Церковный календарь
Новости


2018-08-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). "Русская Церковь передъ лицомъ господ. зла". Гл. 3-я (1991)
2018-08-16 / russportal
Н. Д. Кузнецовъ. Основанія, приводимыя для учрежденія Патріаршества (1918)
2018-08-15 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). "Русская Церковь передъ лицомъ господ. зла". Гл. 2-я (1991)
2018-08-15 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 41-е (15 ноября 1917 г.)
2018-08-14 / russportal
Свт. Іоаннъ, архіеп. Шанхайскій. Единообразіе въ богослуженіи (1994)
2018-08-14 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 40-е (14 ноября 1917 г.)
2018-08-12 / russportal
Обращеніе свт. Іоанна обще-приходскому годовому собранію (1994)
2018-08-12 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 39-е (13 ноября 1917 г.)
2018-08-11 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). "Русская Церковь передъ лицомъ господ. зла". Гл. 1-я (1991)
2018-08-11 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 82-е (12 февраля 1918 г.)
2018-08-10 / russportal
Митр. Анастасій (Грибановскій). Рѣчь при гробѣ митр. Антонія (1936)
2018-08-10 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 81-е (10 февраля 1918 г.)
2018-08-09 / russportal
Свт. Іоаннъ Шанхайскій. Слово къ Санъ Францисской паствѣ (1994)
2018-08-09 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 80-е (9 февраля 1918 г.)
2018-08-08 / russportal
2-й Всезаруб. Соборъ 1938 г. Докладъ графа П. М. Граббе (1939)
2018-08-08 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Дѣяніе 77-е (5 февраля 1918 г.)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - пятница, 17 августа 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 6.
Русская литература

Ген. П. Н. Красновъ († 1947 г.)

Петръ Николаевичъ Красновъ (1869-1947), генералъ-отъ-кавалеріи, атаманъ Всевеликаго Войска Донского, воен. и полит. дѣятель, изв. русскій и казачій писатель и публицистъ («русскій Киплингъ»). Родился 10 (23) сентября (по др. дан. 29 іюня / 12 іюля) 1869 г. въ Петербургѣ въ семьѣ ген.-лейт. Н. И. Краснова. Въ 1889 г. окончилъ Павловское Воен. Уч-ще. Въ 1890 г. зачисленъ въ Л.-Гв. Атаманскій Полкъ. Въ 1897-1898 г.г. проходилъ службу при русской дипломат. миссіи въ Эѳіопіи. Во время Русско-японской войны участв. въ боевыхъ дѣйствіяхъ въ сост. казачьихъ частей. Полковникъ (1910). Командиръ 10-го Донского казачьяго полка (1913), во главѣ котораго вступилъ въ 1-ю міровую войну. Въ 1914 г. за боевыя отличія произведенъ въ ген.-маіоры, въ 1917 г. — въ ген.-лейтенанты. Въ маѣ 1918 г. избранъ атаманомъ Всевел. войска Донского. Создалъ Донскую армію, которая въ сер. августа очистила большую часть Области войска Донского отъ большевиковъ. Изъ-за разногласій съ командованіемъ Добровольч. арміей въ февралѣ 1919 г. вынужденъ былъ подать въ отставку. 9 сентября зачисленъ въ списки Сѣв.-Западной арміи ген. Н. Н. Юденича. Вмѣстѣ съ А. И. Купринымъ издавалъ газету «Приневскій край». Въ эмиграціи жилъ въ Германіи, затѣмъ во Франціи и снова въ Германіи. Сотрудничалъ съ РОВС. Будучи убѣжд. противникомъ Совѣтской власти, привѣтствовалъ войну Германіи съ С.С.С.Р., видя въ этомъ единственную возможность освободить Россію отъ большевизма. Въ 1944 г. назначенъ начальникомъ Гл. упр. казачьихъ войскъ при Мин-вѣ вост. территорій, руководилъ формиров. Казачьяго отд. корпуса («Казачьяго стана»), сначала въ Бѣлоруссіи, затѣмъ въ Сѣв. Италіи. Въ маѣ 1945 г. сдался въ плѣнъ англичанамъ и былъ ими выданъ совѣтской воен. администраціи. Вмѣстѣ съ рядомъ др. казачьихъ атамановъ убитъ въ Лефортовской тюрьмѣ 3 (16) января 1947 г. — Помимо боевой славы П. Н. Красновъ извѣстенъ, какъ боевой писатель, сотрудникъ воен. изданій и составитель воен. очерковъ, памятокъ и руководствъ. Въ 1921-1943 г.г. онъ опубликовалъ 41 книгу: однотомные и многотомные романы, 4-е сборника разсказовъ и 2-а тома воспоминаній. Его истор. романы и повѣсти создали ему славу изв. писателя и были переведены на 17 языковъ.

Сочиненія Генерала П. Н. Краснова

«ПИСЬМА МАТЕРИ».
Рождественскій разсказъ П. Н. Краснова.

І.

Николай Ивановичъ Боковъ рылся въ шкатулкѣ съ письмами и бумагами. Тамъ у него были спрятаны два запасные сторублевые билета, и они теперь, въ сочельникъ, понадобились ему. Утромъ отъ Вари Фишеръ онъ получилъ записочку: устраивался пикникъ на Иматру, елка въ лѣсу, поѣздка въ Гельсингфорсъ, словомъ, что-то очень веселое, и Варя просила Николая Ивановича быть ея кавалеромъ. И, конечно, онъ будетъ. Эта поѣздка влетитъ рублей въ триста, но у него еще кое-что осталось, а тамъ... послѣ... послѣ можно будетъ занять.

По крайней мѣрѣ это будетъ настоящій праздникъ, уѣдешь отъ этой сѣрой толпы на Невскомъ, отъ этихъ газетъ, переполненныхъ глупыми рождественскими разсказами съ мертвецами и привидѣніями, — по крайней мѣрѣ забудешься на время. И ему рисовалось уютное купэ, Варя въ соболиной накидкѣ съ большими глазами и черными выпуклыми бровями, нѣжный пушокъ на щекахъ и ароматъ духовъ и женщины, которымъ сейчасъ же пропитается и купэ, и нумеръ гостиницы на Иматрѣ.

Онъ нашелъ деньги, отодвинулъ шкатулку и приготовился писать отвѣтъ Варѣ. Въ это время взоръ его упалъ на другое письмо, съ загородной маркой, полученное вмѣстѣ съ Варинымъ, но еще не распечатанное. Онъ взялъ его и распечаталъ. Письмо было отъ старухи-матери изъ далекаго степного хутора. Мать, извиняясь, просила сына прислать ей двѣсти рублей. Ей предстоятъ банковые платежи, урожай былъ плохъ, школа обѣднѣла, ихъ долгъ, какъ единственныхъ помѣщиковъ, помочь школѣ; надо заплатить и ветеринару, а денегъ нѣтъ. Она вернетъ Николашѣ, она знаетъ, что ему тамъ, въ столицѣ, нельзя безъ денегъ; она вышлетъ сейчасъ же, какъ продастъ шерсть, оставшуюся съ осени, и получитъ арендныя; но ей только бы теперь перебиться. «Особенно школа, — писала старуха, — меня безпокоитъ. Ты знаешь, какъ я скучаю зимою въ одиночествѣ, только школа меня и развлекаетъ. Я живу тобою и ею. Но ты, мой милый, далеко, а школа меня хоть немного да развлекаетъ. Если не можешь двухсотъ, пошли хоть полтораста — я, право, постараюсь вернуть». — Затѣмъ шли пожеланія, благословенія и поздравленія. Ихъ Николай Ивановичъ уже не читалъ. Онъ швырнулъ письмо въ сторону и прошелся по мягкому ковру холостого кабинета.

О, эта деревня! Ей вѣчно подавай деньги... И ему представилась большая низкая комната съ глинобитными стѣнами, столъ, накрытый пестрой скатертью, самоваръ и передъ самоваромъ морщинистая полная старуха. Ему вспомнились ея радостные глаза, подернутые слезами, ея улыбка, полная какого-то неземного счастья, когда она встрѣчала его въ дни рѣдкихъ пріѣздовъ въ деревню... Какъ тамъ теперь должно быть скучно! Эта толстая учительница Ольга Михайловна торчитъ вѣчно въ домѣ. А эти разговоры, сѣтованія, возгласы радости и надоѣдливыя ухаживанія! Нѣтъ, Богъ съ ними, съ этими старухами! Надо пользоваться жизнью, пока молодъ. А тамъ наступитъ старость, и будетъ не до наслажденій. На чтó имъ двѣсти рублей! На школу! Скажите, пожалуйста, какія меценатки выискались! А онъ изъ-за этого долженъ киснуть у себя въ квартирѣ и знать, что Варя уѣхала съ другимъ. Нѣтъ, милая мамаша, я не могу вамъ послать этихъ денегъ... Да и поздно... Письмо залежалось въ благословенной Туровкѣ. Были мамаша и вы молоды, и вы такъ думали...

Николай Ивановичъ подошелъ къ окну и посмотрѣлъ на улицу. Погода стояла чудесная. Небо сверкало миріадами звѣздъ, снѣгъ искрился при электрическомъ свѣтѣ. Санки неслись, всюду сновалъ радостный народъ. Въ противоположномъ домѣ зажигались огни елки, дѣти веселымъ хороводомъ кружились. Погода, оживленіе улицы манили на воздухъ...

Написать отказъ, холодный, вѣжливый, немного чувствительный, и идти къ Варѣ. Сидѣть у ней на мягкомъ пуфѣ, смотрѣть въ ея синіе глаза и любить!..

II.

Николай Ивановичъ спустилъ портьеру, сѣлъ за столъ и быстрымъ движеніемъ отодвинулъ ящичекъ съ письмами. Нѣкоторыя выпали отъ этого движенія и остались на столѣ. Николай Ивановичъ взялъ ихъ: это были старыя письма его матери къ ея подругѣ, покойной Аннѣ Тѣстовой. Наслѣдники Тѣстовой передали ихъ Николаю Ивановичу, онъ много мѣсяцевъ собирался ихъ переслать матери и все не собрался. Машинально онъ взялъ одно изъ нихъ. Оно было писано двадцать лѣтъ тому назадъ, — писано бойкимъ молодымъ почеркомъ. Писали о немъ, о Николаѣ...

«...Какъ ни соблазнительно мнѣ твое предложеніе, милая Нюточка, я не могу имъ воспользоваться. Да, я люблю Петербургъ всѣмъ сердцемъ, я не живу безъ него и внѣ его, мнѣ скучно въ Туровкѣ, итальянская опера мой кумиръ, но, Нюта, я — мать! На кого я оставлю моего сына, кому поручу уходъ за нимъ! Я слишкомъ люблю его, слишкомъ дорожу его воспитаніемъ — вся моя жизнь въ немъ, и ради него я остаюсь»...

Николай бросилъ это письмо и взялъ другое.

«Ты упрекаешь меня, милая Нюта, что я бросила свѣтъ, что я не рисую, не пою, не танцую... Мнѣ некогда... Весь день мой беретъ нашъ Коля. Моему мужу нельзя съ нимъ заниматься, и я весь день вожусь съ милымъ ребенкомъ. Онъ не говоритъ еще, но все понимаетъ. Ты смѣешься, бездѣтная моя подруга, ты не вѣришь, но, увѣряю тебя — это такъ. У него свой языкъ, языкъ маленькаго дикаря, рядъ отдѣльныхъ восклицаній, въ которыхъ только интонація мѣняется. Но я его понимаю. Когда онъ увидитъ, что чего-нибудь нѣтъ, онъ такъ мило разводитъ ручонками и удивленно говоритъ: «а-а!» А когда что-нибудь его поразитъ своей величиной, онъ даже баситъ. Нынѣшнимъ лѣтомъ у насъ гостилъ дядя Петя съ женой. И мы возили Николеньку смотрѣть, какъ онъ стрѣляетъ птицъ на охотѣ. Звукъ выстрѣла крайне поразилъ Колю. Онъ подымаетъ ручку вверхъ и преуморительно говоритъ «пу!». И теперь зимой — дядя Петя умеръ, и о немъ позабыть успѣли, — а спросишь Колю: «гдѣ дядя Петя?» — онъ подыметъ ручку, скажетъ «пу!», а потомъ разведетъ ручками — дескать, нѣтъ!..»

Николай Ивановичъ бросилъ и это письмо и взялъ слѣдующее.

«Я не писала тебѣ, Нюта, два мѣсяца; но эти два мѣсяца я провела въ тоскѣ, безъ сна. Коля былъ боленъ. О, зачѣмъ эти дѣтскія болѣзни, зачѣмъ нужно постоянно трепетать за жизнь своего кумира! Теперь онъ, слава Богу, поправился. Но чтó это было за время! Ты не узнала бы меня, дорогая Нюта. Я стала совсѣмъ старухой. Что дѣлать! Зато, кажется, я облегчала его страданія во время болѣзни. Сколько разъ, ворочаясь въ жару, онъ спрашивалъ: «Мама, ты здѣсь?» И я брала его ручку въ свою, и онъ тихо засыпалъ. Я отстояла его и у тифа, и у скарлатины, я, какъ часовой, берегла его отъ смерти, и онъ мнѣ еще дороже, еще милѣе...»

Николай Ивановичъ глубже усѣлся въ кресло. Онъ не /с. 983/ кидалъ уже письма, но бережно складывалъ ихъ и подбиралъ одно къ другому.

«Ты не понимаешь, Нюта, какъ я могла такъ скоро потерять красоту. Да, я не берегла ее. Красота нужна самой себѣ, нужна мужчинамъ, которые ею играютъ, а ребенку нуженъ уходъ и ласка. Ты говоришь: этотъ маленькій эгоистъ. — Мой маленькій богъ, отвѣчу я! А, какъ пріятно сознавать, что ты для него все!..»

«Нѣтъ, Нюта, — писалось въ слѣдующемъ письмѣ: — я не на пескѣ строю зданіе. Тотъ фундаментъ любви и правды, который я вложила въ него, крѣпокъ. Коля одинъ у меня, и когда я останусь одна — я буду его, и онъ не покинетъ меня — я тоже эгоистка, я берегу свою старость!..»

Быстро сложивъ это письмо, Николай Ивановичъ взялся за слѣдующее. Вся жизнь его и его матери проносилась передъ нимъ. Когда онъ худо себя велъ, когда онъ нехорошо учился — мать на него не жаловалась.

«Счастье ли въ ученьѣ, Нюта, — не знаю. Ну, чтó дѣлать. Навѣрно, къ нему придрались, его оскорбили неправильными замѣчаніями. Мнѣ жаль Колю. Пусть изберетъ военную карьеру. И такъ, онъ слишкомъ занятъ. Все рѣже и рѣже пишетъ мнѣ. Наука его замучила. «Ты все та же», — пишешь ты мнѣ, Нюта. Да, все та же. Я живу имъ. И какъ я жалѣю, что не знаю латыни и не могу помогать ему. Вотъ когда поплачешь, что женщины плохо образованы. Я учу за него уроки, я готовлюсь, чтобы объяснять ему то, чего онъ не понимаетъ. Зато по Закону Божьему, по русскому языку, по французскому и по исторіи у него — пять. Я лѣтомъ учу его на всю зиму!..»

«Боже, Нюта! Цѣлый годъ отъ него не было ни одного письма! Живъ ли онъ, здоровъ ли? Сходи, милая, узнай! У нихъ въ училищѣ такъ тяжело. Онъ, можетъ-быть, боленъ... Я такъ изстрадалась!..»

Этотъ годъ Николай Ивановичъ превесело проводилъ время, и ему было не до писемъ. Кровь ударила ему въ голову, и на лбу проступили мелкія капли пота.

Вотъ и послѣднія письма.

«Я получила два письма. Какъ все у нихъ дорого! Нужно двѣ тысячи на лошадь и тысячу на экипировку. Я думала, онъ выйдетъ въ нашъ городъ, въ драгунскій полкъ, поближе ко мнѣ. Онъ вышелъ въ гвардію. Что дѣлать! Помоги ему Богъ! Но какъ это страшно дорого! Я заложила, скрѣпя сердце, Туровку...»

«Онъ пріѣхалъ, Нюта, онъ пріѣхалъ!.. Я не могу писать! Мнѣ некогда. Я не знаю, была ли въ жизни моей болѣе счастливая минута, какъ та, когда я увидѣла его и приняла въ свои объятія. Какой онъ большой, какой красивый!.. Я не могу писать... Волнуюсь, да и некогда. Бѣгу на кухню: онъ сказалъ, что любитъ грибы, надо посмотрѣть, чтобы Захаръ ихъ не пережарилъ... Ихъ отпустили на полтора мѣсяца. Какое блаженство! Цѣлыхъ шесть недѣль мы будемъ вмѣстѣ. Во мнѣ столько силы. Я помолодѣла на десять лѣтъ, Нюта!..»

Слѣдующее письмо уже было полно грусти.

«Нюта, ему скучно со мной, — я это вижу. Мы разные люди, мы другъ друга не понимаемъ. Чтó же дѣлать: онъ молодой, а я — старуха. На-дняхъ онъ ѣдетъ къ сосѣдямъ, тамъ много барышень, звалъ и меня, но развѣ я не понимаю, что буду тамъ только помѣхой — я рѣшила остаться. Иногда мнѣ становится тяжело — мнѣ не того хотѣлось... Ждала, мечтала... Видно, наша доля женская такая...»

III.

Больше писемъ не было. Вся жизнь его матери, за двадцать съ лишнимъ лѣтъ, передъ нимъ. Эта жизнь была вся посвящена служенію ему. Молодость, красота, любовь — все было принесено въ жертву маленькому божку — Колѣ. А что получилось? Со стыдомъ почувствовалъ Николай Ивановичъ, что онъ не понялъ и не оцѣнилъ своей матери. Рядъ капризовъ, неуспѣховъ въ ученіи, требованіе денегъ, иногда въ самой грубой формѣ, было наградой за ея заботы. Сколько прошло великихъ дней сочельника, въ которые она волновалась и хлопотала, придумывая, какъ лучше и роскошнѣй обставить елку. Дрожащими руками зажигала она ее, смотрѣла полными слезъ глазами на своего сына. И не слыхала она отъ него ни слова благодарности. Точно такъ надо было!

Онъ выросъ. Онъ повелъ самостоятельную жизнь и бросилъ ее одну въ деревенской глуши, среди мелкихъ будничныхъ заботъ. Она ждала того дня, когда сильной мужской рукою сниметъ онъ съ нея эти заботы, когда окружитъ ее мягкой сыновней лаской.

Двадцать лѣтъ жизни отдала она за эту мечту, такъ и оставшуюся мечтой. И она окружила себя чужими дѣтьми, горячо принялась за школьное дѣло. Ей нужна поддержка. Неужели онъ не вернетъ ей ея денегъ?!.

Откинувъ портьеру, онъ приникъ горячимъ лбомъ къ холодному стеклу окна. Яркія звѣзды мигали на темно-синемъ небѣ, свѣтили тихо и радостно надъ шумными улицами. Эти звѣзды видны и изъ занесенной снѣгами, утонувшей въ безконечномъ просторѣ степей, усадьбы. Тихо мерцаютъ онѣ надъ высокими тополями, надъ таинственнымъ переплетомъ покрытыхъ инеемъ вѣтвей дубовъ, липъ и акацій, отражаются на льду пруда. На бѣломъ снѣгу двора красными пятнами отсвѣчиваютъ окна небольшого бѣлаго дома. Простая лампа стоитъ на столѣ, накрытомъ тяжелой скатертью, и кидаетъ красный кружокъ на потолокъ. За столомъ, со старыми истрепавшимися картами, сидитъ полная женщина. Ея когда-то красивое лицо изрыто морщинами, добрые, сѣрые глаза безконечно грустны. Черная кружевная косынка покрываетъ посѣдѣвшіе волосы. И сколько тоски и молитвы, сколько любви и печали въ ея взорѣ. Тихо въ комнатѣ. Лампада передъ иконой Николая Чудотворца въ серебряныхъ ризахъ мигаетъ по временамъ. Пасьянсъ брошенъ. Женщина о чемъ-то напряженно думаетъ. И вотъ сбѣжала одна слеза, за ней — другая. Фуляровый платокъ взятъ изъ кармана, и торопливо утираетъ она эти слезы. О чемъ ей плакать? Вѣдь ему хорошо!..

Что это? Теплая слеза выкатилась изъ глазъ молодого человѣка и упала на ледяное стекло. Снизу доносился шумъ толпы, звонки конокъ, грозные окрики кучеровъ. Тамъ кипѣла жизнь. Оттуда сверкали бархатистые вѣроломные глаза Вари, виднѣлись ярко освѣщенная гостиная и полутемный балконъ, озаренный электрическимъ фонаремъ. На мягкой мебели у символическихъ ширмъ сидитъ теперь Варя. И противъ нея въ куцемъ фракѣ поэтъ Лебединскій торжественно читаетъ свое новое произведеніе. Онъ отрицаетъ въ немъ любовь, отрицаетъ все святое на землѣ. Ему рукоплещутъ. Студентъ цѣлуетъ ручку Вари, за нимъ тянется чернобородый инженеръ, румяный артиллеристъ сѣлъ за рояль и прыснулъ оттуда кафешантанной венгеркой. И ни слова про него, ни вздоха, ни мысли о немъ на этомъ бѣломъ лбу въ этихъ лучистыхъ бархатныхъ глазахъ...

И звѣзды, не волнуясь, не блѣднѣя, спокойно смотрятъ на шумный городъ, на уснувшія рѣки, на тихія деревни и на необъятный просторъ степей. Имъ все равно...

Николай Ивановичъ быстро всталъ. Онъ собралъ свои деньги, положилъ ихъ въ бумажникъ. Бережно перевязалъ онъ письма матери и спряталъ ихъ въ шкатулку. Взялся-было за перо, да бросилъ. Позвалъ человѣка, приказалъ достать чемоданы. «Скорѣе, скорѣе, — думалъ онъ: — еще поспѣю на курьерскій». Маленькій домикъ, высокіе тополя, раскидистые дубы, а главное старушка въ черной кружевной косынкѣ вдругъ стали ему такъ несказанно дóроги въ эту минуту...

Источникъ: П. Н. Красновъ. Разсказъ «Кручина» // «НИВА». Иллюстрированный журналъ литературы, политики и современной жизни. № 51 (Выданъ 16 декабря 1899 г.). — СПб.: Издатель А. Ф. Марксъ, 1899. — C. 982-983.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.