало на него порой.

А чувство любви просыпалось въ немъ, и хотѣлось ему жаркихъ объятій и поцѣлуевъ, хотѣлось порывистой, горячей рѣчи.

Но вмѣсто того — конюшня, разъѣзды, пѣшее по конному, фланкировка пиками, джигитовка и гимнастика, гимнастика...

Бѣлыя майскія ночи поразили его. Онѣ такъ подходили подъ его грустное, блѣдное настроеніе, такъ отвѣчали его «болѣзненькому» характеру, что онъ, противно всѣмъ южанамъ, полюбилъ ихъ.

Въ маѣ мѣсяцѣ полкъ ушелъ въ лагерь, и въ іюнѣ начали ходить по окрестностямъ Краснаго Села, занимаясь квартирно бивачнымъ порядкомъ и аванпостной службой. Иногда уходили съ вечера и стояли всю ночь гдѣ-либо въ маленькой деревушкѣ.

Разъ стали по квартирамъ въ Коеровѣ. Завели лошадей по конюшнямъ и амбарамъ, расположили людей по сѣноваламъ и сараямъ, задали вечернюю дачу овса, офицеры, чтобы, повеселить дачницъ, собрали пѣсенниковъ, и казачья пѣсня за/с. 298/гремѣла по Коеровскому парку — пѣли до самой зари, до 9 часовъ вечера, потомъ поставили караулъ, офицеры ушли на ужинъ, казаки разбрелись по киштамъ, а Бреховъ остался на скамеечкѣ у маленькой похилившейся дачки и въ полъ голоса затянулъ пѣсню.

И сказалась въ этой тихой заунывной пѣснѣ и тоска по родинѣ, и жажда боя и смерти, и любовь къ тихому Дону Ивановичу и товарищамъ казакамъ. Высунулась на минуту изъ окна чья-то русая головка, высунулась и спряталась и опять высунулась, да такъ и осталась, видно заслушалась казачьяго пѣнія. А Бреховъ все поетъ. Поетъ и про Ермака Тимофѣевича, и про Платова казака, и про воронаго коня, и про польскую шинкарку, а русая головка слушаетъ, вдыхая ароматы сиреней и черемухи, что такъ и несутся и разливаются въ тихомъ вечернемъ воздухѣ.

Кончилъ Бреховъ. Русая головка спряталась на минуту, потомъ вдругъ появилась уже вся дѣвушка на узенькомъ крылечкѣ. Это была стройная барышня, бѣдно и просто одѣтая, какъ одѣваются портнихи средней руки. Она была очень молода и недурна собой.

Послушайте, казакъ, — несмѣло сказала она, — подите сюда, напейтесь чаю; мамаша васъ проситъ. Она сконфузилась и покраснѣла.

Бреховъ обернулся и посмотрѣлъ на барышню.

— «Покорнѣюще» благодаримъ, барышня, куда пройтить прикажете.

Вотъ сюда, въ калитку.

Бреховъ прошелъ за барышней въ самый домъ, немного замялся у притолки и не хотѣлъ входить въ чистенькую, маленькую комнатку.

Сапоги-то того, пыльные. Вы-бъ на кухнѣ, съ прислугой.

Русая головка звонко расхохоталась.

Да мы сами и господа и прислуга! — вотъ моя мама, садитесь, казакъ.

Премного и такъ благодарны, мы постоимъ, барышня, — заикаясь, конфузливо сказалъ Бреховъ, — наше дѣло казачье.

Да что вы мнѣ: барышня, да барышня, чтой-то, право! Какая я вамъ барышня, такая же крестьянка, какъ и вы. Только что въ школѣ училась, да у мадамы жила. У меня и /с. 299/ братъ даже въ солдатахъ въ Ямбургскомъ полку служитъ. Мы съ вами ровные люди — зовите меня Настасья Ивановна, вотъ и все... А васъ какъ звать?

Софронъ Семенычъ, Настасья Ивановна! — робко сказалъ Бреховъ.

Ну, вотъ такъ-то ладнѣй. Хорошо вы поете. Заслушалась я насъ. Раньше пѣсенники пѣли — тѣ тоже складно, а какъ одинъ-то вы, такъ лучше выходитъ, больше за сердце хватаетъ. Я люблю это. Знаете, думаешь и сама не знаешь что. Будто гдѣ далеко, далеко сидишь... Ну, да я не могу этого всего растолковать, а только я и въ книжкахъ тоже читала.

Вы и грамотѣ обучены? — съ удивленіемъ спросилъ казакъ.

Настасья Ивановна громко разсмѣялась.

Что жъ тутъ такого. И грамотѣ и ариѳметикѣ и даже дроби показывали, только я позабыла.

Ишь ты какая! подумалъ Бреховъ, прихлебывая чай и осматривая зоркимъ взглядомъ комнату.

Подъ окномъ въ деревянной клѣткѣ, положивъ голову подъ крыло, мирно спалъ чижикъ; на подоконникѣ стояли герани и бальзамины, всѣ усѣянные блѣднорозовыми цвѣтами; у самаго окна была швейная машина, въ углу у печки большая деревянная кровать, накрытая розовымъ ситцевымъ одѣяломъ и съ кисейными покрышками на подушкахъ. Деревянный столъ былъ накрытъ чистой скатертью съ красной каймой, самоваръ ярко начищенъ, къ чаю поданы сухари и масло — все чисто и акуратно.

И у Александры вѣдь тоже было чисто и акуратно, и у ней пироги были всегда вкусные, а все не то и не то...

Что задумались, Софронъ Семеновичъ, заскучали по дому, что-ли? — спросила старушка-мать Пастасьи Ивановны.

Такъ, чегой-то сгрустнулось.

А вы не грустите, развѣ годится казаку груститъ, за это и нашего-то брата, бабу, не похвалятъ!

И пошла у нихъ бесѣда далеко за полночь.

Давно уже спятъ казаки по сѣноваламъ и киштамъ и только патруль мѣрными шагами проходитъ по деревнѣ, а Бреховъ все болтаетъ съ Настасьей Ивановной, и все не хочется ему уходить изъ уютной горницы. Ужъ и чай допитъ давно, и ста/с. 300/канъ акуратно накрытъ блюдцемъ съ недогрызеннымъ кускомъ сахару, и самоваръ давно пересталъ пѣть жалобную пѣсню свою, а Брехову все не идется какъ-то домой, все хочется поболтать съ умной бабеночкой.

И только подъ утро, когда зарокотала тревогу казачья труба и ожила, зашумѣла деревня, Бреховъ простился съ Настасьей Ивановной...

Ну, Софронъ Семеновичъ, что жъ, заходите къ намъ когда — будемъ часто видѣться: отъ васъ недалеко.

Бреховъ неловко поклонился...

Да, надо часто видѣться, шепнулъ ему какой-то голосъ, и онъ побѣжалъ до сборнаго пункта.

IV.

И они часто видѣлись.

Каждое воскресенье, почистивъ своего коня и пообѣдавъ подъ навѣсомъ полковой столовой, надѣвалъ Бреховъ шинель свою на опашь и шагалъ торопливымъ шагомъ чрезъ поля и болота на Кoеровскую мызу. Ему такъ хорошо было среди незатѣйливой обстановки Настасьи Ивановны, сама она ему казалась такой умной, такой совершенной, что молодой казакъ не устоялъ. Перестала гнести и сосать его тоска, сталъ онъ веселѣе и бодрѣе; отошли куда-то вдаль думы о домашнести, о тихомъ Донѣ Ивановичѣ, о хлопотуньѣ толстушкѣ Александрѣ. Бѣлокурый образъ молодой портнихи вытѣснилъ домашнія воспоминанія, и жить стало веселѣй.

Развернулся Софронъ Бреховъ, — говорили казаки.

Попривыкъ, лагерь-то что дѣлаетъ! разсуждали межъ собою офицеры — однако, все какимъ-то Гамлетомъ выглядитъ, съ печатью думы на челѣ...

То, чего не было на Дону, пока онъ жениховалъ — явилось здѣсь для мужа. Женатымъ человѣкомъ, отцомъ семейства испыталъ онъ сладость вечернихъ свиданій, перваго, робкаго поцѣлуя. Въ Настѣ онъ нашелъ отзвукъ самымъ любимымъ струнамъ своего сердца, у Насти онъ прочелъ первые стихи и они его поразили. — «Это куда жъ!» говорилъ онъ, — «это дюже даже хорошо будетъ. Вы ужъ мнѣ дайте эту книжечку почитать когда». Стихи произвели громадное впечатлѣніе. Онъ заучивалъ ихъ наизусть и любилъ въ караулѣ, или разъѣздѣ /с. 301/ придумывать такіе же гладкіе обороты, какъ написаны были и въ маленькой христоматіи. Отрывки фразъ носились въ его головѣ, вотъ, вотъ, казалось ему, онъ уловитъ ихъ... Но, тутъ раздавался суровый крикъ дежурнаго — «выходи на чистку», и онъ шелъ выводитъ на коновязь своего коня.

Онъ совсѣмъ забылъ объ Александрѣ. Его свадьба была что-то мимолетное, такъ скоро и неожиданно происшедшее, что не оставило большаго слѣда въ памяти. Онъ былъ женатъ, — но вѣдь всѣ казаки были женаты — это было нормальное положеніе казака, и оно его нисколько не удивляло и не поражало. Значитъ, такъ надо. Онъ никогда не любилъ Александру, даже не говорилъ ей тѣхъ простыхъ словъ, отъ которыхъ такъ бьется сердце и духъ захватываетъ: «я тебя люблю»; и онъ и жена его весь медовый мѣсяцъ провели въ лѣтнюю страду, за уборкой полей, потомъ быстрые сборы и онъ на службѣ...

Первая зима проходитъ въ усвоеніи извѣстныхъ терминовъ: — «штандартъ есть воинская хоругвь», «казакъ есть имя знаменитое — первѣйшій генералъ и послѣдній рядовой носятъ имя казака», въ пріученіи ходить и ѣздить по этому городу и не удивляться тѣмъ чудесамъ, что разставлены здѣсь и тамъ... Но вотъ казакъ освоился. Онъ все научился дѣлать, ко всему привыкъ — то не хватало дня, чтобы все перечистить, все осмотрѣть, вдругъ появилось свободное время; то мечталось о домѣ, думалось, какъ-то бачка съ мачкой теперь сидятъ, да что безъ него дѣлаютъ — теперь явились интересы въ городѣ... Пріоглянулся казакъ и увидалъ, что тутъ есть добрые люди, одинъ знакомитъ другого, и по праздникамъ всѣ тѣ, кому нѣтъ нарада, куда-нибудь да идутъ. Одинъ идетъ изъ-за кормежки съ господскаго стола, другой ради выпивки и разговора въ трактиръ «Дунай», гдѣ и на бильярдѣ можно поиграть, третій — къ сударкѣ... Бреховъ ходилъ къ Настѣ. Начиналось съ кофею и разсказовъ о злобахъ дня полковыхъ и ея, домашнихъ, потомъ шли по городу; Бреховъ острилъ и, какъ говорится, брехалъ, а Настя смѣялась, такъ что ея пухлыя щечки становились пунцовыми, а сѣрые глазки наливались слезами.

Да оставьте-же...— Фу, да полноте вамъ... Какой вы въ самомъ дѣлѣ!...

Чего-й-то, — простодушно отзывался Бреховъ, покручивая воображаемый усъ... — Такъ приходи жъ къ намъ на праздникъ /с. 302/ на молебствіе, — страсть занятно будетъ. «Пѣшки» ходить будемъ, церемонимальнымъ маршемъ.

Настю все смѣшитъ, и новое слово «церемонимальный» и «пѣшки» — все заставляетъ ее прыскать со смѣху. Идутъ мимо парикмахерской, а Бреховъ уже толкаетъ Настю.

Глядите, Настасья Ивановна, — полъ-бабы вертится — да никакъ въсамомъдѣлешная.

Точно нарочно, Софронъ Семеновичъ, не видите чтоль — съ воску лѣпленая.

Это точно съ воску, — теперича знаю, а допрежъ того, какъ съ дома пришли, ей Богу, правда, полагалъ, что живыя полъ-бабы вертится.

Да не можетъ быть — этакая глупость.

Такъ чтожъ, Настасья Ивановна, дурные же мы были — одно слово, непонятливый народъ, гдѣ-жъ намъ все знать-то.

А Настя такъ и заливается, хохочетъ. И не то ей смѣшно, что молодой казакъ думалъ, что живыя полъ-бабы вертится у парикмахера, а смѣшно и радостно то, что вотъ, она гуляетъ съ такимъ высокимъ молодчиной, съ казакомъ, что ее любитъ казакъ, который съ пикой по городу ѣздитъ — радовало ее это все и вмѣстѣ съ солнцемъ, осенними лучами обливавшимъ мостовую и тротуары, заставляло ее хохотать...

Въ концѣ сентября пришла смѣнная команда. Старые отправились на Донъ, молодые, пугливо озираясь, вошли въ темныя стѣны казармъ. Брехову привезли изъ дома гостинецъ и письмо.

Письмо начиналось: «Милый и дорогой нашъ сынокъ, Софронъ Семеновичъ. Посылаемъ мы тебѣ по поклону и семь рублей денегъ. Болѣе тебѣ помочь не можемъ — это отъ насъ тебѣ гостинчикъ. Просимъ тебя, служи своимъ начальникамъ, какъ не можно вѣрою и правдою, за что тебѣ отъ насъ будетъ большой гостинецъ. Мы пока живы и здоровы, а также и жена твоя Александра и всѣ родные твои живы и здоровы, тебѣ кланяются. Еще тебѣ скажемъ, Софронъ, что зря ты деньги не харчь, а справляй себѣ платье, или прибирай деньжонки, а то семья ваша несетъ большіе недостатки отъ неурожая. Въ добавленіе сего прошу тебя, Софронушка, когда будете идти домой, то, если возможно будетъ, привези для меня мѣдный котелокъ, для поля, человѣка на три — можетъ быть мнѣ съ тобой еще придется изъ него вмѣстѣ кушать. Новостей у /с. 303/ насъ особыхъ нѣтъ, а что у васъ есть, то пиши намъ. Прощай, бывай здоровъ, остаемся твой бачка Семенъ и мачка Матрена Бреховы».

Прочелъ это письмо молодой казакъ и глубоко задумался. И пахнуло на него степнымъ просторомъ, запахомъ роднаго Дона, бѣленькой хаткой съ деревянными часами, свидѣтельствами, орденами и шашкой подъ образами — и все это показалось ему чѣмъ-то давнопрошедшимъ, далекимъ, сѣрымъ, туманнымъ и тоскливымъ.

На минуту выдвинулся и хлопотливый образъ Александры и снова заслонило его и исчезъ онъ, и заблисталъ на его мѣсто задорный образъ вѣчно веселой Насти.

Такъ, иногда, средь грозныхъ, свинцовыхъ тучъ, что громадными мрачными комьями несутся по небу надъ полями и лѣсами, мелькнетъ блѣдное неясное солнце, пронесется черная тѣнь надъ золотистой нивой, зацѣпитъ край дома, уголъ лѣса, высокую копну и грязную дорогу и вотъ уже снова сверкаетъ горячее солнце, и искрятся дождевыя капли на клейкихъ листахъ березы, на изумрудѣ травъ, здѣсь и тамъ усѣянныхъ мелкими цвѣточками, отражается въ зеркальной лужѣ, и вся природа улыбается ему радостной, довольной улыбкой.

Осенью поступилъ Софронъ Бреховъ въ учебную команду, а на слѣдующій годъ въ зиму сталъ урядникомъ. Серебряные галуны на воротникѣ и рукавахъ, желтые «гайки» на погонахъ придали вѣсу въ глазахъ Насти, пожалуй еще больше, чѣмъ въ глазахъ родни Софроновой, и Настя гордилась своимъ казакомъ.

Нѣсколько разъ намекала она на то, что онъ могъ бы остаться на сверхсрочную службу и на всегда устроиться въ Петербургѣ. Настя не подозрѣвала, что Бреховъ былъ женатъ. Сначала онъ въ упоеніи первой любви забылъ про это обстоятельство, потомъ какъ-то не пришлось къ слову, а потомъ ужъ и нельзя было сказать, настолько осложнились ихъ отношенія, и Бреховъ замалчивалъ разговоры о сверхсрочной службѣ и о возможности устроиться навсегда въ Петербургѣ.

Онъ не привыкъ разсуждать, по врожденное чувство честности и благородства подсказывало ему, что сказать надо, надо непремѣнно сознаться во всемъ. Вѣдь не можетъ же онъ бросить свою законную жену, попрать всѣ обычаи Дона, по/с. 304/прать законы. Не можетъ онъ развестись, потому что это не въ обычаѣ, не въ духѣ казачества.

А измѣнять?...

И снова упреки совѣсти кололи и терзали его. Вѣдь Александра любитъ его, у него отъ нея сынъ, она его жена... Но и Настя любитъ... Александра любитъ потому, что она должна любить — Настя потому, что хочетъ, наконецъ, просто, потому что любитъ!... И «хоть верть — круть, хоть круть — верть» — все не выйдешь изъ этого заколдованнаго круга дома и сердца... За домъ стояли традиціи казачества, семейное начало, вѣрность дому, обычаи казаковъ, родительская власть, законы и слово Божіе; сердце не имѣло ничего за себя — все было противъ, тѣмъ болѣзненнѣе ныло и терзалось оно, тѣмъ тяжелѣе было Брехову.

И чѣмъ ближе къ дому, тѣмъ скучнѣе становился онъ. Нехотя справлялъ онъ подарки домашнимъ, иногда ходилъ за ними съ Настей.

Кому это? спрашивала Настя, разглядывая большой шелковый платокъ.

Хотѣлъ сказать Бреховъ «мачкѣ», да не выдержалъ, брякнулъ: «женѣ»...

Настя испуганно отступила шага на два.

Ты шутишь?... Развѣ можно такъ шутить.

Нѣтъ, Настя, я женатъ. Мы всѣ казаки женатые. У насъ ежели который до службы не женился, смотрится ровно, какъ порченый, и ужъ ни одна дѣвушка за него ни въ жисть не пойдетъ.

А я то какъ-же?— съ отчаяніемъ пробормотала Настя. Да ты шутишь?... ну, скажи, дорогой, что ты шутишь.

Бреховъ молчалъ.

Значитъ ты обманывалъ меня все время, цѣлыхъ три года ты обольщалъ меня, чтобы потомъ кинутъ и бросить меня... Да?

Они сидѣли уже на берегу Обводнаго конала, на пыльной примятой травѣ, на своемъ любимомъ мѣстечкѣ. Сзади высились бѣлыя стѣны Александро-Невской Лавры, изъ далекихъ казармъ чуть доносились стоны трубы, то училъ свою партію неудачный трубачъ; передъ самыми глазами стояли большія барки. Уже вечерѣло, и длинныя тѣни тянулись отъ лодокъ и баржъ и легкой прохладой вѣяло отъ воды. Городъ немолчно /с. 305/ шумѣлъ вдали и эта относительная тишина навѣвала что-то грустное, тоскливое...

Ты не подалъ еще рапорта о сверхсрочной?

Нѣтъ.

Ты не хочешь остаться?

Не могу.

Для меня не можешь?... Вотъ, какой ты, право... А я то думала, я то, какъ дурочка, вѣрила!

Настя.... видитъ Богъ, не хотѣлъ я, чтобъ ежели обманщикомъ послѣднимъ быть... Вѣрь моему слову казачьему — въ мысляхъ никогда не было, чтобы такъ при всей моей любви, да этакое дѣло, чтобы обманъ.... И какъ оно вышло, и самъ не знаю... Женили меня — совсѣмъ мальчишка былъ, ничего этого самаго не смыслилъ. Да и родитель сказалъ: «женись», а мнѣ перечить нельзя было... Чтожъ, женили... Я жены-то своей и не видалъ почти — страда была, работы вдосталь, а тамъ сборы, и пришелъ я въ Питеръ. Тутъ — ты... Сама, полагаю, знаешь, любилъ я тебя, али нѣтъ... Не было того, чтобы я ежели когда неправедно о тебѣ подумалъ, а не то что-либо какъ!?... Опять изъ тебя, чтобы дольше въ Питерѣ остаться, пошелъ я въ урядники... Любилъ я тебя, Настя... Видитъ Богъ — любилъ. Все объ тебѣ думаю. Въ разъѣздъ идешь — думаешь: можетъ встрѣчу ее, дорогую мою, да хорошую...

А остаться еще нельзя?

Нельзя... Все одинъ толкъ — жена сюда пріѣдетъ, коли я не взвернусь этотъ годъ.

Что-жъ значитъ теперь мнѣ... На улицу идти, черезъ тебя...

Бреховъ помолчалъ немного.

Знаешь, Настя, подлый и никуда негожій я человѣкъ сталъ... Все одно, не могу я безъ тебя жить, тутъ мнѣ все единственно — зарѣзаться, али въ воду... Вѣрно слово, какъ Мохамедъ какой подлый, поступилъ я... Что-жъ подѣлать... Либо помереть здѣсь, либо домой къ постылой женѣ.

Настя смотрѣла на Брехова и слезы наполняли ея глаза, жгли ея сердце, и больно и гадко становилось у ней на душѣ.

Что ты, болѣзный мой... а Богъ.

Богъ!?... Какъ-же Богъ?.. Да развѣ-жъ можно такъ бро/с. 306/сить тебя... Всю жизнь прожить съ укоризной — вотъ какъ въ Питерѣ дослужился!.. Совратилъ, скажутъ, и бросилъ...

Самъ говоришь, милый, ничего сдѣлать нельзя. Что-жъ, ничего не подѣлаешь, видно такъ судьба моя устроилась... Эхъ, о томъ-ли я мечтала!.... Ну, да видно, всѣ мы, бѣдныя, которыя любимъ, одна дорожка намъ проторенная, питерскимъ... Хоть любилъ ты меня, и то мнѣ дóрого. Все буду жить, и все вспоминать, какъ любилъ меня казакъ. А ты въ своей степи забудешь меня скоро... Посмѣешься еще, поди, надо мной... Скажешь — дурочка, глупая бабочка... А я вѣрила, я любила тебя, думала — нашла свое счастье... Глупая я, развѣ есть намъ счастье?!.. Пѣлъ ты мнѣ свои пѣсни, я слушала и любила тебя. На плацъ ходила смотрѣть, какъ ты учишься, по ночамъ не спала, шила рубахи тебѣ, — все думала, какъ-то болѣзный мой въ казенной-то одежѣ. Въ разъѣздъ ты шелъ, Богу молилась, чтобъ не продуло тебя, да ты-бы не простудился... Вызывали на джигитовку — сердце замретъ, не убился-бъ мой милый... Вся твоя я была... Ничего мнѣ не нужно было... Совращали меня и богатые люди, и такъ сватовъ подсылали — нѣтъ, думала, есть у меня мой казакъ. ему вѣрна и останусь... А казакъ-отъ мой-то — женатый!... Такъ хоть не смѣйся надъ глупой дѣвчонкой, что вѣрила тебѣ; не хвастайся, что въ Питерѣ дуру нашелъ... Я тебя вправду любила — о тебѣ объ одномъ страдала...

А Бреховъ думалъ: — «Тумба-баба... да какая же она тумба, ишь ловко разсуждаетъ-то какъ, доброму казаку впору...» И рвалось и сжималось у него сердце отъ жалостливыхъ словъ, и хотѣлось бы плакать, да не было слезъ... Молча прижалъ онъ къ себѣ свою Настю, положилъ ея голову къ себѣ на грудь, и гладилъ грубой, жесткой рукой, пропахшей насквозь лошадью, по атласной щекѣ, и прижималъ ее къ себѣ, а она довѣрчиво прижималась къ нему, ловила губами его ладонь, и плакала, орошая слезами высокую грудь своего казака...

Солнце сѣло. Перекличка давно кончилась въ казармахъ, а Брехова все еще нѣтъ, все не можетъ онъ разстаться со своей дорогой, хорошей Настей!

/с. 307/

V.

Блѣдное, типичное сентябрьское утро. Туманъ нависъ надъ городомъ, сверху сыпется что-то неопредѣленное, мелкое и холодное, пронизывающее насквозь, пропитывающее сыростью все тѣло.

На полковомъ дворѣ съ утра оживленіе. На зарѣ отвели лошадей на станцію и поставили по вагонамъ; двѣ громадныя подводы, нагруженныя до верху сундуками, зашитыми въ холстъ — это урядничьи съ жестью, и простыми красными и желтыми — казаковъ побѣднѣе, готовы къ отправленію. Не отходящіе, остающіеся бѣгаютъ изъ сотни въ сотню, отыскиваютъ станичниковъ, передаютъ поклоны и маленькіе питерскіе подарки роднѣ; отходящіе прощаются, иные плачутъ, любимыхъ вахмистровъ и урядниковъ качаютъ на «ура»... Собралась и «вольная» публика, пришли завсегдатели трактира «Дунай», собутыльники отходящихъ, пришли кухарки и горничныя окрестныхъ домовъ, посмотрѣть, какъ казаки домой пойдутъ. Всюду радостные крики — «ура!» и «домой!» всюду пѣсни и ликованіе, у остающихся лица повытянулись, кому еще годъ, а кому и два осталось. Молодымъ немножко льститъ, что они теперь уже становятся старыми, что ихъ никто не попрекнетъ молодостью службы. Появились и подвыпившіе казачки́, иной хватилъ на радостяхъ лишнюю чарочку, иной съ горя, что покидаетъ Питеръ, въ которомъ обжился уже. Товарищи ухаживаютъ за такими, смотрятъ, чтобы въ избыткѣ чувствъ они не сдѣлали чего-либо незаконнаго, не пускаютъ ихъ на глаза начальству.

Эхъ, гдѣ наше казачье не пропадало! — кричитъ веселый и «дюже выпитый» казакъ, обнимая крѣпкую здоровую бабенку и срывая съ нея платокъ, чтобы женѣ отвезть петербургскій гостинецъ.

Ты, что-жъ, оголтѣлый, дѣлаешь! Что-жъ я простоволосая домой пойду! Я тебя честью проводить пришла, зачѣмъ-же озарничать-то!

Ну, тише, тише, дура-баба. Ишь раскудахталась, неужели-жъ милому дружку на память и платка не пожертвуешь? — ласковый тонъ смягчаетъ сердце.

/с. 308/ — Сказалъ бы прямо, я-бъ такъ и принесла, а то на-кось, какое дебоширничанье.

Ну, ну, спокойся, спокойся. Бяда съ энтими бабами! — философски обращается онъ къ окружающимъ казакамъ. Въ толпѣ хохотъ, крики...

Ты, Вавиловъ, свово не упустишь!

Что-жъ, нѣшто я не казакъ.

Воры казаки, вотъ ужъ правду-то въ народѣ сказываютъ! — кричитъ баба, но сама не уходитъ.

Ну-у! сказала тоже, воры...

Въ другомъ углу сотенный командиръ прощается съ вахмистромъ, тотъ плачетъ, утирая слезы платкомъ.

Ну, прощай, Вифлянцевъ — живи себѣ счастливо!

Счасливо оставаться, ваше высокоблагородіе, — еле бормочетъ онъ сквозь слезы.

Ты чего-жъ, дуракъ, плачешь; домой вѣдь идешь, не на войну?!

Жаль, ваше высокоблагородіе, товарищи тута... опять... жисть хорошая... домой-то придешь, что найдешь... Маленькія дѣти, да бѣднота одна... Соскучусь по службѣ...

Соскучишься, сюда иди, я тебя вахмистромъ приму, съ удовольствіемъ.

Покорнѣйше благодаримъ, ваше высокоблагородіе...

Сейчасъ молебенъ. Старые цѣлуются съ остающимися въ послѣдній разъ.

Мотри-жъ, кланяйся бачкѣ, скажи — служимъ ничего, обжились!..

Ладно.

Да пусть какого ни на есть гостинчика съ Дону пришлетъ.

Хорошо.

Вахмистръ Егоръ Егоровичъ въ превеликомъ волненіи — урядникъ Бреховъ съ прошлой ночи не возвращался. Ужъ не надѣлалъ-бы дѣловъ, сомнительный послѣднее время сталъ казакъ! Доложить развѣ... Или повременить немного... Вѣдь коня и вещи его станичники свезли на станцію, значитъ, чего-жъ безпокоиться-то... Богъ дастъ, вернется... А какъ не вернется?.. Нѣтъ, ужъ лучше сказать...

Но вахмистръ не успѣлъ еще дойти до сотеннаго, какъ по/с. 309/казалась стройная, задумчивая фигура Брехова. Онъ слегка шатался, но онъ не былъ пьянъ. Горе уходило его въ одну ночь. Осунулось и какъ-то постарѣло лицо, погасли и подтянулись задумчивые глаза — все застыло въ нѣмой тоскѣ, въ безисходномъ горѣ.

Молебенъ кончился. Командиръ полка обошелъ ряды, поблагодарилъ казаковъ за службу, молодой офицеръ скомандовалъ, и казаки потянулись на вокзалъ. Громкое «ура» огласило петербургскія улицы, полетѣли въ воздухъ фуражки, завопили казаки: «домой, домой!»

Никакіе городскіе соблазны не развратили казаковъ, по-прежнему остались они вѣрны своему тихому Дону Ивановичу, по-прежнему дóрогъ имъ домъ, родная семья, жена, дѣти и весь тотъ мирный кругъ станичной жизни съ ея интригами и сплетнями, со скромными удовольствіями, а главное, съ родной безконечной степью-матушкой, которой конца краю не видно...

Только Брехова не веселятъ эти радостные клики, ему одному скучно ѣхать къ немилой женѣ отъ дорогой подружки Насти. Что-то будетъ съ нею теперь?! Бѣдная, бѣдная Настя! брошенная, покинутая... Зачѣмъ же бросилъ онъ ее, если онъ ее любитъ? Отчего не остался, не развелся съ женой, не забылъ Дона тихаго? Потому, что нельзя этого, не было примѣра, чтобы казакъ забылъ свой домъ, свою родину.

Все равно, не допустили бы его до этого его же товарищи. Любовь любовью, а семья останется семьей и разрушать ее не годится.

Поѣздъ стучитъ уже по рельсамъ. Взволнованныя лица толпятся въ дверяхъ вагоновъ; полетѣли дружнымъ дождемъ нарочно запасенныя старыя фуражки въ Обводный каналъ, гдѣ ихъ переловятъ остающіеся казаки, чтобы на будущій годъ снова бросить ихъ въ волны канала, замелькали шлагбаумы, столбы, вагоны, платформы, сверкнула далекая церковь, и вотъ пошли опять поля и болота, потянулся лѣсокъ, бѣлая березка уныло опустила пожелтѣвшіе листья, сосны и ели дружно сдвинулись вокругъ — поѣздъ выбрался изъ города.

И потекутъ теперь для Брехова скучные дни на уединенномъ хуторѣ Шепетовкѣ. Опять весной разольется на безпредѣльную ширину Донъ, старикъ отецъ разставитъ вентера для ловли рыбы. Александра пойдетъ хлопотать съ огородомъ и /с. 310/ фруктовымъ садомъ, а онъ выйдетъ въ поле... И не будетъ того, что было здѣсь. Уютнаго тихаго уголка, стука швейной машинки, любящихъ сѣрыхъ глазъ и разговора, что хваталъ за душу, что всего покорялъ... Никто его тамъ не пожалѣетъ, никто не приласкаетъ, тамъ не умѣютъ ласкать, тамъ ласки не знаютъ. Хорошо тамъ живутъ, — но грубы тамошніе обычаи противъ здѣшнихъ и далеко нелюбимой Александрѣ противъ возлюбленной Насти!

И тоскливѣй сжимается сердце, грустнѣе становится видъ у урядника и не отвѣчаетъ онъ на распросы товарищей...

Да, — думаетъ онъ, — дослужился на питерской службѣ!

П. Черновъ. [9]       


Примѣчанія:
[1] Кандѣйка — кружка.
[2] Сократъ — повѣса; натуральный — грубый; качества — мошенничества; ходатайствовать — ходить; раздѣлюція — рѣшеніе.
[3] Диктовать — поносить.
[4] Экипажъ — мелкія вещи.
[5] Заразъ — сейчасъ.
[6] Пирогъ — бѣлый хлѣбъ. На Дону и понынѣ черный хлѣбъ не въ большомъ уваженіи.
[7] Съ гакомъ — съ хвостомъ, съ излишкомъ.
[8] Вентеръ — рыболовная сѣть.
[9] Литературный псевдонимъ П. Н. Краснова.

Источникъ: П. Черновъ. На службѣ въ столицѣ. (Очерки Донскаго казачества). // «Новое Слово». Журналъ научно-литературный и политическій. № 7-8. (Іюль-Августъ) 1894. — СПб: Типо-Литографія Муллеръ и Богельманъ, 1894. — C. 287-310.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.