Церковный календарь
Новости


2017-12-12 / russportal
"Церковныя Вѣдомости" № 12-13. (1/14-15/28 сентября) 1922 года
2017-12-11 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 4-я (1904)
2017-12-11 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 3-я (1904)
2017-12-11 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 2-я (1904)
2017-12-11 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 1-я (1904)
2017-12-10 / russportal
Отвѣтъ Зарубежн. Церк. Собора Августѣйшему Главѣ Россійскаго Имп. Дома (1939)
2017-12-10 / russportal
Высочайшее привѣтствіе Августѣйшаго Главы Россійскаго Императ. Дома (1939)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 30-я (1939)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 29-я (1939)
2017-12-10 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежнаго Собора РПЦЗ 1938 г. О Соборѣ (1939)
2017-12-10 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежн. Собора 1938 г. Списокъ членовъ Собора (1939)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 28-я (1937)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 27-я (1937)
2017-12-09 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежнаго Собора РПЦЗ 1938 г. Наказъ Собору (1939)
2017-12-09 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежн. Собора 1938 г. Правила о составѣ Собора (1939)
2017-12-09 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 26-я (1937)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - вторникъ, 12 декабря 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 17.
Русская литература

Ген. П. Н. Красновъ († 1947 г.)

Петръ Николаевичъ Красновъ (1869-1947), генералъ-отъ-кавалеріи, атаманъ Всевеликаго Войска Донского, воен. и полит. дѣятель, изв. русскій и казачій писатель и публицистъ («русскій Киплингъ»). Родился 10 (23) сентября (по др. дан. 29 іюня / 12 іюля) 1869 г. въ Петербургѣ въ семьѣ ген.-лейт. Н. И. Краснова. Въ 1889 г. окончилъ Павловское Воен. Уч-ще. Въ 1890 г. зачисленъ въ Л.-Гв. Атаманскій Полкъ. Въ 1897-1898 г.г. проходилъ службу при русской дипломат. миссіи въ Эѳіопіи. Во время Русско-японской войны участв. въ боевыхъ дѣйствіяхъ въ сост. казачьихъ частей. Полковникъ (1910). Командиръ 10-го Донского казачьяго полка (1913), во главѣ котораго вступилъ въ 1-ю міровую войну. Въ 1914 г. за боевыя отличія произведенъ въ ген.-маіоры, въ 1917 г. — въ ген.-лейтенанты. Въ маѣ 1918 г. избранъ атаманомъ Всевел. войска Донского. Создалъ Донскую армію, которая въ сер. августа очистила большую часть Области войска Донского отъ большевиковъ. Изъ-за разногласій съ командованіемъ Добровольч. арміей въ февралѣ 1919 г. вынужденъ былъ подать въ отставку. 9 сентября зачисленъ въ списки Сѣв.-Западной арміи ген. Н. Н. Юденича. Вмѣстѣ съ А. И. Купринымъ издавалъ газету «Приневскій край». Въ эмиграціи жилъ въ Германіи, затѣмъ во Франціи и снова въ Германіи. Сотрудничалъ съ РОВС. Будучи убѣжд. противникомъ Совѣтской власти, привѣтствовалъ нападеніе Германіи на СССР, видя въ этомъ единственную возможность освободить Россію отъ большевизма. Въ 1944 г. назначенъ начальникомъ Гл. упр. казачьихъ войскъ при Мин-вѣ вост. территорій, руководилъ формиров. Казачьяго отд. корпуса («Казачьяго стана»), сначала въ Бѣлоруссіи, затѣмъ въ Сѣв. Италіи. Въ маѣ 1945 г. сдался въ плѣнъ англичанамъ и былъ ими выданъ совѣтской воен. администраціи. Вмѣстѣ съ рядомъ др. казачьихъ атамановъ убитъ въ Лефортовской тюрьмѣ 3 (16) января 1947 г. — Помимо боевой славы П. Н. Красновъ извѣстенъ, какъ боевой писатель, сотрудникъ воен. изданій и составитель воен. очерковъ, памятокъ и руководствъ. Въ 1921-1943 г.г. онъ опубликовалъ 41 книгу: однотомные и многотомные романы, 4-е сборника разсказовъ и 2-а тома воспоминаній. Его истор. романы и повѣсти создали ему славу изв. писателя и были переведены на 17 языковъ.

Сочиненія Генерала П. Н. Краснова

«КРУЧИНА».
Разсказъ П. Н. Краснова.

І.

Уже самое имя ея — «Кручина» — казалось, готовило ей жизнь печальную, полную обидъ и огорченій. Ея отецъ «Кронъ-Принцъ» былъ много скакавшій жеребецъ, создавшій себѣ извѣстность; мать — маленькая косматая калмыцкая лошаденка, не имѣвшая даже имени. Весь косякъ этихъ грубыхъ лошадей зиму и лѣто бродилъ въ Бѣловодской степи, подъ надзоромъ кривого калмыка, немилосердно стегавшаго ихъ бичомъ. Овсомъ ихъ не кормили. Лѣтомъ, когда степь выгорала, онѣ ѣли сухую траву, жевали горькую полынь, грызли зубами землю, отыскивая соленыя мѣста. Только весной и осенью онѣ наѣдались вполнѣ, наполняя свои раздутыя ребра, прыгая и рѣзвясь въ густой и сочной травѣ. Но и тутъ ихъ обижали. Лучшія поемныя мѣста, поросшія викой и клеверомъ отдавались чистокровнымъ кобылкамъ и молодяку, и калмычки бродили по мѣстамъ наполовину заросшимъ бурьяномъ и полынью. Особенно тяжела была ихъ жизнь зимою. Холодный сѣверовосточный вѣтеръ мелъ и крутилъ острыя льдинки, степь умирала и, казалось, никто и ничто не нарушало ея безмолвія, а косякъ день и ночь бродилъ по обледенѣвшимъ балкамъ. Прочнымъ копытомъ добывали бѣдныя кобылки изъ-подъ льда замерзшія травинки и ими питались. Косматыя и лохматыя, со сбившимися въ войлокъ гривами и хвостами, онѣ отогрѣвались, становясь въ тѣсный кругъ или скача противъ вѣтра. Въ эти зимнie мѣсяцы ребра выдавались сквозь облѣзлую кожу, глаза свѣтились страданіемъ, и онѣ стояли такъ часами, днями, недѣлями, ожидая солнца и тепла.

Ихъ никто не любилъ, никто не ласкалъ. Изрѣдка въ степи появлялся возокъ, запряженный четверкой цугомъ. У лошадей подъ ушами мотались лисьи хвосты, бубенчики звенѣли на разноцвѣтныхъ ошейникахъ. Возокъ подъѣзжалъ къ табуну; изъ возка вылѣзалъ плотный человѣкъ въ военномъ сюртукѣ, подбитомъ лисьимъ мѣхомъ, и мѣховомъ треухѣ, онъ принималъ рапортъ калмыка и равнодушно смотрѣлъ на понурое, продрогшее и промерзлое стадо.

И въ разговорѣ съ калмыкомъ онъ отзывался о нихъ такъ презрительно. «Вотъ эта буренькая, та рыженькая, чалая»... точно рѣчь шла о коровахъ или овцахъ. Въ чистокровномъ косякѣ зналъ и онъ, и всѣ конюхи этихъ «Летицій», «Лорелей», «Леди Грей», зналъ не только ихъ, но и ихъ отцовъ и матерей... Но калмычки именъ не имѣли, въ заводской книгѣ значились огуломъ: «столько-то калмыцкихъ матокъ» — и никто ихъ не отличалъ...

Въ этой суровой обстановкѣ родилась и «Кручина».

Отъ матери она унаслѣдовала свислый крупъ, ноги, сходящіяся въ точку, низко опущенный хвостъ, горбатую голову и длинныя уши. Отецъ далъ ей видный ростъ и чудные, большіе, на выкатѣ, глаза англійской лошади, но выраженіе ихъ — тихое и грустное было выраженіе ея несчастной безыменной матери...

Дѣтство «Кручины» прошло безъ радостей, въ тяжелой борьбѣ съ природой. До трехъ лѣтъ она не знала ни теплаго сарая зимою, ни овсянаго корма, ни хорошаго сѣна. И она добывала себѣ мерзлую траву зимою, выколачивая ее изъ-подъ льда маленькимъ своимъ копытомъ.

Только когда ей минуло три года, ее взяли на заводъ, привели въ сарай, отодрали грязь со слипшейся въ клочья шерсти, размыли хвостъ и гриву и вычистили... Потомъ ей стали давать овесъ, потомъ стали ѣздить на ней.

Эта первая холя глубоко тронула «Кручину». Она привязалась къ людямъ, готова была часами лизать руки, которыя ее кормили, старалась быть покорной и понятливой. Но эти же руки, которыя давали ей кормъ, били ее, стегали, мучили...

И она стала бояться людей...

На шестомъ году своей жизни она попала къ Барковымъ. Ольга Робертовна Баркова была страстная любительница лошадей и лихая наѣздница. Мужъ ея, Николай Ивановичъ, былъ спортсменъ. Ему нужна была лошадь для упражненій въ скачкѣ, для мускульной работы, «Кручину» продавали дешево, и онъ купилъ ее.

Ольга Робертовна быстро подмѣтила грустный и глубокій взглядъ «Кручины» и полюбила ее. Молодая лошадь всего боялась: поднятой руки, громкаго слова, рѣзкаго жеста. Это огорчало Ольгу Робертовну; она осторожно ласкала пугливое животное, осыпала ее бездной нѣжныхъ именъ, цѣловала ея мягкія ноздри, прижимала ея морду къ своему тѣлу, кормила сахаромъ и хлѣбомъ, и «Кручина» всѣмъ сердцемъ своимъ привязалась къ Ольгѣ Робер/с. 175/товнѣ. У Барковыхъ ее никто не билъ. Она окрѣпла, глаза ея повеселѣли, и снова она стала смотрѣть на людей съ благодарностью и любовью...

II.

У Баркова было двѣ лошади: «Кручина» и старый жеребецъ «Снѣгъ». «Снѣгъ» создалъ скаковую карьеру Баркову. Изящный, легкій, умный жеребецъ этотъ на многихъ стипль-чезахъ выходилъ побѣдителемъ, имѣлъ имя и жилъ на старости лѣтъ воспоминаніями о былыхъ побѣдахъ.

«Кручина» застала его уже старымъ философомъ. Онъ былъ первый, который старался дать ей правильный взглядъ на людей. Много испытавшій на скачкахъ, не разъ ощущавшій на благородныхъ бокахъ своихъ сильные удары хлыста, съ избитой сѣдломъ спиной и больными ногами, онъ часто осенними вечерами, когда на конюшнѣ никого не было и вся она тонула въ сыромъ мракѣ, чуть разгоняемомъ одинокимъ фонаремъ, подходилъ къ деннику «Кручины», останавливался у рѣшетки дверей и, казалось, говорилъ:

«Развѣ можно довѣрять имъ, этимъ гадкимъ людямъ, думающимъ только о себѣ. Они кормятъ, холятъ и ласкаютъ лошадей лишь до тѣхъ поръ, пока мы имъ нужны для службы или скачекъ. Но, какъ скоро ноги наши отказываются служить, рѣзвость пропадаетъ, зрѣніе ослабѣваетъ, они готовы отдать насъ на съѣденіе татарамъ, лишь бы не расходовать денегъ на наше продовольствіе».

«Кручина» стояла, развѣсивъ свои длинныя и ей не вѣрилось, чтобы это было такъ. И думала она: «Нѣтъ, это не такъ. Можетъ-быть, такъ поступаютъ тѣ люди, которымъ не на что кормить лошадь... Но наши хозяева»...

«Снѣгъ» недовольно фыркалъ, будто желая сказать: «эхъ, всѣ они одинаковы!»

И проносились въ его памяти долгіе мѣсяцы тренировки, потнѣній и сушеній, гонки на препятствія, ударовъ хлыста. Видѣлось ему зеленое поле, окруженное высокимъ заборомъ, кругъ, обозначенный бѣлыми колышками, канавы и валы, о которые разбилось столько лошадей; видѣлась ему и громадная толпа людей, пестро одѣтыхъ, шумящихъ, хлопающихъ и кричащихъ, бушующихъ, какъ потокъ во время половодья. Вспоминалась ему вороная «Ришессъ» съ переломленной ногой, которую застрѣлили на грязномъ дворѣ, усѣянномъ стружками, за конюшнями; сѣрый «Каратъ», лежавшій за валомъ съ канавой съ переломленной спиной; граціозная кобыла «Лира», пришедшая къ столбу на трехъ ногахъ, съ вытянутой жилой на четвертой... Этотъ зеленый лугъ, возбуждавшій столько восторговъ и радостей у людской толпы — былъ мѣстомъ порчи и казни лошадей.

Вспоминалъ все это золотистый «Снѣгъ», прижималъ свои опушенныя чернымъ красивыя уши, оскаливалъ длинные старые зубы и думалъ: «Подлыя, подлыя твари люди! Ни одна страсть ихъ не благородна, ни одно желаніе, ни одно дѣло не безкорыстно!»

«Кручина» рылась мордой въ душистомъ сѣнѣ и думала: «Люди людямъ рознь. За чтó, напримѣръ, имъ продавать меня? Я здорова, ноги мои прочны. Я служу за двоихъ, готова бѣгать, прыгать и скакать безъ конца. Хозяйка меня такъ ласкаетъ. Я думаю, что могу нисколько не безпокоиться за свою будущность: мнѣ обезпечена покойная старость».

И «Кручина» спокойно подогнула подъ себя переднія ноги и осторожно развалилась на свѣжей и мягкой соломѣ.

За стѣной завывала вьюга. Вѣтеръ потрясалъ стеклами конюшеннаго окна и стоналъ у двери. Тамъ, на улицѣ было гадко и холодно... Но еще хуже, еще холоднѣе было въ ледяномъ просторѣ степи, гдѣ теперь жались другъ къ другу мохнатыя калмыцкія кобылы и дѣти ихъ: отъемыши, годовики и двухлѣтки.

«Кручина» вздохнула полною грудью, вспомнивъ про нихъ, вытянула свои тонкія, длинныя ноги, ощутила подъ шеей чистую солому и, поднявъ глаза, горячо поблагодарила своихъ господъ... А старый «Снѣгъ» долго не ложился. Онъ рылъ мордой въ сѣнѣ, перебирая травки, и думалъ, когда и куда его сбудутъ. Прямо ли отдадутъ его на живодерню или еще покалѣчатъ гдѣ-нибудь на скачкахъ...

III.

Тотъ вѣтеръ, который такъ злобно завывалъ вокругъ конюшни, будя невеселыя воспоминанія въ мозгу «Кручины», свисталъ и стоналъ въ большомъ каминѣ въ уютномъ кабинетѣ Николая Ивановича.

На мягкомъ креслѣ у письменнаго стола, поставленнаго y стѣны, покоя маленькія ножки на пышной шкурѣ медвѣдя, сидѣла жена его, Ольга Робертовна. Ея большіе лучистые синіе глаза опухли отъ слезъ, и она съ упрекомъ слѣдила за своимъ мужемъ, ходившимъ покойными, мягкими шагами по ковру.

Кромѣ двухъ супруговъ, въ комнатѣ было еще третье существо — маленькій таксъ «Бобъ», лежавшій на подушкѣ у камина. Его закрытые глаза изрѣдка полуоткрывались, и онъ оглядывалъ тогда сердитымъ взглядомъ Николая Ивановича и, казалось, слушалъ и осуждалъ его слова.

Ну, посуди сама, моя милая, — говорилъ Николай Ивановичъ: — англичанинъ даетъ слишкомъ хорошія деньги, чтобы отказаться отъ нихъ. И ради чего?

Но неужели тебѣ не жаль «Кручины»?

Жаль... Но это пустяки... Чтó такое «Кручина»? Развѣ понимаетъ она, чтó хорошо, чтó худо? Такъ же безропотно пойдетъ она подъ Сандерсономъ на буровъ, какъ ходила подъ тобой въ Лѣтнемъ саду.

На минуту воцарилось молчаніе. Ольга Робертовна не отвѣчала. Въ эту минуту она не любила мужа. Все въ ней возмущалось противъ него. Онъ ей казался холоднымъ, жестокосердымъ, алчнымъ. Противно было ей и то, что онъ продаетъ лошадь англичанину для войны противъ буровъ, которымъ и онъ, и весь міръ симпатизируетъ; огорчало ее и то, что онъ отправляетъ кроткое, нѣжное существо, такъ привязанное къ нимъ обоимъ, на войну, подвергаетъ ее всѣмъ ужасамъ перевозки моремъ, голодовкѣ въ Трансвaалѣ, опасности быть искалѣченной и убитой.

Ей видѣлась знойная, безводная пустыня, поросшая колючими мимозами да блѣднозелеными молочаями, и на пескѣ «Кручина» съ отбитыми гранатой передними ногами, — одна, покинутая, забытая. Она изнемогаетъ отъ боли, жары и жажды, она силится подняться и не можетъ, глаза, ея чудные, полные глаза, съ такимъ обожаніемъ и довѣріемъ всегда смотрѣвшіе на Ольгу Робертовну, полны грусти и упрека...

Упрека ей.

Ей — за то, что не убѣдила, не удержала вó-время мужа отъ этой жестокой продажи!

А какъ его удержишь!

Ольга Робертовна почти съ ненавистью смотритъ на короткій сангвиническій затылокъ мужа, на жесткіе волосы, забѣгающіе далеко на его красную шею, на его сутуловатыя плечи; она ненавидитъ его всѣми силами въ эту минуту. Ненавидитъ тою ненавистью, которой въ дѣтствѣ ненавидѣла дворникова сына Павлушку за то, что онъ связывалъ кошекъ хвостами и бросалъ ихъ съ крыши на дворъ. «Кручина» ей кажется довѣрчивымъ существомъ, понимающимъ все не хуже людей, милымъ и любящимъ.

Николай Ивановичъ этого не замѣчаетъ и продолжаетъ давать свои объясненія. Ему не жаль «Кручину». Жалость, по его мнѣнію, чувство недостойное мужчины; но ему совѣстно, что онъ отдаетъ лошадь англичанину.

Велика помощь англичанамъ, — разсуждаетъ онъ: — что еще одинъ кавалеристъ ихъ будетъ сидѣть на хорошей лошади! Притомъ Сандерсонъ премилый молодой человѣкъ, джентльменъ въ полномъ смыслѣ этого слова. Онъ ѣдетъ добровольцемъ — это говоритъ много въ его пользу. И чтó такое «Кручина»? Простая калмыцкая лошаденка, весьма безобразная... Что она добрая... такъ всякая лошадь будетъ доброй, если съ ней хорошо обращаться!

Она была такъ предана, — начинаетъ Ольга Робертовна, но голосъ ея обрывается отъ нахлынувшихъ слезъ, и она встаетъ и быстро выходитъ изъ кабинета. Она не можетъ больше видѣть мужа. Притомъ она чувствуетъ, что Николай Ивановичъ не пойметъ ее и осмѣетъ...

За ней вскакиваетъ съ подушки и Бобъ и идетъ сзади, какъ бы пришитый къ ея платью.

Въ своей спальнѣ Ольга Робертовна кидается на постель. Бобъ старается утѣшить ее, лижетъ ей руки и жалобно взвизгиваетъ. Ольга Робертовна вытираетъ глаза, подходитъ къ окну и смотритъ, какъ крутятся въ безумномъ хороводѣ бездны снѣжинокъ... И она представляетъ себѣ, какъ подведутъ толстый стропъ подъ животъ «Кручины» и паровой лебедкой поднимутъ на воздухъ, а потомъ опустятъ на палубу громаднаго парохода... Потомъ застучитъ машина, потомъ начнется качка.

Страдаютъ или не страдаютъ лошади морской болѣзнью? — задаетъ она себѣ вопросъ и не можетъ разрѣшить его. Но сердце ея мучительно сжимается, и «Кручина» не выходитъ у нея изъ ума.

«Бобъ» не можетъ разсѣять горе своей хозяйки; онъ тихо, опустивъ хвостъ, идетъ изъ комнаты, пробѣгаетъ черезъ коридоръ на кухню, выбѣгаетъ на дворъ и пулей катится къ конюшнѣ.

Тамъ у него всегда есть дѣло.

IV.

Можно подумать, что «Бобъ» — первый вѣстовщикъ на конюшнѣ Барковыхъ. Все, что дѣлается въ квартирѣ у Николая Ивановича, все что тамъ говорится, всегда бываетъ извѣстно «Снѣгу» и «Кручинѣ», и надо думать — черезъ «Боба».

Такъ и теперь. Толкнувъ маленькую дверцу на блокѣ, «Бобъ» проскочилъ въ конюшню и долго отряхивался отъ напавшаго на него снѣга. «Кручина» подняла голову при его приходѣ, тяжело вздохнула и перевалилась на животъ, поджавъ подъ себя переднія ноги. «Снѣгъ» сердито фыркнулъ и съ неудовольствіемъ подумалъ: «и чего таскается эта собачонка».

«Бобъ» любезно поднялся на заднія лапки, вытянулъ хвостъ по полу, опустилъ переднія одну ниже другой и потянулъ носомъ воздухъ.

«Кручина» поднялась съ соломы.

«Бобъ» вилялъ хвостомъ и жалобно смотрѣлъ въ глаза «Кручинѣ», будто говорилъ ей: «такія новости, такія новости, «Кручинка», что просто совѣстно разсказывать».

«Снѣгъ» прижалъ уши назадъ и злобно покосился своими чудными глазами на собаку. Онъ не любилъ ни сплетенъ, ни болтовни, ни самого пронырливаго «Боба». «Кручина» насторожила уши.

«Бобъ» не обратилъ вниманія на недовольный видъ «Снѣга» и лишь жалобно взвизгнулъ. И въ визгѣ этомъ «Кручина» разобрала /с. 178/ истину: — ее продаютъ!.. Она удивилась, покачала головой и не повѣрила.

Но «Бобъ» продолжалъ жалобно повизгивать, и кобыла вспомнила... Да! похоже на то! Вчера ее выводили и показывали. Пріѣзжали какіе-то люди, сказали про нихъ, что они — англичане, что имъ нужна лошадь, чтобы снарядить товарища на войну. Николай Ивановичъ, какъ видно, не хотѣлъ ее продавать... Онъ говорилъ имъ, облокотясь на широкій крупъ «Кручины»: — «жалко, да и кобыла очень хороша!..» И неужели онъ все-таки рѣшился?! — Грустный видъ «Боба» говорилъ больше словъ.

«Снѣгъ» стоялъ мрачный, задумчивый. «Да, видно такъ! Англичанинъ далъ хорошія деньги, и хозяинъ уступилъ «Кручину». Берите, дескать, — Богъ съ ней! Этакія продажныя души у людей! Если только собачонка не вретъ — плохи дѣла «Кручины».

«Кручина» была поражена. Ея грустные глаза стали еще грустнѣе, она опустила голову. «Бобъ» продолжалъ взвизгивать.

«Не можетъ этого быть, — думала «Кручина», поднявъ горбоносую голову. — За чтó меня продать!? Я молода, сильна, здорова, безпорочна... Хозяинъ нашъ не разорился, ему нужно двухъ лошадей. За что же я буду продана? Николай Ивановичъ говорилъ — «даютъ хорошія деньги — надо отдать. Такихъ денегъ за нее никогда не дадутъ. Надо взять...» А Ольга Робертовна сказала: «такъ вѣдь жалъ "Кручинку", что она тебѣ сдѣлала? — Ее убьютъ, или она раньше погибнетъ отъ зноя, качки, отъ перемѣны климата».

«Этакая гадость», — подумалъ красавецъ «Снѣгъ», повернулся мордой въ уголъ и будто соображалъ что-то, пожевывая старыми губами.

Задумалась и «Кручина». Ей было одно ясно, что ее продаютъ на убой, будутъ куда-то везти, и тамъ убьютъ и за это даютъ, почему-то, хорошія деньги... Она не упрекнула ни Николая Ивановича, ни Ольгу Робертовну, какъ никогда не упрекала и тѣхъ людей, которые оставляли ее на зиму въ степи, — но ей стало жутко, грустно и больно, а главное досадно за людей. Чтó она сдѣлала хозяевамъ? Она работала сколько силъ хватало, бѣгала, возила, прыгала на препятствія, скакала. Вся ея лошадиная душа принадлежала этимъ двумъ лицамъ, и никого она такъ не любила, какъ ихъ. И вотъ дали хорошія деньги, и она продана... На войну!.. Хорошія деньги!.. Да развѣ можно цѣнить деньгами ея любовь, ея привязанность и вѣрность... И чѣмъ больше она думала, тѣмъ больше соглашалась въ душѣ, что «Снѣгъ» правъ: у людей нѣтъ высокихъ чувствъ — они продажны...

«Развѣ я, — думала «Кручина»: — изъ-за сахара, или овса задавила бы Ольгу Робертовну, или Николая Ивановича? Да, если бы меня посылали на нихъ хлыстомъ и шпорами, убили бы меня, и тогда я не наступила бы на нихъ, не повалила бы ихъ на землю... А они...»

Тихо стало на конюшнѣ. «Бобъ» вытянулся во всю длину на полу, положилъ морду на лапы и изрѣдка только косился на тоскующую «Кручину». «Снѣгъ» думалъ: видно и имя ей «Кручина» не зря дано.

«Бобъ» скосился на «Снѣга» и удивился перемѣнѣ, происшедшей въ немъ. Нижняя губа его отвисла внизъ, щеки опали и какія-то морщины и ямки легли около глазъ. Онъ видимо былъ разстроенъ.

«Бобъ» ударилъ кончикомъ хвоста нѣсколько разъ по землѣ, будто желая выразить сочувствіе. Дѣлать больше было нечего.

И всѣ три животныхъ погрузились въ свои думы, и каждый лишь скорбѣлъ о судьбѣ своей и себѣ подобныхъ, не смѣя осудить людей, которые распоряжались ими.

V.

Вьюга унялась. Ночь кончилась. Блѣдный туманный день нависъ надъ городомъ. Онъ провисѣлъ шесть часовъ, и снова стемнѣло и фонари зажглись по улицамъ.

Лошадей чистили, кормили, поили, но никто къ нимъ не заходилъ, никто не ласкалъ ихъ изъ хозяевъ, никто ничего не говорилъ. Кучеръ Яковъ радостно потиралъ руки и ласково похлопывалъ «Кручину» по шеѣ. Но «Кручина» не понимала этой радости.

Къ вечеру снова поднялся вѣтеръ. На конюшню пришелъ Яковъ съ фонаремъ, одѣтый по-дорожному, въ полушубкѣ и картузѣ, надѣлъ старую попону на «Кручину», подтянулъ ее трокомъ, надѣлъ уздечку и недоуздокъ и сталъ примачивать гриву.

«Кручина» насторожилась. За стѣной она услышала чьи-то торопливые шаги и звонъ бубенчика на ошейникѣ «Боба». Знакомые шаги, знакомый звонъ. Она потянула воздухъ и тяжело вздохнула. Это были хозяева. «Снѣгъ» подошелъ къ рѣшеткѣ денника, но не заржалъ, какъ обыкновенно. Дверь открылась. Облако пара ворвалось въ конюшню, за нимъ вбѣжалъ «Бобъ» и торопливо вошла Ольга Робертовна. Ея волосы, прикрытые оренбургскимъ платкомъ, были растрепаны. Она вошла торопливой неровной походкой, чуть не споткнувшись о порогъ конюшни.

Не увели еще? — спросила она и, не дождавшись отвѣта, кинулась въ денникъ.

Она покрыла поцѣлуями морду лошади, и «Кручина» чувствовала, какъ горячія слезы падали на храпки и ноздри. Она давала ей сахара, и «Кручина» хватала куски быстро, подавляя свое горе. Вошедшій сзади Николай Ивановичъ давалъ послѣднія объясненія кучеру.

Ну, что жъ, простилась... Можно вести? — спросилъ онъ у жены, кончивъ свои инструкціи.

Она не отвѣчала.

Какъ могъ онъ спрашивать ее объ этомъ!? Развѣ въ состояніи она сказать: — «да, вести!»... «Кручину» вести... Куда? — На войну: на смерть, на голодъ, на раны, на мученія, на страданія! «Кручину», которая безропотно сносила все, послушно дѣлала все, что отъ нея потребуютъ, которая такъ привыкла и къ которой тоже такъ привыкли. «Кручину» съ ея грустными глазами и покорнымъ взглядомъ!

Пусть скажетъ онъ, жестокій, холодный мужчина, пусть подпишетъ онъ приговоръ кроткому животному!...

Съ Богомъ! Веди! — произнесъ Николай Ивановичъ.

Яковъ взялся за поводъ. «Кручина» послушно вышла изъ денника. Николай Ивановичъ открылъ двери. Морозный вѣтеръ охватилъ лошадь, онъ заигралъ ея хвостомъ, гривой, попоною.

Яковъ быстро зашагалъ по снѣгу, и «Кручина» пошла за нимъ. Она привыкла къ его шагу, знала и любила его. Ей было грустно, тоскливо, но она не упрямилась, не оборачивалась, а шла покорно туда, куда ее вели... На войну!

Ольга Робертовна, путаясь въ ротондѣ, поспѣшно шла сзади.

До воротъ... Пожалуйста! — сквозь слезы бормотала она.

«Бобъ» было кинулся сзади, но его отозвали.

Вотъ улица. Снѣжный вихрь крутится по ней. Въ полутьмѣ проѣхалъ ломовой, но Ольга Робертовна не видала его. Она видѣла только высокую кобылу на длинныхъ и тонкихъ ногахъ, быстро шагавшую рядомъ съ человѣкомъ. Вѣтеръ налетѣлъ на нее, заигралъ хвостомъ, гривой, поднялъ стаю снѣжинокъ и закрылъ ими на минуту и лошадь, и человѣка. Вотъ повернули. Она вся, въ профиль, вырисовалась на минуту въ ночной мглѣ и вотъ скрылась, исчезла, не оглянувшись, покорная, послушная, безотвѣтная...

И такъ же покорно сядетъ она въ вагонъ, потомъ на пароходъ, потомъ поѣдетъ въ Африку и тамъ будетъ возить молодого Сандерсона по горамъ и равнинамъ Трансвaаля, пока мѣткая пуля бура не уложитъ ее гдѣ-нибудь въ пустынѣ. И опять представилась ей ужасная картина песчаной степи и одинокой «Кручины», лежащей съ перебитыми ногами. Коршуны, орлы и большія черныя африканскія вороны съ бѣлымъ ошейникомъ около клюва слетаются вокругъ, прыгаютъ и ходятъ, подбираясь къ ея чуднымъ, кроткимъ глазамъ... Сейчасъ выклюютъ...

Ольга Робертовна зашаталась.

Пойдемъ, — сказалъ мужъ.

И они пошли. Она, спотыкаясь, отдавшись горю, онъ — нахмурившись, опустивъ голову, большими, рѣдкими шагами.

Онъ не упрекалъ себя. Онъ взялъ «большія деньги».

У подъѣзда, она обернулась къ нему и сквозь слезы произнесла:

Какъ съ похоронъ!..

А «Кручина» шагала торопливо за Яковомъ и думала, что-то будетъ, чего еще потребуютъ отъ нея люди!?...

Источникъ: П. Н. Красновъ. Разсказъ «Кручина» // «НИВА». Иллюстрированный журналъ литературы, политики и современной жизни. № 9 (Выданъ 26 февраля 1900 г.). — СПб.: Издатель А. Ф. Марксъ, 1900. — C. 174-175, 178.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.