Церковный календарь
Новости


2017-12-12 / russportal
"Церковныя Вѣдомости" № 12-13. (1/14-15/28 сентября) 1922 года
2017-12-11 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 4-я (1904)
2017-12-11 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 3-я (1904)
2017-12-11 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 2-я (1904)
2017-12-11 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 1-я (1904)
2017-12-10 / russportal
Отвѣтъ Зарубежн. Церк. Собора Августѣйшему Главѣ Россійскаго Имп. Дома (1939)
2017-12-10 / russportal
Высочайшее привѣтствіе Августѣйшаго Главы Россійскаго Императ. Дома (1939)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 30-я (1939)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 29-я (1939)
2017-12-10 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежнаго Собора РПЦЗ 1938 г. О Соборѣ (1939)
2017-12-10 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежн. Собора 1938 г. Списокъ членовъ Собора (1939)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 28-я (1937)
2017-12-10 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 27-я (1937)
2017-12-09 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежнаго Собора РПЦЗ 1938 г. Наказъ Собору (1939)
2017-12-09 / russportal
Дѣянія 2-го Всезарубежн. Собора 1938 г. Правила о составѣ Собора (1939)
2017-12-09 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "Наканунѣ войны". Глава 26-я (1937)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - вторникъ, 12 декабря 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 17.
Русская литература

Ген. П. Н. Красновъ († 1947 г.)

Петръ Николаевичъ Красновъ (1869-1947), генералъ-отъ-кавалеріи, атаманъ Всевеликаго Войска Донского, воен. и полит. дѣятель, изв. русскій и казачій писатель и публицистъ («русскій Киплингъ»). Родился 10 (23) сентября (по др. дан. 29 іюня / 12 іюля) 1869 г. въ Петербургѣ въ семьѣ ген.-лейт. Н. И. Краснова. Въ 1889 г. окончилъ Павловское Воен. Уч-ще. Въ 1890 г. зачисленъ въ Л.-Гв. Атаманскій Полкъ. Въ 1897-1898 г.г. проходилъ службу при русской дипломат. миссіи въ Эѳіопіи. Во время Русско-японской войны участв. въ боевыхъ дѣйствіяхъ въ сост. казачьихъ частей. Полковникъ (1910). Командиръ 10-го Донского казачьяго полка (1913), во главѣ котораго вступилъ въ 1-ю міровую войну. Въ 1914 г. за боевыя отличія произведенъ въ ген.-маіоры, въ 1917 г. — въ ген.-лейтенанты. Въ маѣ 1918 г. избранъ атаманомъ Всевел. войска Донского. Создалъ Донскую армію, которая въ сер. августа очистила большую часть Области войска Донского отъ большевиковъ. Изъ-за разногласій съ командованіемъ Добровольч. арміей въ февралѣ 1919 г. вынужденъ былъ подать въ отставку. 9 сентября зачисленъ въ списки Сѣв.-Западной арміи ген. Н. Н. Юденича. Вмѣстѣ съ А. И. Купринымъ издавалъ газету «Приневскій край». Въ эмиграціи жилъ въ Германіи, затѣмъ во Франціи и снова въ Германіи. Сотрудничалъ съ РОВС. Будучи убѣжд. противникомъ Совѣтской власти, привѣтствовалъ нападеніе Германіи на СССР, видя въ этомъ единственную возможность освободить Россію отъ большевизма. Въ 1944 г. назначенъ начальникомъ Гл. упр. казачьихъ войскъ при Мин-вѣ вост. территорій, руководилъ формиров. Казачьяго отд. корпуса («Казачьяго стана»), сначала въ Бѣлоруссіи, затѣмъ въ Сѣв. Италіи. Въ маѣ 1945 г. сдался въ плѣнъ англичанамъ и былъ ими выданъ совѣтской воен. администраціи. Вмѣстѣ съ рядомъ др. казачьихъ атамановъ убитъ въ Лефортовской тюрьмѣ 3 (16) января 1947 г. — Помимо боевой славы П. Н. Красновъ извѣстенъ, какъ боевой писатель, сотрудникъ воен. изданій и составитель воен. очерковъ, памятокъ и руководствъ. Въ 1921-1943 г.г. онъ опубликовалъ 41 книгу: однотомные и многотомные романы, 4-е сборника разсказовъ и 2-а тома воспоминаній. Его истор. романы и повѣсти создали ему славу изв. писателя и были переведены на 17 языковъ.

Сочиненія Генерала П. Н. Краснова

«ЛЮБОВЬ АБИССИНКИ». [«ТЕРУНУШЬ»].
Разсказъ П. Н. Краснова.

І.

Послѣдній мулъ моего каравана, задѣвъ мѣшками изъ грубой парусины, висѣвшими у него съ боковъ, за основную жердь плетневого забора, пролѣзъ въ узкую калитку, и все мое имущество, основа будущаго моего благосостоянія, собралось на небольшой площадкѣ, поросшей высокой желтой травой. По серединѣ площадки стояла круглая хижина, сажени три въ діаметрѣ, сплетенная изъ хвороста и обмазанная грязной коричневой глиной. Хижина имѣла коническую крышу, изъ соломы «дурры», — растенія съ длиннымъ камышеобразнымъ стеблемъ. На вершинѣ конуса помѣщался красный глиняный горшокъ, и на немъ деревянный четырехъ-конечный крестъ, знакъ того, что усадьба принадлежала дворянину — Ато-Домисье [1]. Самъ Домисье находился на службѣ при дворѣ раса Маконена въ Харарѣ и свой аддисъ-абeбскій домъ уступилъ мнѣ во временное пользованіе за двѣ штуки кумачу. Отнынѣ эта круглая хижина, съ грязнымъ землянымъ поломъ, въ изобиліи населеннымъ мелкими черными блохами, становилась моимъ домомъ и магазиномъ. Камышевая рама, обтянутая воловьей шкурой, съ большими прорѣхами, и привязанная веревочными петлями къ жердямъ, врытымъ въ землю, замѣняла дверь, а два оконца были затянуты грязными тряпками. Тѣмъ не менѣе это была недурная относительно постройка, пригодная для моихъ цѣлей.

Изъ дверей моего двора видна была вся столица Эѳiопской имперіи. Верстахъ въ полутора, на западъ, на вершинѣ круглаго холма бѣлѣлись каменныя постройки Гeби́ — дворца негуса Менелика — окруженныя стѣной; отъ нихъ бѣжала темная дорога внутрь города, состоявшаго изъ цѣлаго ряда усадебъ, подобныхъ моей и соединенныхъ между собой узкими каменистыми тропинками. Кое-гдѣ, окруженныя рощами смоковницъ, банановъ и лимоновъ, возвышались большія круглыя крыши храмовъ, увѣнчанныя вмѣсто крестовъ звѣздами изъ крупныхъ бѣлыхъ страусовыхъ яицъ. Большой длинный домъ французскаго посланника на одномъ концѣ Аддисъ-Абeбы и рядъ палатокъ, съ развѣвающимся надъ ними русскимъ флагомъ посольскаго двора, заканчивали обширный кругъ долины, занятой городомъ. Тропинки, ведшія отъ хижины къ хижинѣ, прерывались мутнымъ потокомъ Хабанá, шумѣвшимъ въ глубокой промоинѣ. Кое-гдѣ къ потоку вели круглые спуски, усѣянные большими камнями. Мѣстами пейзажъ скрашивался изумрудно-зеленой лужайкой, поросшей маленькими кустиками различныхъ породъ. Весь городъ былъ окруженъ горами, вздымавшими свои то круглыя, то острыя вершины къ безоблачному синему небу. На сѣверъ, на /с. 912/ столообразной горѣ, словно черная тѣнь залегли многочисленныя хижины древняго города — Энтото.

Вечерѣло. Розовымъ сіяніемъ подернулись вершины горъ, и фіолетовыя тѣни бѣжали отъ муловъ, тюковъ, построекъ и деревьевъ. Рѣзкій и пронзительный вѣтеръ становился холоднѣе и, распахивая бѣлыя шамы [2] погонщиковъ моихъ муловъ и обнажая ихъ худые темные торсы — заставлялъ спѣшить съ работой.

Вскорѣ всѣ тридцать тюковъ валялись въ живописномъ безпорядкѣ на дворѣ, мулы, сбившись въ кучу возлѣ рогожи, на которую былъ насыпанъ «гебсъ» [3], торопливо жевали, поводя своими красивыми длинными ушами и обмахиваясь хвостами отъ надоѣдливыхъ мухъ, а погонщики разводили огонь и готовились печь на круглыхъ сковородкахъ «инжиру», — родъ хлѣба, видомъ напоминающій наши масляничные блины, только громадной величины и чернаго цвѣта.

Тропическая ночь наступила быстро. Городъ, слегка шумѣвшій визгливыми нотами абиссинскихъ пѣсенъ и игръ, барабанами и колоколами церквей, — умолкъ, и, подлѣ ограды, все чаще и чаще сталъ раздаваться противный визгъ шакаловъ. Перенеся при помощи моихъ слугъ Алайу, Чуфы и Лифабечу свои вещи внутрь домика и устроивъ нѣкоторое подобіе ложа изъ свертковъ съ мягкимъ товаромъ, я зажегъ фонарь и при тускломъ свѣтѣ его отдался воспоминаніямъ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Чьи это свѣтлые глаза глядятъ на меня изъ глубины хижины? Красивые, синіе и такіе добрые, любящіе глаза. Это глаза моей Ани. Я вижу и слезы, которыя дрожатъ на темныхъ и длинныхъ рѣсницахъ, какъ дрожали тогда, въ тотъ мрачный день, когда я, Иванъ Семеновичъ Андреевъ, покидалъ свою маленькую петербургскую квартиру. Я вижу и гостиную съ круглымъ столомъ и высокой лампой на немъ, съ ящиками и тюками — вотъ этими самыми тюками, которые валяются здѣсь на соломѣ, — подогнутый коверъ, простенькій комодъ y стѣны и жену мою Аню, безсильно плачущую тихими слезами у окна.

Въ окно чуть брезжитъ холодное петербургское утро, мороситъ мелкій дождь, и длинныя струйки, что ползутъ по стеклу, мнѣ кажутся продолженіемъ ея слезъ.

Аня, говорю я, еще не поздно. Если хочешь, — я не поѣду.

Она отрывается отъ окна и падаетъ мнѣ на грудь. Я ловлю ея мокрыя щеки, ея мягкія губы и цѣлую ее. Въ этихъ поцѣлуяхъ такъ много, много грусти и тоски. — Нѣтъ, нѣтъ. Поѣзжай, если такъ надо. Поѣзжай.... Я не хочу быть тебѣ помѣхой, поѣзжай...

Аня! Мы въ долгахъ. Здѣсь въ Петербургѣ мы никогда изъ нихъ не выпутаемся. И повѣрь, что быть представителемъ громадной фирмы для меня гораздо лучше, чѣмъ вести то ничтожное торговое дѣло, которое разорило меня... Но, повторяю тебѣ, если тебѣ это такъ тяжело — я не поѣду... еще не поздно!

Христосъ съ тобой, — говоритъ Аня и креститъ меня. — Возвращайся только скорѣе, люби меня и не забывай!..

Бѣдная Аня! Она всего годъ, какъ жена моя. Ея кроткій тихій нравъ столкнулся съ моими мечтами о внезапномъ и необычномъ обогащеніи.

Я игралъ на биржѣ и проигрался, кредиторы готовы были описать мою бѣдную обстановку до послѣдняго стула, — надеждъ на поправку не было, когда одна большая торговая фирма предложила мнѣ отправиться съ караваномъ мануфактурныхъ и мелкихъ металлическихъ издѣлій въ Абиссинію и попробовать, насколько выгоденъ этотъ новый рынокъ для Россіи. Въ случаѣ прибыли я получалъ половину ея, не неся никакихъ расходовъ; убытка я не терпѣлъ. Такое предложеніе было для меня спасеніемъ, и я согласился.

О, эти дни прощанія и упаковки товара! Какую заботливость проявила Аня ко мнѣ, заворачивая вещи и дѣлая надписи дрожащей рукой. Вотъ и сейчасъ, роясь въ переметныхъ сумахъ, я нащупалъ мягкій свертокъ и, вынувъ его, прочелъ — «башлыкъ»... Она положила мнѣ даже и башлыкъ, такъ какъ слыхала, что въ Абиссиніи, въ горахъ, бываетъ холодно.

Свѣча дрожитъ въ жестяномъ фонарѣ, и длинныя тѣни бѣгутъ отъ ящиковъ и тюковъ, а углы хижины становятся темнѣе и темнѣе. Изъ темныхъ угловъ глядятъ на меня дорогія лица моихъ родныхъ, и въ этомъ чужомъ для меня домѣ мнѣ хорошо. Завтра застучитъ мой топоръ, и я устрою прилавокъ и шкапы, завтра штуки матерій лягутъ на полкахъ, а заманчивая вывѣска на абиссинскомъ языкѣ будетъ приглашать желающихъ купить что-либо въ новомъ магазинѣ единовѣрца-москова...

И я сладко дремалъ, мечтая о будущемъ, дремалъ голодный и усталый на жесткихъ сверткахъ. Иногда дремоту мою нарушалъ визгъ шакаловъ у самыхъ дверей дома...

II.

Я сталъ совершенно абиссинцемъ. Сажусь на мула съ правой стороны, ношу шаму, какъ они, ѣмъ инжиру, пью грязный, вонючій тэчь [4], который мнѣ приносятъ изъ сосѣдней деревни женщины-галласски въ большихъ глиняныхъ гомбахъ [5], заткнутыхъ травой, наконецъ, болтаю, перемѣшивая абиссинскія слова съ русскими и все приправляя такой мимикой, какой позавидовалъ бы лучшій артистъ балетной труппы Петербурга. Я третій мѣсяцъ торгую въ Аддисъ-Абебѣ. Два раза ѣздилъ въ Хараръ пополнять запасы, и морозовскія ткани у меня смѣнились индійскими шелками и англійскимъ полотномъ. Дѣла идутъ недурно, но до большой наживы еще далеко. Въ окна моей хижины вставлены стекла, глина обмазана мѣломъ, хижина разбита на двѣ половины — магазинъ и спальню хозяина. Слуги мои одѣты въ бѣлыя рубашки и штаны и прекрасно мнѣ помогаютъ, а населеніе города меня любитъ, потому что я «христіанинъ-московъ» —одной съ ними вѣры, хожу въ ихъ церковь, молюсь святому Георгису, пляшу вмѣстѣ со священниками и пою псалмы. Два раза меня даже звали къ епископу на чашку кофе. Я пріѣзжалъ на мулѣ въ обширный дворъ, обсаженный бананами, съ вымощенными плитнякомъ дорожками. Меня проводили въ большой круглый каменный домъ аббуны. Аббуна въ шелковой черной накидкѣ, расшитой золотомъ, сидѣлъ на альгѣ [6], покрытой дорогими коврами, и опирался на подушки. Онъ бесѣдовалъ со мною о Россіи и угощалъ ароматнымъ тэчемъ, который подавался въ зеленомъ стаканѣ и ставился на полъ передо мной. Кругомъ, сидя на колѣняхъ и оживленно шепчасъ, трапезовали священники, дьякона и причтъ, босые, въ высокихъ греческихъ черныхъ шапкахъ и бѣлыхъ плащахъ. Домъ былъ наполненъ запахомъ чеснока и прянымъ ароматомъ тэча.

Слуги аббуны въ чистыхъ длинныхъ бѣлыхъ рубашкахъ, согласно обычаю, разносили маленькіе стеклянные графинчики съ узкимъ горлышкомъ и подавали ихъ трапезующимъ. И они съ восклицаніями радости, высоко запрокидывая свои темныя головы, выпивали мутный желтый напитокъ. Я говорилъ аббунѣ о братствѣ между русскими и абиссинцами, знакомилъ его съ нашими церковными напѣвами. Я привыкъ ко дню, вдругъ начинающемуся въ 6 часовъ утра, и такъ же внезапно надвигающейся ночи, привыкъ къ жарѣ днемъ, — когда отвѣсные лучи палятъ сквозь солому крыши, а въ лавкѣ становится душно, и запахъ кумача дѣлается особенно рѣзкимъ, — и холоду ночью, когда и подъ теплымъ одѣяломъ дрогнешь. Вой и визги шакаловъ меня не тревожатъ больше. По праздникамъ же я балуюсь охотой, хожу съ винтовкой стрѣлять дикихъ гусей на Хабанѣ, или ползаю по крутымъ скатамъ горъ, въ погонѣ за козами...

У дверей моего дома всегда сидитъ или лежитъ нѣсколько абиссинцевъ. Они недѣлями присматриваются къ товару, облюбовываютъ его, затѣмъ заходятъ въ магазинъ, хвалятъ меня, расхваливаютъ приглядѣвшуюся имъ вещь, справляются о цѣнѣ, передаютъ ее изъ рукъ въ руки, чуть не облизываютъ и вдругъ возвращаютъ ее мнѣ, объявляя, что вещь — «кeфу́» — скверная и этой цѣны не стоитъ, причемъ предлагаютъ мнѣ отдать ее, назначая цѣну разъ въ двадцать ниже моей. Начинается торгъ съ клятвами и божбой, и, не придя ни къ какому результату, мы разстаемся почти врагами. Но это не мѣшаетъ на другой день имъ снова явиться ко мнѣ и, раскритиковавши вещь, набавить немного цѣну. Такъ длится иногда съ недѣлю, но въ концѣ концовъ вещь, къ обоюдному удовольствію, продается. Отдать вещь безъ торга, это — лишить абиссинца лучшаго удовольствія, да и сама вещь потеряетъ для него свою цѣну...

У меня есть и знакомые. Нерѣдко ко мнѣ заходятъ въ гости полковники и генералы. Я угощаю ихъ чаемъ съ печеньемъ, и мы бесѣдуемъ о политикѣ. Два французскихъ негоціанта, мои конкуренты, тоже не брезгаютъ моимъ хлѣбомъ-солью. Особенно толстякъ Савурэ, десятый годъ торгующій въ Аддисъ-Абебѣ, любитъ зайти ко мнѣ поболтать. Время летитъ незамѣтно, капиталы пріумножаются, а вмѣстѣ съ тѣмъ увеличиваются и шансы вернуться на родину. Дай-то Богъ!..

III.

Однажды день выдался на рѣдкость жаркій. Ни вѣтерка, ни струи какой-нибудь прохладной, чтобы облегчить изнемогающее тѣло. Савурэ и знатный абиссинецъ Ато-Абарра сидятъ у меня за прилавкомъ, и мы допиваемъ третій самоваръ. Потъ льетъ съ меня градомъ, мои гости тоже порядкомъ упарились.

Э-эхъ, московъ! — дружелюбно хлопая меня по плечу, говоритъ сухой и темный, съ красивой черной бородкой Абарра: — все хорошо у тебя, а только некому хозяйствомъ твоимъ править. Тэчь у тебя плохъ, инжира суховата. Надо тебѣ жениться!

Это предложеніе приводитъ Савурэ въ необыкновенный восторгъ.

Его полное лицо покрывается тысячью мелкихъ морщинъ, а маленькіе глазки совершенно сжимаются и становятся узкими и влажными.

Мосье, мосье!—восклицаетъ онъ, захлебываясь: — femme малькамъ. Харошъ, очень харошъ!

Ему вторитъ и Абарра. Оба они находятъ мое положеніе весьма комичнымъ, и Абарра начинаетъ мнѣ перечислять тысячи выгодъ, которыя я буду имѣть, если женюсь.

Она будетъ печь инжиру... готовить тэчь, бранить слугъ, считать куръ, стирать бѣлье, мазать глиной домъ, толочь зерно, ткать пряжу, чистить ружья... она будетъ любить тебя...

О-о-о-э, — взвизгиваетъ Савурэ: — она будетъ любитъ тебя. Малькамъ! Очень харошъ!

Ты возьмешь молодую абиссинку изъ хорошаго дома, и ты станешь совсѣмъ абиссинцемъ.

/с. 914/ — Совершеннымъ абиссинцемъ, — повторяетъ Савурэ и протягиваетъ къ самовару свой допитый стаканъ.

Я наливаю ему, себѣ и Абарра чаю, подливаю сквернаго, пахучаго англiйскаго рома, и мы на нѣкоторое время погружаемся въ молчаливое созерцанiе полныхъ стакановъ. Въ моей лавкѣ температура становится невозможной, но на воздухѣ еще хуже, паритъ и ломитъ всѣ кости отъ жары. Я ложусь на скамьѣ, покрытой шкурой леопарда, моему примѣру слѣдуютъ и гости. Ромъ, котораго въ избыткѣ хватилъ Абарра, клонитъ его ко сну, и онъ клюетъ носомъ. Савурэ мурлычетъ какую-то пѣсню по-французски, а я размышляю... Абиссинки и галласски, всѣ тѣ женщины, которыхъ я видѣлъ на пути отъ Харара до Аддисъ-Абебы, сомалiйки и данакили пустыни, мелькаютъ передо мною, то полными обнаженными, черными, какъ эбеновое дерево, торсами, то худыми костистыми плечами, выдающимися изъ-подъ грязныхъ тряпокъ, то пестрыми платками и шалями, бусами и кольцами, и темными выразительными глазами. Сквозь эту вереницу черныхъ и коричневыхъ лицъ встаетъ на секунду блѣдное, грустное личико моей Ани съ простыми сѣрыми глазами, въ которыхъ свѣтится безысходная тоска и грусть, встаетъ и заслоняется туманной дымкой пространства: морей, рѣкъ и горъ, отдѣляющихъ меня отъ Россiи. Я пытаюсь возобновить въ памяти всѣ тѣ хребты, которые мнѣ пришлось перевалить, и путаюсь въ самомъ началѣ. И снова темныя женщины окружаютъ меня.

Я смотрю на дремлющаго Савурэ, на спящаго во всю Абарра, смотрю на свою лавку, на просторную комнату сзади нея, и мнѣ начинаетъ казаться, что жениться на абиссинкѣ было бы не дурно. Я гоню эту мысль, но она не уходитъ отъ меня, и я не могу уже отъ нея отдѣлаться.

IV.

Была суббота. На аддисъ-абебскомъ базарѣ — «габайѣ», собралось тысячъ до пяти народа. На обширномъ склонѣ холма, вершина котораго была занята магазинами негуса, окруженными частоколомъ, торговцы и торговки разложили свой товаръ. На вышкѣ сидѣлъ начальникъ, «шумъ» базара, и наблюдалъ за порядкомъ. Оставивъ мула внизу у моего прiятеля Савурэ, я вдвоемъ со слугою толкался среди темной толпы, покрывавшей площадь. Торговцы разложили свой товаръ прямо на землѣ. Тутъ были и громадныя груды готовыхъ блиновъ инжиры, наложенныя на круглыя соломенныя корзиночки, и красный перецъ, натолченный мелкимъ порошкомъ, и зерна дурры, и мука, и куски каменной соли, обточенной брусками и употребляемой вмѣсто денегъ, и пузатыя гомбы съ тэчемъ и листья хмельнаго «геша», и головки чесноку и доски толщиною въ четыре дюйма, и жерди, и бамбукъ, и сахарный тростникъ, и солома, и ячмень, и даже верблюжiй пометъ, употребляемый вмѣсто топлива. Тутъ продавали муловъ, и покупатели катались на нихъ взадъ и впередъ, пробуя ихъ проѣздъ или съ криками пуская вскачь. Тамъ кавалеристы въ бѣлыхъ плащахъ, размахивая ногами и хлопая локтями, скакали, выхваляя силу и рѣзвость своихъ коней. Крикъ, гомонъ, споры, абиссинская рѣчь, перемѣшанная съ гортаннымъ говоромъ галласовъ, криками сомалей-полицейскихъ, прогуливающихся среди толпы въ синихъ итальянскихъ плащахъ, и возгласами худыхъ скелето-образныхъ данакилей, разлегшихся возлѣ каравана верблюдовъ, вытянувшихъ морды свои, наполняли площадь.

Кого, кого тутъ нѣтъ?! Вотъ геразмачъ, тысяченачальникъ, предшествуемый двумя слугами, изъ которыхъ одинъ несетъ его двуствольное ружье, а другой — раззолоченный узорчатый, круглый щитъ, ѣдетъ на мулѣ въ богатомъ наборѣ и помахиваетъ надъ головами разступающейся толпы тонкой жердью. Надъ черными курчавыми волосами его вздымаются золотистыя пряди львиной гривы, огненнымъ вѣнцомъ окружающей лобъ и придающей ему дикiй, но красивый видъ; пестрый боевой плащъ и леопардовая шкура мотаются по плечамъ его, поверхъ бѣлоснѣжной шамы и бѣлой тонкой рубашки, стянутой краснымъ шагреневымъ патронташемъ. Сѣдло накрыто богатымъ суконнымъ чепракомъ, расшитымъ разноцвѣтными шелками. А сзади него бѣжитъ босоногая толпа ашкеровъ въ грязно-бѣлыхъ рубахахъ, съ кожанными патронташами на поясѣ и ружьями на плечахъ. Толпа разступается передъ нимъ, иные кланяются, иные спѣшатъ очистить дорогу... Вотъ священникъ въ маленькой шапочкѣ и съ хитрымъ, плутоватымъ лицомъ пробирается между корзинокъ съ инжирой, вотъ казакъ нашего посольства, въ громадномъ шлемѣ, со звѣздой и отличiемъ на немъ, съ малиновыми погонами на бѣлой рубашкѣ, о чемъ-то споритъ съ продавцомъ гебса. Итальянскiй солдатъ въ пестрой зеленоватой чалмѣ и синемъ суконномъ плащѣ съ чернымъ лицомъ, проходитъ, тревожно озираясь на мальчишекъ, преслѣдующихъ его криками: «али», «али» [7]...

И вдругъ среди этой толпы показалась женщина... Ихъ было много здѣсь, молодыхъ и старыхъ, продавщицъ и покупательницъ, но эта обратила мое особенное вниманiе. Она была очень молода и красива. Темное, почти смуглое лицо ея, съ короткими, густыми курчавыми волосами, блистало такой молодостью, наивностью и правильностью чертъ, что невольно влекло къ себѣ. Большiе, темные глаза сверкали изъ-подъ густыхъ рѣсницъ какою-то особенною тревогою. Ноздри прямого и тонкаго еврейскаго носа, не слишкомъ большого и удивительно правильнаго, были раздуты, а тонкiя красиво очерченныя губы то и дѣло змѣились улыбкой. Въ длинной бѣлой рубахѣ, свободно падавшей многими складками къ ногамъ и перевязанной у пояса веревкой, съ босыми ногами и полными обнаженными руками, она сидѣла по-мужски въ сѣдлѣ, вложивъ большiе пальцы маленькихъ ногъ въ круглыя кольца стремянъ. Два ашкера, верхомъ на мулахъ, съ ружьями на правомъ плечѣ, провожали ее.

Она казалась мнѣ бронзовой альмеей, соскочившей съ витрины изящнаго парижскаго магазина. Все въ ней было такъ красиво, такъ изящно, такъ полно воинственнаго, абиссинскаго благородства, что не заглядѣться на нее нельзя было. И я пошелъ за ней, любуясь ея свободной посадкой, гибкимъ станомъ и красивымъ изгибомъ темной, изящной шеи. Она обернулась и посмотрѣла на меня. Сердце мое забилось. Что думаетъ она обо мнѣ? Но темные глаза съ коричневатыми бѣлками свѣтились лаской и привѣтомъ, и, казалось, манили меня за собою. Я былъ русскiй разночинецъ, а она, повидимому, дочь знатнаго абиссинца, но, что изъ этого — въ эту минуту я зналъ и помнилъ лишь одно, что я бѣлый, а она черная, а потому сословныхъ перегородокъ между нами не существовало! И я пошелъ за нею. Но ударъ по плечу остановилъ меня. Я не такъ испугался, какъ разсердился. Передо мною стоялъ Ато-Абарра. Почтенный Абарра выпилъ много тэча, а потому отяжелѣлъ и его тонкiя, стройныя, военныя ноги плохо ему повиновались.

Самóй гéта, куда ты?

Куда?! Кто эта дѣвушка?

Дѣвушка? — Абарра прищурился, приложилъ ладонь къ глазамъ козырькомъ, и всмотрѣлся въ проѣзжавшую. — А хороша?..

Ты ее знаешь?

Еще бы! — онъ подмигнулъ мнѣ, и все его хитрое и пьяное лицо расплылось въ слащавую улыбку. — Вотъ тебѣ и жена!

Жена. Возможно ли? — воскликнулъ я. — Жена! Да ты знаешь ее, что ли?

Мы́нну! Что за вопросы?! Конечно, знаю. Дочь баламбараса Машишá — Терунешь [8].

И онъ, припрыгивая, побѣжалъ такъ легко, какъ только умѣютъ бѣгать абиссинцы, остановилъ дѣвушку и, прикладывая руки къ груди и закрывая ротъ шамою, заговорилъ съ ней, дѣлая мнѣ знаки подойти. Я подошелъ и сконфузился. Я, большой бѣлый московъ, сконфузился передъ маленькой абиссинской дѣвушкой. Теперь, разглядѣвъ ее ближе, я увидѣлъ, что ей было не больше четырнадцати лѣтъ.

Дэхна-ну́, — сказалъ я, кланяясь и протягивая руку.

Дэхна-ну́, — отвѣтила она на привѣтствiе и протянула мнѣ свою маленькую ручку.

О, милое созданiе! Ея пожатiе, слабое, дѣтское; ея вдругъ по/с. 915/темнѣвшее отъ смятенiя лицо, были такъ милы, что мнѣ безумно захотѣлось взять къ себѣ въ домъ эту малютку, разложить передъ нею свои шелки и бархаты, одарить, какъ царицу, и въ царской роскоши холить и беречь ее многiе годы.

Терунешь, — говорилъ пьяный Абарра: — гéта [9] московъ на тебѣ жениться хочетъ.

Ойя гутъ, — воскликнула дѣвушка, и лицо ея стало совсѣмъ чернымъ отъ краски, залившей щеки: — старый Абарра все говоритъ глупости.

И она пустила круглый плетеный поводъ своего мула. Онъ затопоталъ тонкими ножками по красной пыльной тропинкѣ, и коричневая красавица исчезла въ пурпурѣ пыли, озаренной яркимъ солнцемъ, на золотистомъ фонѣ соломы полей и яркихъ лучей, а я остался рядомъ съ Абаррой, вдали отъ шумнаго Габайи и своего мула.

Сосватаю. Клянусь святымъ Георгисомъ сосватою Iоханнеса-москова съ Терунешь. Что дашь за свадьбу? Хочешь — пятьдесятъ талеровъ баламбарасу Машишѣ и сабельный клинокъ ему же, а мнѣ десять талеровъ и маленькiй ножикъ съ двумя лезвеями. Идетъ, что ли? Ой, недорого. Потому недорого, что московъ — христiанинъ и другъ Габешá... А Терунешь славная дѣвушка. Я ее давно знаю. Она умѣетъ готовить тэчь, хорошо шьетъ. Она еще не была замужемъ. Ой, московъ, не прогадаешь!..

Я не отвѣчалъ словоохотливому Ато, расточавшему похвалы моей нареченной: мнѣ было не до того.

Смуглое личико Терунешь, съ миндалевидными глазами и темными рѣсницами, заслонило блѣдный образъ Ани, съ ея простенькими глазенками, и я забылъ ея сѣверную, холодную улыбку подъ жгучимъ небомъ Африки.

V.

Не прошло и недѣли, какъ я быль уже женатъ на Терунешь. Это случилось очень просто. На другой же день послѣ встрѣчи, ко мнѣ въ лавку зашелъ Абарра вмѣстѣ съ Машишой. Машиша залюбовался маленькимъ перламутровымъ ножичкомъ со многими лезвiями и, какъ и всѣ абиссинцы, сталъ прицѣниваться къ нему.

Подари его баламбарасу, — шепнулъ мнѣ на ухо Абарра.

Я послѣдовалъ его совѣту, и мой ножичекъ исчезъ въ рукавѣ Машиши.

Вотъ что Машишá, — сказалъ Абарра полушопотомъ своему прiятелю: — твоя дочь Терунéшь приглянулась гета москову, онъ хочетъ на ней жениться.

Машиша принялъ гордое и надменное выраженiе.

Если гета московъ дастъ мнѣ всю свою лавку, двѣсти талеровъ и пять хорошихъ муловъ — я и тогда не отдамъ свою Терунешь за али. Къ тому же онъ нагадiй (купецъ), а дочери солдата неудобно быть замужемъ за купцомъ.

И онъ гордо, словно римскiй сенаторъ, задрапировался, въ свою шаму, и, опустивъ красивую голову съ сѣдыми курчавыми волосами, закрылъ подбородокъ угломъ шамы.

Мое сердце упало. Милая улыбка Терунешь не выходила у меня изъ головы. Послѣ такого категоричнаго отказа, мнѣ и думать нельзя было о бракѣ. Но Абарра думалъ иначе.

Полно, гета, — тихо и вкрадчиво заговорилъ онъ: — Iоханнесъ, — не подлая итальянская собака, за которой, дѣйствительно, зазорно быть замужемъ благородной абиссинкѣ. Iоханнесъ — московъ, братъ тѣхъ славныхъ москововъ, которые укротили нашихъ лошадей, и другъ ихъ святыхъ хаки́мовъ (врачей). Московъ христiанинъ и вѣритъ такъ же, какъ и мы. Онъ чтитъ святого Георгиса, молится въ нашихъ церквахъ, а аббуна Петросъ во время своихъ наѣздовъ изъ Анкобера не брезгаетъ бесѣдой съ умнымъ московомъ...

Машиша слушалъ молча и, казалось, что-то соображалъ. Абарра же продолжалъ свою трескучую рѣчь такъ быстро, что я едва поспѣвалъ слѣдить за нимъ и понимать его слова.

Терунешь здѣсь будетъ хорошо. Iоханнесъ будетъ баловать ее, если ты только не оберешь его до послѣдней нитки. Iоханнесъ дастъ тебѣ пятьдесятъ талеровъ и хорошiй клинокъ. Онъ женится, чтобы навсегда распроститься съ холодной Московiей и стать совсѣмъ, какъ мы. Посмотри, еще негусъ отличитъ его, и онъ станеть совсѣмъ monsieur Ильгъ [10], первымъ лицомъ послѣ негуса. Развѣ худо было у Ильга его женѣ?

Да, ей жилось хорошо, пока Ильгъ не съѣздилъ къ французамъ, и не привезъ себѣ бѣлую жену.

Э, другъ мой, что загадывать! Дѣвушка уже въ годахъ. Ей пятнадцать лѣтъ. Хуже будетъ, какъ какой-нибудь простой ашкеръ украдетъ ее и обвѣнчается у аббы. Тогда и денегъ онъ тебѣ не дастъ, и брака ты не расторгнешь!

Это убѣжденiе, казалось, поколебало рѣшимость Машиши, и лицо его стало менѣе угрюмо.

Надо спросить у самой Терунешь. Хочетъ ли она идти за москова?

Хорошо, спросимъ. А теперь выпьемъ-ка московскаго чаю, да араки́ (водки). Посмотри, какъ живетъ Iоханнесъ. Я бы худого для твоей дочери не посовѣтовалъ.

Горячiй чай, который подавалъ намъ въ жестяныхъ стаканахъ Лифабечу, варенье, леденцы, а главное ромъ и водка склонили Машишу въ мою пользу.

Я вижу, — сказалъ онъ: — что Московъ хорошiй человѣкъ, но такъ дешево я не отдамъ за него свою дочь.

Абарра началъ торговаться, какъ торговался онъ изъ-за штуки матерiи, фунта сахара или старой шамы. Машиша сбавлялъ цѣну за свою Терунешь, но въ это воскресенье они такъ ни на чемъ и не рѣшили и ушли, покачиваясь и поддерживая другъ друга.

На другой день рано утромъ ко мнѣ пришелъ Абарра и сказалъ, что, если я набавлю два ружья, то Машиша согласенъ отдать за меня дочь.

Послѣ этого приступили къ свадьбѣ. Явились ко мнѣ гости, «шумъ» квартала, въ которомъ я жилъ, одинъ тысяченачальникъ — кеньазмачъ въ темномъ плащѣ, какiе-то старики, нѣсколько ашкеровъ изъ гвардiи царицы Таиту, выпили массу тэча, поѣли несмѣтное количество инжиры; мнѣ пришлось, по уговору Абарры, зарѣзать двухъ барановъ, при чемъ старики чуть не подрались изъ-за шкуръ. Машиша и Абарра напились почти до безчувствiя, и наконецъ, къ закату солнца разошлись, а старуха-мать Терунешь привела ко мнѣ невѣсту. Къ ея приходу я приготовилъ ей подарки, бусы, шелки, кусокъ атласа и бархата. Она не вѣрила своимъ глазамъ.

Это ты все мнѣ! — говорила она съ блестящимъ отъ восторга лицомъ: — Мнѣ! Какой ты добрый!.. И она кидалась цѣловать мои руки. Я насилу заставилъ ее подняться и поцѣловалъ ея нѣжныя, какъ шелкъ, щеки и губы. Она опять почернѣла, видимо конфузясь, и передъ зеркаломъ стала навѣшивать на себя бусы и ленты. Она не могла сдержать своего восторга; смѣялась, какъ маленькая дѣвочка, и, какъ ребенокъ, хлопала въ ладоши. Ея радость доставляла мнѣ искреннее удовольствiе. Потомъ, она подошла ко мнѣ, стала на колѣни и поцѣловала мои сапоги. Я насилу поднялъ ее, посадилъ подлѣ себя и, какъ умѣлъ, сталъ объяснять ей, что теперь она моя жена, что она совершенно равна мнѣ, что она будетъ обѣдать вмѣстѣ со мной, что она моя помощница, мой другъ, моя жена... Но все это видимо плохо укладывалось въ маленькой курчавой головкѣ, и послѣ моей рѣчи она низко поклонилась мнѣ и тихо, тихо, произнесла:

Гета — я раба твоя!..

Ну, пусть будетъ такъ! — воскликнулъ я, искренно любуясь молодою женою своею. — Пусть такъ — ты моя раба, а я твой рабъ.

VI.

Я былъ влюбленъ въ свою малютку-жену; она тоже очень привязалась ко мнѣ. Когда я по утрамъ сидѣлъ въ своемъ магазинѣ и бесѣдовалъ съ покупателями, она въ сосѣдней комнатѣ отдавала распоряженiя слугамъ, и ее, казалось, тѣшила возможность заказывать обѣдъ, кормить куръ, барановъ и муловъ. Она сама ѣздила на габайю, прикрывъ лицо до самыхъ глазъ шелковымъ платкомъ, и, когда она возвращалась, я видѣлъ только ея весело смѣющiеся карiе глазки. Она легко спрыгивала съ мула и, скинувъ платокъ, радостная бросалась мнѣ на шею и покрывала меня поцѣлуями. Потомъ, отойдя отъ меня на шагъ, она испытующе смотрѣла на меня своими глазами и тихо говорила: «Гета — я тебя ничѣмъ не обидѣла, ничѣмъ не разсердила?» — и покорно цѣловала мою руку.

Она училась говорить по-русски. А какъ забавно она картавила, — совсѣмъ, какъ француженка. Я любилъ слушать ее, какъ она твер/с. 918/дила слова за стѣнкой, заучивала цѣлыя фразы, чтобы порадовать меня. Она жила только мною. Внѣ меня для нея не было никакихъ интересовъ. Если я скучалъ, и она скучала и робко смотрѣла на меня, или брала инструментъ, напоминающiй бандуру, и, перебирая струны, пѣла пѣсню безъ мотива, безъ словъ. Но стоило мнѣ улыбнуться, и она кидалась ко мнѣ, садилась у моихъ ногъ, опиралась на мои колѣни и, ласково глядя мнѣ въ лицо и перебирая мои пальцы, пѣвучимъ голосомъ разсказывала мнѣ, какъ она меня любить.

Безъ тебя для меня нѣтъ ни свѣта, ни солнца. Ты пришелъ, ты увидѣлъ и ты взялъ маленькую Терунешь, чтобы никогда ее не отдать. Да, никогда?.. Ты разлюбишь, ты бросишь свою дѣвочку, и солнце не станетъ свѣтить для нея, трава не будетъ зеленой, и цвѣты не покроютъ кусты, растущiе по горамъ, и маленькая Терунешь умретъ!..

Ея карiе глазки становились совсѣмъ черными отъ печали, между бровей ложилась длинная складка, а маленькiя губки надувались, какъ у капризнаго ребенка.

Умретъ, — тихо говорила она: — и ее положатъ на кипарисовыя носилки и завернутъ въ шаму съ красной полосой, чтобы всѣ знали, что она была дворянка и дочь храбраго офицера... На паперти церкви святой Марiамъ будутъ выть и плясать галласски, старые нищiе и колодники будутъ жалобно ныть на каменныхъ ступеняхъ церкви, а добрые люди будутъ идти и креститься за маленькую Терунешь, которую бросилъ ея нехорошiй гета... Потомъ ее снесутъ за городъ и положатъ подъ землю, и мѣсто, куда ляжетъ ея голова, обозначать высокимъ камнемъ, и кругомъ положатъ камни. И Терунешь будетъ лежать тамъ, одна въ пустынѣ, и шакалы будутъ визжать надъ ея могилой, и гiена будетъ проходить надъ ея маленькимъ тѣломъ, громко ухать и скрести песокъ своими могучими лапами... Гета, но ты не сердишься на меня? Ты любишь меня?..

Ко мнѣ заглядывалъ иногда ея отецъ баламбарасъ Машиша, пилъ у меня чай съ ромомъ, спрашивалъ, доволенъ-ли я его дочерью, хорошо-ли она мнѣ угождаетъ, выпрашивалъ какую-нибудь мелочь и уходилъ.

Я любилъ Терунешь, какъ любятъ преданную собаку... Любилъ за то, что она меня такъ любила. Съ нею весело коротались тропическiе вечера, когда при свѣтѣ лампы я обучалъ ее писать и читать по-русски, или разсказывалъ, какiе дома въ Россiи, какiе дворцы и храмы, какiе темные лѣса, какой бѣлый снѣгъ и морозы — и она то пугливо жалась ко мнѣ, прислушиваясь къ жалобному визгу шакаловъ, то смотрѣла на меня восхищенными глазами и спрашивала: «Гета, почему, почему ты не вернешься въ Россiю?!»

Чтобы вернуться туда, нужно много, много денегъ.

О, мы наберемъ много денегъ! Я хочу, чтобы ты былъ у себя. Я хочу, чтобы тебѣ было такъ же хорошо, какъ мнѣ теперь. Ты долженъ жить въ самомъ большомъ домѣ въ Петербургѣ, и самъ московскiй негусъ будетъ жаловать тебя...

Потомъ она погружалась въ математическiя соображенiя, и маленькiй лобъ ея морщился отъ напряженiя.

Зачѣмъ ты продаешь шамы по полтора талера? — вдругъ спрашивала она меня. — Абиссинцы охотно дадутъ два. У monsieur Савурэ онѣ стóятъ два талера и соль. Не надо такъ уступать и быть такимъ податливымъ. Абиссинцы любятъ торговаться. А если ты хорошiй купецъ — ты долженъ дорожить товаромъ, мы разбогатѣемъ и поѣдемъ къ тебѣ. И ты тогда не будешь больше печальный и не будешь искать тѣхъ семи звѣздъ, что горятъ надъ горами и про которыя ты говорилъ, что онѣ покровительствуютъ землѣ москововъ... Тоже и за сахаръ надо брать одинъ талеръ, а не три соли. Всюду берутъ талеръ... А ножи... Да за ножи всегда дадутъ три талера, чтобы они ни говорили. Пусть бранятся. Ножи всякому нужны, и всякiй охотно заплатить за ножъ... Дай, я буду торговать... О, дай только! Я тебѣ скоро соберу столько денегъ, столько, что ты вернешься къ себѣ. И тебѣ будетъ хорошо. А если тебѣ будетъ хорошо, и мнѣ будетъ не худо... Правда?.. Дома ты больше будешь любить меня?..

И она гладила своею маленькой ладонью мою руку и смотрѣла на меня восхищенными глазами.

Бѣдняжка! Въ своихъ заботахъ о моемъ скорѣйшемъ возвращенiи, она и не подозрѣвала что дѣйствуетъ противъ самой себя. Она не знала, что изъ-за семи звѣздъ Большой Медвѣдицы, которая каждую ночь показывается надъ горами у Шолá, на меня глядитъ родина...

Гета — тихо и робко, такъ, что я едва могу разобрать ея слова, говорить мнѣ Терунешь — Ты не сердишься?.. Ты чѣмъ-то недоволенъ? Я по глазамъ твоимъ это вижу! Ты недоволенъ мною... Прости меня, гета!..

Но я ничего не отвѣтилъ маленькой Терунешь, только перекрестилъ ея хорошенькую головку, поцѣловалъ въ лобъ и послалъ спать...

Источникъ: П. Н. Красновъ. Разсказъ «Любовь абиссинки» (начало). // «НИВА». Иллюстрированный журналъ литературы, политики и современной жизни. № 46 (Выданъ 11 ноября 1900 г.). — СПб.: Издатель А. Ф. Марксъ, 1900. — C. 911-912, 914-915, 918.


/№ 47, с. 931/

VII.

Наступило тропическое лѣто, а съ нимъ прекратилась и наша спокойная, безмятежная жизнь. Уже въ iюнѣ загремѣлъ въ горахъ первый громъ, блеснула яркая молнiя, зажгла гдѣ-то въ горахъ степной пожаръ, и тотчасъ же оглушительный ударъ перекатился надъ самыми головами. Маленькiя невинныя облачка, бродившiя надъ холмами, вдругъ почернѣли, сгустились, солнечный свѣтъ померкъ, и гроза надвинулась. Какая гроза! Мелкiй дождь вдругъ обратился въ стремительный ливень. Вмѣсто отдѣльныхъ капель были видны лишь длинныя струи воды, падавшiя на землю. Съ горъ побѣжали ручьи, а тихая скромная Хабанá заревѣла клокочущимъ потокомъ. Сухая, растрескавшаяся почва вдругъ поползла, заливая трещины, нагибая остатки соломы. Всюду бѣжали потоки, тропинки обратились въ ручьи, крыша начала промокать, и я со слугами сталъ наводить на нее снаружи палаточный холстъ. Стремительный вѣтеръ свисталъ въ ущельяхъ горъ, стоналъ въ веревкахъ палатки, завывалъ въ оконной рамѣ моей хижины. Ураганъ и гроза продолжались около часу, потомъ вѣтеръ стихъ, ливень обратился въ ровный, методичный и крупный дождь. Горизонтъ чуть прояснялся. Но молнiя все еще разрѣзывала необычайно рѣзкими и крупными зигзагами небо, и громъ ревѣлъ въ ущельяхъ горъ. Наступила ночь, а дождь всё шумѣлъ по холсту на моей крышѣ, и на дворѣ журчали потоки воды. Только къ полуночи онъ утихъ, небо очистилось совершенно отъ облаковъ, и полная и чистая луна стала глядѣть среди миріадъ звѣздъ.

Утро настало ясное, розовое. Солнце, выкативъ свой огромный шаръ и перекинувъ лучи черезъ горы, стало печь вдвое сильнѣе, чѣмъ прежде, стараясь загладить изъяны вчерашняго дня. Земля просохла, но трещины остались залитыми глинистымъ краснымъ черноземомъ, а мутная Хабана унесла куда-то потоки воды и снова стала тихой и покорной. Однако, я, по совѣту Терунешь, окопалъ заборъ своей усадьбы широкой канавой и началъ окапывать и домъ. И не напрасно. Съ полудня уже маленькiя облачка показались на небѣ, а въ три часа ураганъ свирѣпствовалъ по вчерашнему. Моя канава наполнилась глиной, по двору текли потоки воды, а мутная Хабана ревѣла и пѣнилась. Къ вечеру ливень обратился снова въ ровный и крупный дождь, а ночью небо сiяло луной и звѣздами, и, казалось, смѣялось надъ тѣми опустошенiями, которыя произвелъ ливень. Утро опять было безъ облаковъ, и солнце нестерпимо жгло, но земля уже впитала въ себя достаточно влаги, и дороги стали скользкими.

И такъ пошло день за днемъ. На мокрой и черной отъ степныхъ пожаровъ землѣ показалась мелкая иглистая зеленая травка, и пейзажъ изъ золотисто-желтаго, соломеннаго, сталъ изумрудно-зеленымъ. Но вмѣстѣ съ тѣмъ пути сообщенiя становились хуже и хуже. Мулы скользили, вязли и падали на липкомъ и скользкомъ черноземѣ, подвозъ товаровъ изъ Харара прекратился, и мы съ Савурэ и армяниномъ Захаромъ подняли цѣны. Мои капиталы стали быстро расти.

Терунешь привязалась ко мнѣ еще больше, но, странное дѣло, чѣмъ больше она меня любила, тѣмъ холоднѣе становился я къ ней. Раньше, пока не наступилъ перiодъ дождей, я ее рѣже видѣлъ. Я ходилъ на охоту, бывалъ у Абарра, у конвойныхъ казаковъ, у повара посланника, и видѣлъ ее только въ тѣ минуты, когда хотѣлъ ее видѣть и ласкать. Теперь она всегда была при мнѣ, и то, чего я прежде не замѣчалъ, начинало раздражать меня. Иногда мнѣ слышался ароматъ чеснока въ моемъ домѣ, и я зналъ, что это означало, что у нея были подруги. Цѣлые дни мы просиживали вмѣстѣ, прислушиваясь къ шуму дождя бокъ-о-бокъ, и она читала по складамъ русскiя книги, а я все по прежнему мечталъ о далекой Россiи. Едва только дождь прекращался, я бѣжалъ на дворъ, смотрѣлъ на темно-синее небо, отыскивалъ на самомъ горизонтѣ полярную звѣзду.

Тогда Терунешь выбѣгала ко мнѣ, тревожно хватала меня за руку и говорила: — «пойдемъ». Она увлекала меня въ хижину, зажигала лампу, доставала ящикъ съ деньгами и считала звонкiе /с. 932/ и свѣтлые талеры, раскладывая ихъ кучками по двадцати штукъ на столѣ.

Три тысячи, — говорила она мнѣ, восхищенно хлопая въ ладоши: — три тысячи двѣсти двадцать два, и еще есть соли... — А! Хорошо!.. Не грусти — мы скоро уѣдемъ отсюда, и тебѣ будетъ хорошо.

Я пожималъ ей руку, но мое сердце молчало, и я искалъ и не находилъ ни слова сочувствiя, ни тѣни любви къ моей маленькой Терунешь. Любовь, такъ быстро захватившая меня, такъ же быстро и сгорѣла, и, вмѣсто яркаго пламени страсти, остался лишь холодный пепелъ, подъ которымъ разгоралась угасшая-было любовь къ моей русской, родной Анѣ...

Сколько нужно талеровъ, чтобы доѣхать до Петербурга? Три тысячи мало?.. Ну, а пять тысячъ?.. Я думаю, что пяти тысячъ достаточно — это вѣдь очень много!!. Мы поѣдемъ на своихъ мулахъ. Мой отецъ дастъ намъ своихъ до Харара, и его солдаты проводятъ насъ... А какъ ты обрадуется, когда снова увидишь море, высокiе дома и своихъ москововъ... И я тогда буду очень счастлива, еще счастливѣй, чѣмъ теперь... Я бы и теперь была счастлива, но я вижу, что ты все недоволенъ, — вотъ и я тоскую!!.

Бѣдная, бѣдная Терунешь! Какъ могъ я ей сказать въ эти минуты, что я не покупаю новыхъ товаровъ потому, что деньги скоплены, и я жду только случая, чтобы уѣхать въ Россiю одному, безъ маленькой Терунешь, уѣхать къ Анѣ...

И я хмурился и молчалъ, и зналъ, что настанетъ, и скоро, тотъ день, когда я прощусь съ нею и убью ее на вѣки, оставлю здѣсь съ разбитымъ сердцемъ, съ навсегда загубленною жизнью.

И, — стыдно сознаться, — я ждалъ случая, чтобы придраться къ ней, искалъ въ ней недостатковъ, но чѣмъ болѣе я бранилъ и сердился на нее, тѣмъ ласковѣе становилась она и больше любила...

Это приводило меня въ отчаянiе, и я все откладывалъ роковую развязку...

VIII.

Я помню, какъ сейчасъ, этотъ день. Лѣто прошло. Ливни прекратились. Стояла роскошная тропическая осень. Травы были въ ростъ человѣка, чудные цвѣты цвѣли и благоухали между ними. Терунешь приносила мнѣ цѣлые букеты и гирляндами украшала мою хижину. Въ ея глазахъ свѣтился какой-то особенный огонекъ, и мнѣ нечего было долго догадываться: она была матерью... Матерью моего ребенка! Отъ одной этой мысли меня бросало въ жаръ.

А Терунешь не понимала моего душевнаго состоянiя и ласкалась, и ластилась ко мнѣ попрежнему, будто гордясь своимъ положенiемъ.

И вотъ, однажды, ко мнѣ въ лавку зашелъ старикъ поваръ Захарычъ изъ посольскаго двора.

Поворчавъ и пославъ тысячу проклятiй Абиссинiи и абиссинцамъ, назвавъ себя старымъ дуракомъ за то, что поѣхалъ въ такую даль, онъ подалъ мнѣ свою заскорузлую руку, потомъ потянулся и вытащилъ изъ-за пазухи конвертъ. Это было письмо ко мнѣ отъ моей Ани.

Она писала на-авось. Все письмо было проникнуто любовью ко мнѣ. Она ни на минуту не переставала думать обо мнѣ, любить меня. «Прiѣзжай скорѣе, — писала она въ заключенiе. — Ты пошлешь мнѣ телеграмму о днѣ твоего прiѣзда, и я встрѣчу тебя на борту парохода. Прiѣзжай, мой ненаглядный!..»

Что могъ я предпринять?! Я плясалъ и прыгалъ по хижинѣ къ великому удивленiю Захарыча и смѣху Лифабечу и двухъ-трехъ покупателей, находившихся въ магазинѣ.

Что ты, съ ума никакъ спятилъ? — сурово остановилъ меня Захарычъ.

Домой, Захарычъ; ты пойми, я ѣду домой... Когда?.. Сегодня, завтра, какъ можно скорѣе.

Отъ кого письмо-то? — попрежнему сурово буркнулъ Захарычъ.

Отъ жены.

Отъ жены.... А эта какъ же?.. Не хорошо, — и Захарычъ кивнулъ головой на входившую въ это время Терунешь.

Кровь бросилась мнѣ въ голову. Эта!? — Я и не подумалъ. Неужели эта?!. Эта маленькая коричневая абиссинка можетъ стать мнѣ поперекъ пути.... Она можетъ разлучить меня съ Аней... Омрачить мое счастье, въ Россiи?! Да никогда!.. Для Ани я выброшу ее вонъ, я уничтожу ее, какъ уничтожилъ въ сердцѣ своемъ, какъ пересталъ любить... Она противна мнѣ со своими коричневыми глазами, со своими розовыми пятками и ладонями. Ея тонкiя, страстныя губы меня злятъ, а этотъ носъ съ раздувающимися ноздрями, это рабское покорное выраженiе всего лица... О! если только она слово скажетъ протеста!.. Если она посмѣетъ хоть подумать разлучить меня съ Аней! — Лучше бы ей никогда не видать этого подлаго, безоблачнаго неба, этихъ желтыхъ горъ, и зеленыхъ долинъ!!.

Мы напились съ Захарычемъ чаю, и она прислуживала намъ, а я не обращалъ на нее вниманiя, смотря на нее, какъ на Лифабечу или кого-нибудь изъ слугъ.

Терунешь ходила, какъ виноватая, тихо и робко смотря мнѣ въ глаза и не зная, какъ угодить. Захарычъ ушелъ, я возился въ лавкѣ: мнѣ не хотѣлось остаться съ глазу на глазъ съ моей второю женой. Но идти было нужно. Она сидѣла въ углу комнаты на ящикѣ, накрытомъ цыновкой, сидѣла, охвативъ руками колѣни и поникнувъ головой. Она давно такъ сидѣла. Я вошелъ и, не обращая на нее вниманiя, сталъ возиться въ углу.

Гета! — тихо окликнула она меня.

Мынну? [11] — сурово отозвался я.

Гета, ты сердитъ на что-то? Маленькая Терунешь прогнѣвила тебя? Прости меня, Гета.

Я не сердитъ на Терунешь, — сурово сказалъ я, не глядя на нее.

Нѣтъ... Ты обманываешь меня. Ты получилъ бумагу изъ Московiи, и ты ей обрадовался.

Тебѣ какое дѣло?

Я жена твоя, Гета. Я твоя рабыня... Я люблю тебя, Гета.

Нѣтъ! — воскликнулъ я и внезапно почувствовалъ, какъ страшный приступъ гнѣва охватилъ меня: — нѣтъ! Ты не жена мнѣ. Кто насъ вѣнчалъ? Скажи... У меня есть другая жена! Тамъ, на Руси... а ты... Тебя я не люблю и не хочу... и мнѣ не надо тебя!.. Мынну!? Ты меня любишь! Да я-то! Пойми: я тебя не люблю...

Она сидѣла, подавленная горемъ, и по мѣрѣ моихъ словъ все ниже и ниже склонялась. Я замолчалъ, и вдругъ она встала и кинулась на колѣни, и, простирая ко мнѣ руки, поползла ко мнѣ.

Гета, возьми меня съ собою къ московамъ. Я никому не скажу, что я твоя жена. Я буду твоей рабыней, рабыней твоей... твоей жены!.. — И она зарыдала...

Нѣтъ, Терунешь, — холодно сказалъ я. — Этого никогда не будетъ. Ты вернешься къ своему отцу завтра. Я подарю тебѣ сто талеровъ, и ты забудешь меня.

Я забуду тебя!.. Нѣтъ, Гета... Я умру... И сто талеровъ мнѣ не нужно. Я не за деньги тебя любила...

Она замолчала, будто что-то соображала, и вдругъ вскочила, какъ изступленная, и дико закричала, поднимая руки кверху.

А! Гета?.. Нѣтъ... Этого не будетъ... У насъ есть Менеликъ, царь-царей! Онъ насъ разсудитъ... Я твоя! У меня будетъ твой ребенокъ! — Я была тебѣ вѣрной женой... Ты не бросишь меня... Нѣтъ... нѣтъ... Я... пойду... я скажу... я... я попрошу...

И она забилась на полу въ нервной истерикѣ.

Я холодно пожалъ плечами и вышелъ на улицу. Что могъ я сдѣлать!? Я не любилъ ее больше, меня звала моя Аня...

И я смотрѣлъ, смотрѣлъ на темное небо, на ясныя звѣды и думалъ о счастьѣ вернуться домой...

IX.

Всѣ эти дни Терунешь ходила, какъ помѣшанная. Иногда ею овладѣвало чувство сильнаго безпокойства, она сѣдлала себѣ мула, выѣзжала и сейчасъ же возвращалась домой, но чаще она сидѣла въ углу комнаты, неподвижная и задумчивая. Если я былъ въ хижинѣ, она смотрѣла на меня съ тихой мольбой. Я распродавалъ и вымѣнивалъ оставшiеся у меня товары, дѣлалъ ящики, покупалъ муловъ для обратнаго пути. Я считалъ дни...

Наступилъ осеннiй праздникъ св. Георгiя. Въ большой каменной церкви должно было быть въ этотъ день торжественное богослуженiе въ присутствiи двора и негуса. Терунешь съ утра умывалась и причесывалась; она одѣла свою лучшую тонкую шелковую рубашку, перекинула черезъ плечо шаму съ широкой красной полосой, повязала голову пестрымъ платкомъ, надѣла на шею бусы и монисто и пѣшкомъ пошла черезъ Хабану на церковную площадь. Давъ отойти ей подальше, я послѣдовалъ за нею, стараясь держаться въ сторонѣ и не попадаться ей на глаза. Я боялся ея рѣшимости, боялся негуса, полновластнаго владѣтеля Эѳiопiи, наконецъ боялся мести ея родственниковъ. Чувство это было гадкое, подлое, гнусное. Мнѣ хотѣлось теперь удрать отъ нея, положить между нею и мною безконечное пространство, массивныя горы, дремучiе лѣса и океанъ. Тамъ, въ Россiи, я могъ быть спокоенъ за себя, а здѣсь я волновался. Терунешь шла легкими шагами, осторожно перепрыгивала съ камня на камень, между струями мутной Хабаны; голова ея была опущена, она прикрывала лицо свое угломъ шамы до самыхъ глазъ и не оглядывалась.

Меня обгоняли абиссинцы, торопившiеся на праздникъ. Съ шумомъ пробѣжалъ отрядъ солдатъ въ чистыхъ бѣлыхъ рубахахъ и шамахъ, съ ружьями на плечахъ, со звѣриными и бараньими шкурами на спинѣ, за ними на большомъ и широкомъ, статномъ мулѣ, съ роскошной, украшенной серебромъ и золотомъ, уздою и нагрудникомъ, съ расшитымъ шелками сѣдломъ, со щитомъ, обитымъ золотомъ на правой рукѣ, сидѣлъ молодой человѣкъ, съ красивымъ умнымъ лицомъ и маленькой раздвоенной черной бородкой — это былъ расъ Микаэль, родственникъ негуса. Львиная грива моталась надъ его лбомъ, а золотистая шкура льва ниспадала блестящими складками съ его плечъ. За нимъ, въ черной атласной накидкѣ, на сѣромъ мулѣ, съ ружьемъ за плечами рысилъ старикъ — его адъютантъ и оруженосецъ. А сзади опять толпа ашкеровъ съ легкимъ говоромъ, бѣжала за своимъ начальникомъ, торопясь къ храму. Въ сторонѣ отъ тропинки на желтомъ фонѣ выгорѣвшей степи видны были скачущiя фигуры кавалеристовъ; еще дальше — въ черной широкой шляпѣ и черномъ плащѣ торопливой ходóй на мулѣ спускался начальникъ полицiи и военный губернаторъ Аддисъ-Абебы — Азачъ Гезау.

Чѣмъ ближе къ церкви, тѣмъ больше становилось народу. На широкой и пыльной дорогѣ толпились худые, изморенные, военноплѣнные галласы, удалявшiе камни съ пути Менелика. Сама площадь была запружена тысячной толпой. Море черныхъ головъ колыхалось на бѣломъ фонѣ плащей и рубашекъ. Сверкнетъ между ними ружейный стволъ или золотое шитье офицерскаго пестраго лемпта, и опять головы и головы. И среди нихъ, у самой дороги я уви/с. 934/далъ маленькую головку Терунешь, и мое сердце шибко забилось, и я почувствовалъ себя такимъ беззащитнымъ среди массы чуждыхъ мнѣ людей. Удрать бы! — Но любопытство, желанiе знать, чтó предприметъ Терунешь, заставило меня остаться на мѣстѣ. А народъ все прибывалъ. Изъ церкви медленно и протяжно неслись удары благовѣста, тамъ на паперти видна была статная фигура Аббуны Машеоса, въ полномъ облаченiи, съ узорчатымъ квадратнымъ золотымъ абиссинскимъ крестомъ [въ рукахъ]. Кругомъ сверкали серебромъ, цвѣтнымъ атласомъ и шелкомъ — боевые плащи геразмачей и кеньазмачей, пестрыя леопардовыя шкуры, шкуры черныхъ пантеръ, темные мундиры посланниковъ, красные и голубые мундиры и мохнатыя шапки нашихъ казаковъ. Ждали негуса... Въ толпѣ былъ слышенъ тихiй ропотъ, все тѣснилось ближе къ церкви, къ тому мѣсту, откуда несся ароматъ ладана. Люди давили другъ друга, потѣли, дышали чеснокомъ и шептались. И вотъ вдали раздались частые и пронзительные крики: а-ля-ля-ля-ля!.. Негусъ показался за рѣкой. Толпа его ашкеровъ, съ ружьями, окутанными краснымъ кумачомъ, конные солдаты, солдаты на мулахъ, звонко щелкая длинными палками по затылкамъ, разгоняли народъ. И народъ разступался и преклонялъ колѣни. Иногда среди криковъ покорности звучали рѣзкiе возгласы: «абьетъ, абьетъ!» [12], но непокорнаго усмиряли палки, толпа ашкеровъ затирала его, и негусъ ѣхалъ между шпалеръ колѣнопреклоненныхъ людей. На немъ была сѣрая фетровая шляпа съ широкими полями, парчевой лемптъ, подарокъ Русскаго царя, спускался съ плечъ; впереди его мула несли громадный серебряный щитъ съ эмалевымъ русскимъ гербомъ, а на правомъ боку негуса висѣла шашка въ золотыхъ ножнахъ, усѣянныхъ брильянтами. Рядомъ и немного поодаль отъ негуса ѣхала царица Таиту въ парчевомъ уборѣ, украшенномъ самоцвѣтными камнями, уборѣ русской царицы. Малиновый шелковый зонтикъ на длинной палкѣ висѣлъ надъ головою императора и издали обозначалъ его мѣсто. А сзади опять толпа ашкеровъ въ бѣлыхъ рубахахъ и плащахъ, съ ружьями и длинными палками, съ пестрыми — желтыми, зелеными и красными значками. И все это бѣжало, стремилось широкимъ потокомъ, шумя и крича подъ неустанные клики покорности: а-ля-ля-ля-ля!

Щитъ отражаетъ солнце, парча горитъ, самоцвѣтные камни сверкаютъ. Доброе, полное лицо негуса съ черной бородкой холодно, и только глаза привѣтливо улыбаются, негусъ кланяется на всѣ стороны и тихо говоритъ: — «дэхна ну»!..

Даже мое сердце сильно забилось при видѣ этой картины шествiя монарха эѳiопской имперiи. Что же испытала маленькая тихая Терунешь? Куда дѣвалась ея рѣшимость. Я видѣлъ только, какъ и она преклонила колѣни и исчезла въ толпѣ народа и ашкеровъ.

Караковый мулъ Менелика, съ широкой грудью, украшенной золотымъ подперсьемъ, поводя длинными красивыми ушами, не идетъ, а катитъ къ паперти. Толпа останавливается, Менеликъ слѣзаетъ, снимаетъ шляпу и идетъ въ церковь. За нимъ слѣдуютъ его расы и начальники. Шумъ на площади постепенно умолкаетъ. Еще слышны торопливые «мынну, мынну» офицеровъ, усмиряющихъ солдатъ, но и они скоро стихаютъ. Чей-то сдавленный крикъ, причитанья и плачъ раздаются еще долго въ глубинѣ толпы... Уже не Терунешь ли это плачетъ?.. Но и они прекратились. Высокое темно-синее небо безмолвно виситъ надъ толпой. Золотистыя горы отражаютъ лучи и сверкаютъ на горизонтѣ. Отъ высокихъ смоковницъ и банановъ ложится густая отвѣсная тѣнь. Стая голубыхъ, какъ сталь, дроздовъ съ легкимъ крикомъ перелетаетъ съ дерева на дерево.

Изъ церкви слышны мѣрные протяжные звуки. Абиссинское богослуженiе началось... Сначала это какой-то нескладный вой. Носовые звуки преобладаютъ, иногда голоса гудятъ, какъ кларнетъ. Къ нимъ присоединяются рѣзкiе удары барабана, потомъ звенятъ бряцала, и струнный инструментъ подаетъ свои ноты. Размахъ мелодiи становится шире и веселѣе. Меланхоличныя ноты начинаютъ уступать мѣсто болѣе веселымъ, вскорѣ онѣ совершенно пропадаютъ, будто капли печальной росы при первыхъ ударахъ лучей жаркаго солнца. Барабаны бьютъ часто и на нѣсколько нотъ, звоночки звенятъ, а мелодiя отбиваетъ особый медленный ритмъ. Въ двери храма видны священники. Они идутъ теперь, поднимая ноги и одновременно присѣдая, въ тактъ пѣнiю. Они обходятъ вокругъ квадратнаго алтаря, расписаннаго al frésco картинами священной исторiи. Бѣлый дымъ кадильницъ клубится и таетъ на солнечныхъ лучахъ. Лица видны въ полутуманѣ; пестро расшитыя, темныя, усѣянныя золотомъ и серебромъ одѣянiя священниковъ развѣваются въ полумракѣ храма. Ритмъ пѣснопѣнiя становится оживленнѣй, а съ нимъ и танецъ священниковъ чаще и энергичнѣй. Сквозь звуки голосовъ, сквозь рокотъ барабановъ и звонъ бряцалъ слышенъ мѣрный топотъ ногъ по земляному полу.

Пѣнiе на минуту обрывается. Являются новые священники, а съ ними и новая пляска.

Богослуженiе длится болѣе двухъ часовъ. Становится жарко, потъ течетъ градомъ, отвѣсные солнечные лучи пекутъ голову и безжалостно жгутъ плечи. Пѣнiе беретъ самый частый, быстрый ритмъ, барабаны бьютъ чуть не дробь, бряцала шумятъ. Присѣдая и вскакивая, размахивая руками и кланяясь, ходятъ священники. Къ ихъ толпѣ примыкаетъ и Менеликъ, и расы, и начальники. Топотъ ногъ, дикiя вскрикиванья иногда заглушаютъ мелодiю пѣсни. Страшно смотрѣть на этихъ людей. Но я протискиваюсь ближе, гляжу и вижу, что потныя утомленныя лица сiяютъ восторгомъ. Вотъ полное, круглое, обрамленное черной бородкой, лицо царя-царей. Добрые и умные глаза сiяютъ неземнымъ блескомъ, губы шепчутъ слова священныхъ гимновъ, а душа унеслась къ Тому, въ честь Котораго много тысячъ лѣтъ въ этихъ же жаркихъ странахъ царь Давидъ скакалъ и плясалъ передъ скинiей, слагая вдохновенные псалмы.

Меня охватываетъ жуткое волненiе. Мнѣ кажется, что и на эту черную африканскую толпу нисходитъ благословенiе свыше, и благодать Божiя свѣтитъ изъ ихъ карихъ глазъ. Молитвенное настроенiе овладѣваетъ мною, и я молюсь подъ безоблачнымъ синимъ небомъ, молюсь за свою, туманную дождливую родину, за Аню...

Вокругъ меня слышны взволнованные возгласы: «Георгисъ, Георгисъ», темныя лица слѣдятъ за негусомъ, за священниками влюбленными глазами, темныя губы шепчутъ слова псалмовъ...

И вдругъ, словно нарочно, къ дикому, полному особой прелести абиссинскому церковному пѣснопѣнiю присоединяются мощные аккорды европейскаго хора. То черные галласы играютъ на мѣдныхъ инструментахъ, подъ управленiемъ русскаго капельмейстера. Пошленькая мелодiя покрываетъ звуки барабановъ и вскрикиванья священниковъ, мое молитвенное настроенiе проходитъ, но абиссинцы довольны. На ихъ лицахъ видны блаженныя улыбки, и Менеликъ, и священники продолжаютъ свою священную пляску...

Богослуженiе кончилось. При крикахъ толпы: «а-ля-ля-ля-ля» негусъ садится на мула и ѣдетъ въ далекое Геби. Русскiй посланникъ, сопровождаемый бравыми донцами на сѣрыхъ коняхъ, ѣдетъ рядомъ съ нимъ. Они быстро исчезаютъ за толпой; я вижу, какъ они спускаются къ Хабанѣ, потомъ ползутъ на верхъ, перебравшись черезъ ея русло.

Бѣлыя шамы мелькаютъ на далекомъ горизонтѣ и ползутъ въ разныя стороны.

Я ищу глазами въ окружающей церковь толпѣ Терунешь, но ея нигдѣ не видно. Величiе и блескъ императора ослѣпили ее, и она не посмѣла жаловаться на меня. Я уѣзжаю завтра, что бы тамъ ни было.

Ко мнѣ подходитъ слуга епископа аббуны Петроса. Аббуна замѣтилъ меня въ толпѣ и приглашаетъ къ себѣ на трапезу...

Пойду...

X.

Отъ аббуны Петроса я вернулся домой уже вечеромъ. Утомленная празднествомъ, Аддисъ-Абеба спала. Звѣзды мирно свѣтили на безоблачномъ небѣ, очертанiя предметовъ въ ясномъ и рѣдкомъ воздухѣ рисовались безобразными черными пятнами. Въ хижинѣ моей было темно. Всѣ вещи уже были уложены, вьюки заготовлены. Я зажегъ фонарь и осмотрѣлся. Постель и вещи Терунешь были не /с. 935/ тронуты, хижина была пуста. Очевидно, она еще не возвращалась. Но мозги мои отяжелѣли отъ излишне выпитаго тэча, голову ломило, и я не сталъ раздумывать о томъ, куда могла дѣваться абиссинка. Слуги спали, и лишь у дверей калитки сонный «забанья» [13] окликнулъ меня. Я прошелъ къ своимъ ящикамъ, замѣнявшимъ мнѣ постель, легъ и скоро заснулъ тяжелымъ, пьянымъ сномъ. Проснулся я еще ночью. По крайней мѣрѣ, въ хижинѣ было темно, и звѣзды глядѣли мнѣ въ окна. Тоска давила мнѣ грудь. Какая-то необычайно унылая пѣсня звенѣла и переливалась за стѣной — это она и мучила меня во снѣ, и терзала, и не давала покоя. Пѣлъ женскiй голосъ, сбивался и снова заводилъ грустную пѣсню. Я прислушался. Слова, хотя и перебиваемыя трелями и фiоритурами, звучали явственно. Это была пѣсня тоски по чужеземной странѣ, въ которую не можетъ, въ силу привязанности къ родинѣ, попасть абиссинецъ. Я слышалъ теперь явственно каждое слово африканской пѣсни:

Дорó энкуляль энжи,
Атуоддэмъ арьерá.
Ямоскóвъ агэръ
Мытууá бахэръ лай лиммараá [14].

Пѣла женщина, кончала куплетъ и заводила его опять сначала.

Я не вытерпѣлъ и окликнулъ: — кто тамъ?

Пѣнiе прекратилось, дверь прiотворилась, и въ хижину мою вошла некрасивая, изрытая оспой, сестра Терунешь — Уоркнешь [15].

Что случилось? Зачѣмъ ты здѣсь?..

Проводить тебя, Гета, вмѣсто жены твоей.

А гдѣ же Терунешь? — тревожно спросилъ я. Предчувствiе чего-то недобраго охватило меня.

Она въ тюрьмѣ. Закована въ цѣпи и посажена въ тюрьму.

За что?

Вчера, когда негусъ подъѣзжалъ къ Геби, она бросилась къ его мулу съ криками: отпусти меня къ московамъ! Ее схватилъ Азачъ Гезау и ее допрашивали. Она опять просилась отпустить ее въ Московiю и ссылалась на любовь къ тебѣ. По нашему обычаю, человѣкъ, который хочетъ измѣнить своему отечеству, долженъ быть закованъ и посаженъ въ темницу, до тѣхъ поръ, пока ему невозможно уже будетъ бѣжать.

А потомъ?

Потомъ его освобождаютъ. Терунешь послала своего ашкера предупредить меня о своемъ заточенiи, и когда я къ ней пришла, она просила отъ ея имени проститься съ тобой.

Я былъ потрясенъ всѣмъ случившимся. Я зналъ одно: Терунешь допрашивали, она показала на меня. Не сегодня, завтра, даже, можетъ-быть, сейчасъ придутъ слуги негуса и заберутъ меня для допроса. Положимъ, меня не дастъ въ обиду нашъ посланникъ... Но... но все-таки — бѣжать скорѣе, вернуться къ Анѣ въ Россiю — было лучшимъ исходомъ изъ всей моей исторiи.

Уоркнешь, казалось, догадалась о моемъ душевномъ состоянiи. Она дотронулась до моей руки и тихо сказала:

Сестра моя неправа. Курица любить яйца, а коровье молоко не любитъ — не можетъ абиссинка желать жить въ Россiи. Жаль, что ее заточили, но на все воля Божья и негусова.

Я метался изъ угла въ уголъ, не зная, что предпринять. Въ такомъ положенiи захватилъ меня и разсвѣтъ. Мнѣ все слышались чьи-то шаги, казалось, что вотъ-вотъ въ дверяхъ хижины появится хитрое темное лицо Азача Гезау. Первые лучи солнца показались за горами. Слуги мои просыпались и вели муловъ на водопой. И вдругъ я рѣшилъ.

Чуфа, Лифабечу, Алайу! — крикнулъ я: — вьючьте и кормите муловъ. Мы выступаемъ сейчасъ.

Черезъ четыре часа, подъ отвѣсными лучами солнца, по узкой и пыльной тропинкѣ, спѣшнымъ шагомъ шло пятнадцать муловъ. Человѣкъ двѣнадцать оборванныхъ ашкеровъ, вооруженныхъ берданками, подъ предводительствомъ бѣлаго на каремъ мулѣ, сопровождали ихъ. Караванъ спустился къ Хабанѣ, поднялся на верхъ, миновалъ крутой подъемъ на гору, у подножiя которой росли три громадныя смоковницы, и скрылся за уступомъ горы, направляясь на сѣверо-востокъ.

Это былъ мой караванъ.

XI.

Путь отъ столицы Абиссинiи, Аддисъ-Абебы — до французскаго порта Джибути на Тихомъ океанѣ дѣлится на пять частей. Отъ Аддисъ-Абебы до Бальчи дорога идетъ по высокому плоскогорью, перерѣзанному во многихъ направленiяхъ ручьями и поросшему высокой травой. Многочисленныя абиссинскiя и галласскiя деревни встрѣчаются на пути. По дорогѣ видны жители, идущiе въ Аддисъ-Абебу, или возвращающiеся изъ нея. Такъ тянется путь на протяженiи около 90 верстъ. Затѣмъ — крутой каменистый спускъ внизъ, и на разстоянiи почти трехсотъ верстъ идетъ знойная Данакильская степь. Въ двухъ мѣстахъ она перерѣзана широкими рѣками Кассамомъ и Авашемъ, но зато между этими горными потоками, усмиренными степью, нѣтъ ни ручья, ни лужи. Потомъ идетъ рядъ горныхъ кряжей и долинъ между ними. Звонкiе ручьи устремляются внизъ, въ лощинахъ вѣчно зеленѣютъ болота и дремучiе тропическiе лѣса, съ бездной разнообразныхъ породъ деревьевъ, перевитыхъ лiанами, съ массой птицъ, дикихъ козъ и обезьянъ. На вершинахъ задумчиво шумятъ перистой листвой кипарисы и туйи съ громадными стволами, ниже, тамъ, гдѣ влаги становится больше, растутъ бананы, кокосы, гигантскiя смоковницы и ароматныя нѣжныя мимозы. Тысячи породъ лiанъ, сѣрыхъ мховъ покрываютъ стволы и вѣтви и образуютъ непроходимую завѣсу. Громадные бамбуки вытягиваютъ свои стройные стволы, внизу растутъ папоротники и травы, чудные цвѣты цвѣтутъ здѣсь зиму и лѣто, наполняя влажный воздухъ запахомъ оранжереи.

Потомъ на пути встрѣчается шумный Хараръ, — этотъ Парижъ Африки съ каменными домами и стѣнами, съ самобытной арабско-египетской культурой, съ памятниками глубокой древности. Отъ Харара на 60 верстъ тянутся громадныя каменистыя, поросшiя лѣсомъ, Гильдесскiя горы, прорѣзанныя звонкимъ и порожистымъ ручьемъ Белауа. На краю ихъ — пограничный камышевый городокъ съ населенiемъ изъ сомалей, абиссинцевъ, данакилей и арабовъ — Гильдесса. За Гильдессой на триста верстъ рядъ каменистыхъ горъ, песчаныхъ плоскогорiй, крутыхъ спусковъ и подъемовъ, сухихъ руслъ, широкихъ рѣкъ, поросшихъ колючею мимозой, верблюжьей сѣрой травой, молочаями, уныло торчащими у песчаныхъ береговъ — это Сомалiйская пустыня, арена грабежей и разбоевъ. Она оканчивается у берега моря, и пески ея омыты зелеными волнами Тихаго океана.

На седьмой день пути я со своими слугами и караваномъ углубился въ Данакильскую степь и около полудня расположился бивакомъ на берегу рѣки Аваша. И впередъ и назадъ видна ровная песчаная степь, поросшая травою и на далекомъ горизонтѣ окаймленная синеватыми зубцами горъ. Внезапно эта равнина прорѣзана проваломъ. Необъяснимыя силы природы раздвинули почву, и двѣ, почти отвѣсныя стѣны дали протокъ водамъ. Вода шумитъ и клубится между громадными валунами, пѣнится и вдругъ, успокоившись, вся неровная, покрытая волненiемъ, спускается внизъ. Мимозы развѣсили свои вѣтви между камней, и трава мѣстами пробивается изъ голой скалы. Здѣсь, надъ рѣкою нависъ желѣзный мостъ французской работы. Но имъ мало пользуются. Большинство каравановъ идетъ бродомъ, и только лѣтомъ можно видѣть муловъ, бредущихъ между желѣзныхъ перилъ висячаго моста.

Я выбралъ мѣсто за Авашемъ, подъ тѣнью нѣсколькихъ мимозъ, разбилъ палатку и остановился на ночлегъ. Никогда я не чувствовалъ себя въ Абиссинiи такъ спокойно, какъ эту ночь. Авашъ — это первый серьезный рубежъ, за Авашемъ пойдутъ земли раса Маконена, гдѣ законъ строже, а властитель, жившiй долго въ Италiи, гуманнѣе. Терунешь была забыта.

Теплый день смѣнился прохладной ночью. Гдѣ-то ревелъ оселъ, да шакалы тянули свой неизмѣнный визгливый концертъ. Далеко /с. 938/ на горизонтѣ видно было огненное море: то горѣла степь, подожженная случайно или нарочно.

Я сидѣлъ у палатки, смотрѣлъ какъ весело пылалъ костеръ подъ котелкомъ, въ которомъ кипѣло и шипѣло мясо барана — мой ужинъ. Вдали надъ горами кроткимъ свѣтомъ сiяли семь звѣздъ Большой Медвѣдицы, и надъ ними ярко горѣла Полярная звѣзда. И казалось мнѣ, что я вижу тамъ, прямо надъ этой одинокой звѣздой, городъ, залитый огнями, полный шума экипажей и людской толпы. И вижу я комнаты въ высокомъ домѣ, черный комодъ, накрытый скатертью, зеркало на немъ, шкатулки, круглый столъ и лампу съ гирляндой бумажныхъ цвѣтовъ на колпакѣ, и альбомъ съ оторванной мѣдной застежкой, и кипу газетъ, и русую головку Ани, склонившуюся надъ книгой. И книга объ Абиссинiи, и мысли обо мнѣ! И вспоминалось мнѣ стихотворенiе, давно, давно гдѣ-то слышанное:

...Что-то въ уютномъ твоемъ уголкѣ?
Слышенъ ли смѣхъ, догораютъ ли свѣчи?..

Нигдѣ, нигдѣ такъ не любишь, такъ не цѣнишь стихи, какъ въ пустынѣ, когда сидишь одинъ съ глазу на глазъ съ Богомъ, и сердце открыто, и сердце рвется, и любишь, и стремишься въ безконечную даль, къ любимому человѣку...

Я поужиналъ, осмотрѣлъ костры, разставилъ часовыхъ и заснулъ такъ спокойно, такъ хорошо, какъ давно не спалъ.

Я проснулся довольно поздно. Солнце уже встало, слуги возились съ вьюками, мой мулъ былъ осѣдланъ. Въ ожиданiи я отошелъ отъ бивака и залюбовался бѣшенымъ Авашемъ, далью золотистой степи за нимъ и фiолетовыми горами на горизонтѣ.

И вдругъ я увидѣлъ какой-то бѣлый предметъ, быстро подвигавшiйся по дорогѣ.

«Курьеръ!.. — мелькнуло у меня въ головѣ. — Погоня за мной». Но ни курьеръ, ни погоня не могли состоять изъ одного человѣка. И я сталъ вглядываться, спустился къ мосту, пошелъ навстрѣчу...

Длинная одежда била по ногамъ и развѣвалась на бѣгу — это была женщина...

Это была Терунешь!..

Въ трехстахъ верстахъ отъ Аддисъ-Абебы, за Авашемъ, за степью, она нагнала меня. Грязная, запыленная, промокшая отъ пота рубашка была порвана, исхудалое лицо постарѣло на много лѣтъ. Одни глаза горѣли дикимъ блескомъ. Въ курчавой головѣ застряли колючки мимозы, и пыль припудрила темные кудри. Ноги и руки были темны отъ ссадинъ и ранъ, отъ ужасныхъ кровоподтековъ.

Iоханнесъ!.. Iоханнесъ!! — внѣ себя отъ радости, съ мольбою въ голосѣ воскликнула она и кинулась на мосту къ моимъ ногамъ. — Слава пресвятой Марiи и Георгису, покровителю храбрыхъ — я догнала тебя!..

Я гордо скрестилъ руки. О! если бы въ эту минуту я понялъ, что въ этомъ маленькомъ темномъ тѣлѣ есть душа, и что въ эту минуту эта душа полна смятенья и тревоги, — быть-можетъ, я былъ бы мягче. Но гордый европеецъ смотрѣлъ на нее, какъ на не нужную женщину, которая мѣшаетъ, какъ на нелюбимую собаку, которую можно отпихнуть ногою — и я повысилъ голосъ, и осудилъ эту несчастную, колѣнопреклоненную женщину.

Терунешь! — сказалъ я. — Какъ смѣла ты бѣжать изъ темницы и нарушить волю негуса?.. Ты знаешь, что тебѣ за это будетъ?!

О, господинъ... — тихо простонала она и протянула съ мольбой ко мнѣ руки...

Стоитъ мнѣ послать тебя съ однимъ изъ слугъ моихъ къ Ато Павлосу въ Тадеча-Мелькá, и тебя казнятъ!

Гета! Ты не сдѣлаешь этого! — кротко сказала она. — Гета, во имя нашей любви... Благородный Гета, ты возьмешь меня съ собою!

Я!?.. Возьму тебя!.. Мало заботъ у меня.

Я буду работать для тебя. Я буду твоимъ ашкеромъ, но ашкерамъ ты платишь жалованье, мнѣ же ты будешь лишь позволять смотрѣть на себя.

А дальше!?. Да ты знаешь ли, что твой переѣздъ стóить дороже, чѣмъ вся-то ты стоишь!..

О-о! — простонала Терунешь и закрыла лицо, какъ бы защищаясь отъ дальнѣйшихъ ругательствъ.

Да! Я не пошлю тебя къ Ато Павлосу, потому что у меня нѣтъ лишнихъ ашкеровъ.

Гета!.. У тебя есть женщина, которую ты любишь! О, гета! во имя ея, не говори такъ... Мнѣ больно это слышать отъ тебя.

Ты!?.. Ты смѣешь!!..

О, гета! Прости меня! — и она поползла ко мнѣ на колѣняхъ и хотѣла охватить ихъ руками, но я оттолкнулъ ее и пошелъ съ моста...

Гета! — раздался ея душу раздирающiй крикъ. — Гета, прости меня!!..

Я не оглядывался.

Гета! — донеслось издали.

Я садился на мула. Мнѣ надоѣла эта комедiя.

И вдругъ какой-то всплескъ и необычный стукъ долетѣлъ до моего слуха. Я оглянулся теперь — мостъ былъ пустъ. Я ударилъ плетью по мулу и понесся къ берегу: роковое предчувствiе какого-то громаднаго, непоправимаго несчастiя закралось въ мою душу.

Внизу, между скалъ, въ мутныхъ волнахъ Аваша, трепалось о подводные камни мертвое тѣло Терунешь...

XII.

Прошло полтора мѣсяца. Въ ясный и теплый декабрьскiй день пароходъ «Царь», плавно разсѣкая винтомъ темныя воды Чернаго моря, приближался къ Одесскому молу. Всѣ пассажиры столпились наверху у капитанской рубки и внимательно смотрѣли на открывавшуюся панораму берега. У кого былъ бинокль, смотрѣли въ бинокль, другiе довольствовались кулакомъ. И яснѣе, и яснѣе становилась линiя свѣтлыхъ домовъ по берегу моря, темные кусты сада на скатѣ, мѣстами еще золотые, отъ осенней листвы.

Навстрѣчу неслись лодки и лодочки, съ болѣе нетерпѣливыми родственниками. Среди нихъ, въ пузатой шлюпкѣ, управляемой сухопарымъ грекомъ въ чалмѣ и страннаго фасона пиджакѣ, сидѣла молодая дама.

Но, Боже мой! Неужели эта красивая дама, моя жена, моя Аня?..

Она меня тоже не узнала.

Когда, наконецъ, пароходъ ошвартовался у мола, и изъ шлюпокъ съ одной стороны, съ пристани — съ другой, полѣзли люди, я подошелъ къ ней.

Она смотрѣла на меня и колебалась.

Аня! — тихо сказалъ я.

Ты, Ванюша! — воскликнула она и, обливаясь слезами радости и счастiя, кинулась мнѣ на шею...

Я не плакалъ... Я не смѣялся... Въ моемъ мозгу на секунду встало сѣрое лицо Терунешь съ пробитымъ черепомъ и страшными вывороченными глазами. И минута счастья была отравлена.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И она, эта маленькая абиссинка отравляла мнѣ такъ потомъ всякую минуту радости, восторга, увлеченiя... И я все помнилъ это жаркое утро, волны Аваша и среди камней тѣло маленькой женщины, которая любила и умерла любя... И я думалъ про Аню...

Нѣтъ я ничего не думалъ!!.. Но мнѣ становилось горько, пошлыя готовыя фразы: «не я, такъ другой» — «сама виновата» — не успокаивали меня... И это напоминанiе объ ея смерти, было, казалось местью несчастной Терунешь!

Примѣчанія:
[1] Прибавленіе слова «ато» къ имени равносильно французскому «de», или нѣмецкому «von».
[2] Шама — большой полотняный четыреугольный плащъ —главная одежда абиссинца.
[3] Гебcъ — родъ ячменя, замѣняющій въ Абиссиніи овесъ.
[4] Тэчь — абиссинскій хмельной напитокъ, приготовляемый изъ меда, съ примѣсью листьевъ растенія геша, подобнаго нашему хмелю по свойствамъ.
[5] Гомба — глиняный кувшинъ, имѣющіи шарообразную форму и длинное горлышко.
[6] Альга — постель, образованная изъ деревянной рамы на ножкахъ, обтянутой ремнями и накрытой коврами.
[7] «Али» — бранная кличка въ Абиссинiи.
[8] Терунешь — въ переводѣ значить «чистенькая» — обыкновенное женское имя.
[9] Гета — господинъ. Ойя гутъ — восклицанiе, въ родѣ, нашего: «скажите, пожалуйста!».
[10] Monsieur Ильгъ, швейцарецъ, двадцать съ лишнимъ лѣтъ живущiй въ Абиссинiи — первый министръ Менелика.
[11] Мынну — что такое?
[12] Абьетъ — жалоба.
[13] Забанья — часовой.
[14] Точная абиссинская пѣсня. Переводъ ея:

Любитъ курица яйца,
А коровье молоко не любитъ.
Возьми меня въ Россiю,
Въ свой заморскiй домъ.

[15] Уоркнешь значитъ: золотая.

Источникъ: П. Н. Красновъ. Разсказъ «Любовь абиссинки» (окончаніе). // «НИВА». Иллюстрированный журналъ литературы, политики и современной жизни. № 47 (Выданъ 18 ноября 1900 г.). — СПб.: Издатель А. Ф. Марксъ, 1900. — C. 931-932, 934-935, 938.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.