Церковный календарь
Новости


2017-07-24 / russportal
Cвт. Іоаннъ Шанхайскій. Слово при открытіи общества "Правосл. Дѣло" (1994)
2017-07-24 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Догматика о. Архимандрита Іустина (Поповича) (1964)
2017-07-23 / russportal
Свщмч. Кипріанъ Карѳагенскій. Письмо (48-е), увѣщаніе къ мученичеству (1879)
2017-07-23 / russportal
Свщмч. Кипріанъ Карѳагенскій. Письмо (47-е), противъ еретиковъ (1879)
2017-07-23 / russportal
Слова преп. Симеона Новаго Богослова. Слово 28-е (1882)
2017-07-23 / russportal
Слова преп. Симеона Новаго Богослова. Слово 27-е (1882)
2017-07-22 / russportal
А. И. Купринъ. «Разсказы для дѣтей». Фіалки (1921)
2017-07-22 / russportal
А. И. Купринъ. «Разсказы для дѣтей». Скворцы (1921)
2017-07-22 / russportal
А. С. Пушкинъ. "Повѣсти Бѣлкина". Барышня-крестьянка (1921)
2017-07-22 / russportal
А. С. Пушкинъ. "Повѣсти Бѣлкина". Станціонный смотритель (1921)
2017-07-22 / russportal
Преп. Епифаній Премудрый. Житіе преп. Сергія Радонежскаго. Глава 5-я (1903)
2017-07-22 / russportal
Преп. Епифаній Премудрый. Житіе преп. Сергія Радонежскаго. Глава 4-я (1903)
2017-07-21 / russportal
Повѣсть о явленіи образа Пресв. Богородицы въ Казани, и о чудесахъ, бывшихъ отъ него (1912)
2017-07-21 / russportal
"Проповѣдн. хрестоматія". Поученіе въ день Казанской иконы Божіей Матери (1965)
2017-07-20 / russportal
"Русскія дѣтскія сказки". Василиса Прекрасная (1921)
2017-07-20 / russportal
"Русскія дѣтскія сказки". Морозко (1921)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - вторникъ, 25 iюля 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 4.
Русская литература

Ген. П. Н. Красновъ († 1947 г.)

Петръ Николаевичъ Красновъ (1869-1947), генералъ-отъ-кавалеріи, атаманъ Всевеликаго Войска Донского, воен. и полит. дѣятель, изв. русскій и казачій писатель и публицистъ («русскій Киплингъ»). Родился 10 (23) сентября 1869 г. въ Петербургѣ въ семьѣ ген.-лейт. Н. И. Краснова. Въ 1889 г. окончилъ Павловское Воен. Уч-ще. Въ 1890 г. зачисленъ въ Л.-Гв. Атаманскій Полкъ. Въ 1897-1898 г.г. проходилъ службу при русской дипломат. миссіи въ Эѳіопіи. Во время Русско-японской войны участв. въ боевыхъ дѣйствіяхъ въ сост. казачьихъ частей. Полковникъ (1910). Командиръ 10-го Донского казачьяго полка (1913), во главѣ котораго вступилъ въ 1-ю міровую войну. Въ 1914 г. за боевыя отличія произведенъ въ ген.-маіоры, въ 1917 г. — въ ген.-лейтенанты. Въ маѣ 1918 г. избранъ атаманомъ Всевел. войска Донского. Создалъ Донскую армію, которая въ сер. августа очистила большую часть Области войска Донского отъ большевиковъ. Изъ-за разногласій съ командованіемъ Добровольч. арміей въ февралѣ 1919 г. вынужденъ былъ подать въ отставку. 9 сентября зачисленъ въ списки Сѣв.-Западной арміи ген. Н. Н. Юденича. Вмѣстѣ съ А. И. Купринымъ издавалъ газету «Приневскій край». Въ эмиграціи жилъ въ Германіи, затѣмъ во Франціи и снова въ Германіи. Сотрудничалъ съ РОВС. Будучи убѣжд. противникомъ Совѣтской власти, привѣтствовалъ нападеніе Германіи на СССР, видя въ этомъ единственную возможность освободить Россію отъ большевизма. Въ 1944 г. назначенъ начальникомъ Гл. упр. казачьихъ войскъ при Мин-вѣ вост. территорій, руководилъ формиров. Казачьяго отд. корпуса («Казачьяго стана»), сначала въ Бѣлоруссіи, затѣмъ въ Сѣв. Италіи. Въ маѣ 1945 г. сдался въ плѣнъ англичанамъ и былъ ими выданъ совѣтской воен. администраціи. Вмѣстѣ съ рядомъ др. казачьихъ атамановъ убитъ въ Лефортовской тюрьмѣ 3 (16) января 1947 г. — Помимо боевой славы П. Н. Красновъ извѣстенъ, какъ боевой писатель, сотрудникъ воен. изданій и составитель воен. очерковъ, памятокъ и руководствъ. Въ 1921-1943 г.г. онъ опубликовалъ 41 книгу: однотомные и многотомные романы, 4-е сборника разсказовъ и 2-а тома воспоминаній. Его истор. романы и повѣсти создали ему славу изв. писателя и были переведены на 17 языковъ.

Сочиненія Генерала П. Н. Краснова

П. Н. Красновъ († 1947 г.)
«ВАГРАМЪ». ОЧЕРКИ И РАЗСКАЗЫ ИЗЪ ВОЕННОЙ ЖИЗНИ.
Изданіе 2-е. СПб., 1909.

СОФОЧКА.
(Записки юнкера).

I.

Какъ все мнѣ кажется здѣсь страннымъ послѣ дома. Постели въ нашей спальной, или, какъ здѣсь называютъ, «ротномъ помѣщеніи» аккуратно застланы, надъ каждой билетикъ съ номеромъ и фамиліей, впрочемъ надъ нашими нѣтъ таковыхъ, не успѣли сдѣлать. Юнкера старшаго курса еще не съѣхались. Они всѣ вернутся сегодня къ одиннадцати часамъ. Два, три бездомныхъ, никуда не уѣзжавшихъ, скучно бродятъ по залѣ, знакомятся, разыскиваютъ корпусныхъ товарищей. Я одинъ поступилъ изъ дома и на меня косятся. Пока мнѣ не скучно. Свобода полная — офицеровъ не видать никого, я брожу по громадному зданію и осматриваю обстановку. Меня вѣроятно зачислятъ въ первую роту, куда берутъ самыхъ высокихъ, я и теперь помѣщенъ тамъ вмѣстѣ съ кадетами петербургскихъ корпусовъ. Они держатъ себя какъ дома. Иные читаютъ, ѣдятъ пирожки, не обращая ни на кого вниманія, поютъ, борются. Счастливые! Имъ эта обстановка привычна, ихъ не гнетутъ голыя стѣны, сѣрыя одѣяла, вся эта скучная казенщина... Но пока все-таки ничего. Въ ротномъ помѣщеніи /с. 28/ даже весело. Всѣ окна во дворъ открыты. Дворъ громадный, весь усыпанъ пескомъ и чистъ необычайно. За дворомъ тянутся безконечные огороды, далѣе видны большія деревья какого-то изъ острововъ и, затѣмъ, чуть блеститъ море.

Море! Какъ я мечталъ въ своей степной глуши увидать море. Сколько самыхъ необычайныхъ приключеній, сколько поэтическихъ грезъ мнѣ сулило оно! И вотъ это море недалеко отъ меня — версты четыре, не больше, насъ раздѣляютъ... Мнѣ чудится, что съ этимъ теплымъ вѣтеркомъ до меня доносятся морскія испаренія, мнѣ слышится говоръ волнъ... Я оглядываюсь, красное солнце положило четыреугольники оконъ на чистыя, бѣлыя стѣны, вдали оно загорѣлось искрой на лезвеѣ штыка у пирамиды... Я не на морѣ, я въ военномъ училищѣ, гдѣ мнѣ придется прожить цѣлыхъ два года... Я оглянулъ свою казенную, грубаго холста, не по мнѣ сшитую рубашку, красный шерстяной кушакъ, и мнѣ стало почему-то жутко... Ко мнѣ подошелъ юнкеръ; въ высокихъ сапогахъ, въ старой, мѣстами заплатанной курткѣ, онъ производилъ впечатлѣніе солдата. Онъ оглядѣлъ меня, какъ будто я былъ диковинный звѣрь, и спросиль:

Вы съ воли?

Я сначала не понялъ. Онъ улыбнулся: — «То-есть вы не изъ корпуса? хотѣлъ я спросить». — Я смѣшался — мнѣ вдругъ, не знаю почему, стало совѣстно сказать, что я воспитывался дома, что я ничего не знаю — и я густо покраснѣлъ. Я преодолѣлъ однако свой стыдъ и сказалъ, что я /с. 29/ воспитывался дома у родителей. «Вы откуда-же?»— Я откровенно отвѣтилъ.

Потомъ онъ спросилъ мою фамилію и назвался самъ — «Краснянскій». Слово за слово мы разговорились. Я высказалъ ему свои впечатлѣнія объ училищѣ, сказалъ, что оно не такъ ужъ страшно, какъ про то говорили. Никто не подтягиваетъ, начальства не видно.

Погодите, — отвѣтилъ мнѣ Краснянскій, — Софочка пріѣдетъ — совсѣмъ другіе порядки заведутся.

Кто это Софочка? — спросилъ я.

Это мы фельдфебеля своего нарочно такъ дразнимъ.

Онъ мнѣ разсказывалъ о жизни въ училищѣ, давалъ совѣты, дѣлалъ краткія характеристики офицеровъ. Въ заключеніе онъ посовѣтовалъ мнѣ перемѣнить мѣсто и лечь рядомъ съ нимъ.

Завтра, — сказалъ онъ, — ужъ совсѣмъ другое будетъ. Надо, чтобы вамъ все показали.

Въ это время вдали забилъ барабанъ. Я вздрогнулъ. Краснянскій засмѣялся.

Что, не привыкли еще? Ну, пойдемте строиться на молитву.

Въ ротѣ безначаліе было полное. Кадеты съ шумомъ стали въ два ряда, т.-е. шеренги, пропѣли «Отче нашъ» и «Спаси Господи» и разошлись.

Я умаялся за день. Ночь на желѣзной дорогѣ, новизна впечатлѣній, эти странные порядки, наконецъ, одежда, къ которой я не привыкъ, люди, окружавшіе меня — все кружило мнѣ голову и я поспѣшилъ лечь.

/с. 30/ Постель была жесткая, и я не могъ заснуть. Все время раздавался топотъ ногъ мимо меня — возвращались юнкера старшаго курса. Наконецъ, я заснулъ.

Сухой трескъ барабана, какъ мнѣ показалось, надъ самымъ ухомъ, разбудилъ меня.

Кругомъ оживленіе было полное. Дежурный юнкеръ въ шинели, со штыкомъ ходилъ взадъ и впередъ по залѣ и кричалъ «вставать, первая рота!.. первая рота, вставать!»... Всюду рядомъ, спереди, сзади видны были бѣлыя фигуры сидѣвшихъ въ одномъ бѣльѣ юнкеровъ, спѣшно одѣвавшихся. Я хотѣлъ было по домашней привычкѣ поваляться, но Краснянскій остановилъ меня.

Что вы дѣлаете — того и гляди, войдетъ дежурный офицеръ, увидитъ, что вы лежите, и васъ вздуютъ безъ отпуска.

Напоминаніе объ отпускѣ, о томъ, что я могу увидѣть Лидію, а можетъ быть и маму, заставило меня встряхнуться и начать одѣваться.

Ну, а теперь, — сказалъ мой менторъ, — идите скорѣе чистить сапоги и умываться, а то ни въ чистилкѣ, ни въ умывальной не достанемъ мѣста.

Чистить сапоги? — спросилъ я, — да они чистые.

Краснянскій засмѣялся.

Они должны быть какъ зеркало, — сказалъ онъ и повлекъ меня въ чистильную.

Маленькая комната съ некрашенымъ поломъ была полна народу. Вдоль нея стояли простыя черныя скамьи, подонники съ ваксой и сапожныя щетки. Юнкера и кадеты съ шутками и смѣхомъ, /с. 31/ поставивъ одну ногу на скамью, проворно обчищали сапоги — и дѣйствительно они у нихъ блестѣли, какъ зеркало. Я выжидалъ, не зная, за что взяться. Краснянскій передалъ мнѣ щетку, откуда-то имъ добытую, и я, стараясь подражать, началъ чистить сапоги.

Сначала дѣло у меня не клеилось. Щетка вываливалась изъ рукъ, вакса ложилась мутными слоями.

Вы не такъ! — сказалъ мнѣ мой сосѣдъ, видя мои мученья. — Трите сильнѣе, а ваксы берите меньше — вотъ такъ, хорошо.

Рота уже строилась, когда я умытый и одѣтый вышелъ въ помѣщеніе. Краснянскій ожидалъ меня. Онъ взялъ меня за рукавъ и поставилъ подлѣ себя.

Когда всѣ встали, къ ротѣ подошелъ юнкеръ съ бѣлыми нашивками на погонахъ. Это и былъ «Софочка», а оффиціально «исправляющій должность фельдфебеля господинъ портупей-юнкеръ Николай Петровичъ Земсковъ») какъ объяснилъ мнѣ скороговоркой Краснянскій.

Софочка очень строенъ. Онъ по происхожденію казакъ. Родни у него нѣтъ. На первый взглядъ онъ мнѣ показался красивымъ. Онъ носилъ волосы длиннѣе, чѣмъ у другихъ юнкеровъ, причесывался съ проборомъ. Лицо его, не смотря на загаръ, было блѣдно, брови были сдвинуты, черты правильныя и во всемъ замѣчалось что-то строгое, сдержанное. Подойдя къ ротѣ, онъ крикнулъ «смирно!». Далеко, «на лѣвомъ флангѣ» шептались двое изъ кадетъ. Софочка /с. 32/ поднялъ голову и посмотрѣлъ сурово въ ихъ сторону. Лицо его вдругъ вспыхнуло.

Господа, — громко сказалъ онъ, — попрошу, чтобы послѣ команды «смирно» не было никакого разговора!

Тишина сдѣлалась полная. Фельдфебель развернулъ литографированный листокъ и началъ читать: «Приказъ по... военному училищу. Дежурный по училищу штабсъ-капитанъ Утѣшевъ, въ помощь ему поручикъ Чихачовъ. По ротѣ — юнкеръ Краснянскій, дневальные Косовъ и Ломтевъ. Завтра дежурный юнкеръ Михайловъ — дневальные Мѣшковъ и Никифоровъ. Ррота на-лѣ-ѣ-во! Пѣть молитву». Теперь пѣніе было совсѣмъ другое — старшій классъ густыми голосами покрывалъ неумѣлое пѣніе кадетъ — и «Отче нашъ» пропѣли весьма торжественно. Послѣ свели въ столовую пить чай. Софочка шелъ съ боку и внимательно смотрѣлъ, чтобы шли въ ногу и не разговаривали. Мнѣ онъ начиналъ не нравиться, но возненавидѣлъ я его собственно послѣ второй ночи подъ кровлей училища.

День прошелъ въ суетѣ. Ранжировали по ротамъ, выдавали мундиры, высокіе сапоги, рабочія куртки съ погонами, или — какъ здѣсь называютъ — бушлаты, щетки, мыло и разную мелочь. Я увидѣлъ тутъ, что заботы моей мамы были совершенно лишнія. Мнѣ дали все, что нужно, чтобы держать себя и свое платье въ порядкѣ и чистотѣ. Я познакомился еще съ нѣсколькими юнкерами. Всѣ они, узнавъ, что я изъ дома, ужасно интересовались мной, называли меня «вольнымъ», говорили, что мнѣ будетъ трудно. Къ вечеру я /с. 33/ опять усталъ, но когда легъ, то долго не могъ заснуть. Рота копошилась и шумѣла. Въ умывальной лили воду, въ корридорѣ, на гимнастикѣ прыгали и кричали. На сосѣдней кровати одинъ юнкеръ разсказывалъ другому свои похожденія въ отпуску. Наконецъ, все угомонилось. Мѣрный и разнообразный храпъ носился въ воздухѣ. Всюду одинаковыя завернутыя въ сѣрыя одѣяла фигуры, всюду аккуратно сложенное на табуретѣ платье, сапоги, поставленные съ лѣвой стороны. Краснянскій въ шинели и при штыкѣ сидитъ въ сосѣдней комнатѣ за столомъ и читаетъ книгу. Я думаю о томъ, что теперь дѣлается дома. Мама должно быть собирается, чтобы отвезти Олю въ институтъ, съ ними поѣдетъ и Лидія. Я стараюсь припомнить Лидію, и вдругъ сразу вижу передъ собою ея тоненькую стройную талію, ея кроткіе глаза, и вся она встаетъ, какъ живая... мнѣ чудится, что я вижу ея улыбку... Я шепчу: «Лидочка,» и засыпаю...

Я не знаю, долго-ли я спалъ, но я былъ разбуженъ грубымъ прикосновеніемъ къ моему плечу. Я открылъ глаза. Въ ротѣ былъ полумракъ, и тишина, очевидно, еще рано было вставать. Надо мной стоялъ Софочка — онъ трясъ меня за плечо, сзади, шагахъ въ двухъ, съ холоднымъ, безстрастнымъ лицомъ стоялъ дежурный. Увидавъ его, я недовольно отвернулся и хотѣлъ заснуть.

Потрудитесь встать и уложить нижнее платье по формѣ! — рѣзко сказалъ мнѣ фельдфебель.

/с. 34/ — Вѣдь сложено, — отвѣчалъ я, — что вамъ еще надо, отстаньте!

Вы проснитесь! — строго замѣтилъ Софочка. —и посмотрите, съ кѣмъ вы говорите. Передъ вами фельдфебель!

Я хотѣлъ еще что-то отвѣтить, но Краснянскій знаками показывалъ мнѣ, чтобы я молчалъ и слушался.

Я нехотя поднялся и сталъ укладывать платье, а Софочка съ дежурнымъ продолжалъ свой обходъ. Я уже не могъ заснуть. Слезы душили меня. Какой-то мальчишка, глупый, бахвалится надо мною, издѣвается. Дома развѣ было бы такъ! Кто бы посмѣлъ дома войти ко мнѣ въ комнату, когда я сплю. Да, мама иногда заходила, чтобы перекрестить меня и тихо сказать: — «спи, мой мальчикъ!» Завернувшись съ головой въ одѣяло, я плакалъ, какъ ребенокъ. И долго не могъ я успокоиться, проводя параллель между тихой безмятежной жизнью дома и этимъ существованіемъ, полнымъ обидъ и оскорбленій въ училищѣ. Подъ утро я забылся и сейчасъ же былъ разбуженъ перебивающими, надоѣдливыми звуками пѣхотнаго рожка. Надо было вставать. Голова болѣла послѣ слезъ и безъ сна проведенной ночи. Я не успѣлъ почистить ни сапогъ, ни пуговицъ, когда пошли строиться. Софочка, скользя холоднымъ взглядомъ по безмолвно вытянувшимся юнкерамъ, проходилъ вдоль шеренгъ. Мнѣ все въ немъ было противно. Дойдя до меня, онъ остановился: «Сапоги и пуговицы» — сказалъ онъ и пошелъ далѣе... Я ненавидѣлъ его...

Нарочно не въ ногу пошелъ я по корридору /с. 35/ въ столовую къ чаю. Софочка опять догналъ меня и, взявъ за рукавъ, сказалъ:

Я вамъ посовѣтую, Яковлевъ, идти въ ногу, и вообще болѣе обращать вниманія на замѣчанія начальства, a послѣ чаю потрудитесь почистить сапоги и пуговицы, и явиться мнѣ, прежде чѣмъ идти на лекціи.

Я вспыхнулъ, но промолчалъ.

Отъ чая, въ роту возвращались внѣ строя, кто какъ хотѣлъ. Меня догналъ Краснянскій и мы разговорились.

Что, Софочка къ вамъ уже началъ привязываться? — спросилъ онъ меня.

Я разсказалъ ему все, что было, и сказалъ, что думаю не являться.

Нѣтъ, явитесь, непремѣнно явитесь, и хорошенько все почистите, уговаривалъ меня Краснянскій, а то Софочка васъ со свѣту сживетъ. Вы его мало знаете — онъ у насъ формалистъ... Ничего съ нимъ не подѣлаешь!

Софочка холодно поглядѣлъ на меня, когда я, блестя пуговицами и сверкая сапогами, подошелъ къ нему.

Чтобъ этого больше не было! — строго сказалъ онъ.

Хорошо, Земсковъ, — кротко отвѣтилъ я.

Софочка вспыхнулъ.

Вы, Яковлевъ, меня такъ потрудитесь не называть. Я вамъ не Земсковъ, а господинъ фельдфебель, или Николай Петровичъ, а слова «хорошо» въ военномъ лексиконѣ нѣтъ. Вы должны отвѣчать: слуша-юсь, господинъ фельдфебель. Поняли?

Я молча повернулся и пошелъ. Ну, развѣ не /с. 36/ мелочной человѣкъ! И что это такое: «слуша-юсь, господинъ фельдфебель!» Мама, мама, знала бы ты, какъ тиранятъ твоего Николиньку! Нѣтъ, я не останусь больше въ училищѣ ни за что на свѣтѣ. Въ первый-же отпускъ я все скажу мамѣ, а если мама не пріѣдетъ, то тетѣ, и лучше я уйду вольноопредѣляющимся въ полкъ, чѣмъ буду здѣсь сносить замѣчанія всякаго выскочки!

Я не слыхалъ ни одной лекціи, мнѣ не до того было! Въ двѣнадцать часовъ строились на завтракъ. Фельдфебель быстро разсчитывалъ по 10 рядовъ на столъ. Первый столъ кончался на мнѣ. Отдѣляя рукой нашу партію, онъ ладонью довольно больно ударилъ по моему локтю и пошелъ дальше... Мнѣ почему-то показалось, что это было сдѣлано нарочно. Глаза мои наполнились слезами, я еле-еле удержался, чтобы не расплакаться, и окончательно укрѣпился въ намѣреніи своемъ бросить училище.

За завтракомъ служитель передалъ мнѣ на тарелкѣ большую румяную плюшку: — отъ Краснянскаго, — сказалъ онъ. Краснянскій съ третьяго стола кивалъ мнѣ головой. Его толстое лицо расплылось въ широкую улыбку, все въ немъ дышало бойкимъ, здоровымъ весельемъ, и бушлатъ съ красными погонами такъ ловко сидѣлъ на немъ, словно онъ родился юнкеромъ.

Мнѣ стало почему-то хорошо, свѣтло на сердцѣ. Я почувствовалъ, что меня здѣсь любятъ, что есть человѣкъ, съ которымъ можно поговорить, посовѣтоваться... Приливъ чувства охватилъ меня, я съ особеннымъ удовольствіемъ сталъ ѣсть плюшку, не обращая ни на кого вниманія, /с. 37/ и, проходя мимо фельдфебеля, махалъ руками и разговаривалъ. Софочка не удостоилъ меня даже взгляда, и мой маневръ вышелъ въ пустую. Краснянскій заставилъ меня задуматься... Зачѣмъ, за что, онъ прислалъ мнѣ плюшку!?..

/с. 38/

II.

Наконецъ-то наступила суббота. Я проснулся очень рано, задолго до барабана. Блѣдное туманное утро смотрѣло въ окна. Вся рота спала. Дневальный юнкеръ, сидя у камина съ книгой, дремалъ. Сладкое волненіе охватило всего меня; такое волненіе, помню, испытывалъ я только въ дѣтствѣ, въ день своихъ именинъ, или рожденія, также на Рождество, на Пасху. Какъ сейчасъ помню — проснешься рано, рано, до солнца и съ нетерпѣніемъ ожидаешь, когда въ домѣ всѣ встанутъ, когда-то придетъ ко мнѣ мама будить меня, поздравитъ, принесетъ подарки... Такъ и теперь: проснувшись часа за два до барабана, я съ тоскою ожидалъ его, приглядываясь къ незнакомой еще мнѣ утренней жизни въ училищѣ. Пришли служителя въ бѣлыхъ рубахахъ, забрали платье и сапоги у фельдфебеля, у кое-кого изъ взводныхъ и отдѣленныхъ и у нѣкоторыхъ юнкеровъ и унесли чистить. Дневальный вскочилъ и испуганно оглянулся, не видалъ-ли кто, что онъ спалъ, потомъ, потянувшись и широко зѣвнувъ, пошелъ, тяжело стуча сапогами, по ротѣ; поправилъ на одномъ изъ юнкеровъ слѣзшее одѣяло, посмотрѣлъ на часы и ушелъ въ умывальную. Время /с. 39/ тянулось медленно, a волненіе мое усиливалось. Что значить для человѣка свобода! Я никогда не подозрѣвалъ. Что-жъ, чѣмъ худо въ училищѣ? обѣдъ хорошій, обращеніе, если-бы не Софочка, тоже ничего себѣ, a отсутствіе свободы дѣлаетъ то, что живешь отпусками, и что воскресенье, проходившее такъ незамѣтно, теперь стало однимъ изъ самыхъ радостныхъ дней.

Вдали по корридору раздались шаги. Я чутьемъ догадался, что это шелъ барабанщикъ. И вдругъ страшно громко, рѣзко, среди этой тишины раздались трескучіе звуки. Кое-кто поднялся съ постели и не спѣша стали одеваться, — это по большей части были юнкера младшаго класса, ждавшіе отпуска такъ-же страстно, какъ я.

Дежурный съ толстой книгой въ переплетѣ ходилъ взадъ и впередъ по ротѣ и протяжно кричалъ: — «желающіе въ отпускъ». Кругомъ него толпились юнкера. Онъ записывалъ фамиліи и адреса, и къ кому идетъ юнкеръ. Я записался къ тетѣ Зинѣ. Тамъ навѣрное, думалъ я, увижу сегодня и маму и Лидію. Я разсчитывалъ: онѣ сегодня рано утромъ пріѣдутъ, насъ отпустятъ часа въ три, и я подоспѣю прямо къ обѣду. Чтеніе приказа, чай, лекціи прошли въ мечтахъ. Механика, скучная и тоскливая, не произвела на меня никакого впечатлѣнія. Напрасно по химіи нашъ молодой профессоръ жегъ въ кислородѣ сѣру и солому, большинство, также какъ и я, сидѣло на скамьяхъ и тупо смотрѣло на опыты, мечтая о томъ, что можно сдѣлать въ отпуску.

Но всему бываетъ конецъ. Три часа лекцій /с. 40/ прошли. Я отъ завтрака поднимался въ роту, когда меня остановилъ Краснянскій.

Вы записывались въ отпускъ? — спросилъ онъ меня.

Да, записался, — отвѣтилъ я.

Пойдемте, посмотримъ, не вычеркнули-ли васъ.

Мысль о томъ, что меня могутъ вычеркнуть изъ списка и не пустить въ отпускъ, заставила болѣзненно сжаться мое сердце.

Кто же вычеркнетъ? — не своимъ голосомъ спросилъ я; — вопросъ объ отпускѣ, связанный съ тѣмъ, увижу я Лидію, или нѣтъ, былъ для меня вопросомъ жизни, или смерти.

Кто?! — Софочка, онъ первый смотритъ книгу, потомъ вашъ взводный Тимофѣевъ, наконецъ, ротный — капитанъ Ѳоминъ. Здѣсь въ отпускъ не очень-то любятъ пускать.

Я почти бѣжалъ въ роту. Тамъ уже была маленькая группа юнкеровъ, столпившихся надъ отпускной книгой. Я черезъ плечи сталъ разглядывать — вотъ № 77, Яковлевъ — къ теткѣ г-жѣ... Дальше я не могъ смотрѣть, слезы противъ воли выступили на глаза — я былъ зачеркнутъ толстой чернильной линіей. И главное, одинъ только я — всѣ остальные прошли... Краснянскій замѣтилъ мое горе.

Васъ вычеркнулъ командиръ роты, онъ всегда такъ черно вымарываетъ фамиліи изъ списка.

Но развѣ это было мнѣ утѣшеніе!

Однако предаваться горю было некогда. Де/с. 41/журный уже энергично побуждалъ юнкеровъ одѣвать рубахи и строиться на гимнастику.

Гимнастическій залъ помѣщался черезъ улицу. Когда мы рядами (я помню, какъ смѣялись надо мною юнкера, когда я сказалъ, что мы ходимъ «парами») вышли на улицу и я почувствовалъ этотъ сырой сентябрскій воздухъ туманнаго дня — мнѣ такъ захотѣлось гулять и гулять безъ конца... Но мы только молча перешли на другую сторону, поднялись въ зало и выстроились...

Нами завѣдывалъ исправляющій должность старшаго портупей-юнкера, юнкеръ Вальтеръ, Александръ Ѳедоровичъ; въ помощь ему ходили юнкера Штернъ и Парковъ. Вальтера мы страшно боялись. Онъ много кричалъ на насъ, и грозился строго взыскивать; онъ нерѣдко цѣлыми часами разговаривалъ съ нашимъ взводнымъ офицеромъ, вспыльчивымъ поручикомъ Тимофѣевымъ, былъ друженъ съ фельдфебелемъ и они къ великому нашему удовольствію называли другъ друга по имени и отчеству, и превосходно ломали дисциплинарную комедію.

Вальтеръ былъ средняго роста, вздернутый носикъ его торчалъ кверху, все лицо его было собрано въ кулачокъ; старшій курсъ называлъ его мопсомъ, мы «Александромъ Ѳедоровичемъ», или — «г-нъ портупей-юнкеръ». Онъ одинъ поддерживалъ въ насъ духъ дисциплины, дѣлая строгіе выговоры тѣмъ, кто не вставалъ передъ Софочкой, или непочтительно о немъ отзывался. Вальтеръ былъ строевикъ на рѣдкость, по стрѣльбѣ числился въ первомъ разрядѣ, по гимнастикѣ и фехтованію не имѣлъ себѣ равнаго, учился съ /с. 42/ трудомъ на девять балловъ — за то, когда онъ маршировалъ, то носокъ шелъ идеально — вверхъ и внизъ, а корпусъ подавался прямо за ногой... Совсѣмъ другого типа были Штернъ и Парковъ. Оба высокаго роста, оба красавцы. Штернъ былъ бѣлокурый нѣмецъ, изнѣженный, избалованный еще дома. Онъ пудрилъ лицо на ночь, душилъ свой бушлатъ французскими духами, умывался съ одеколономъ, ложился спать раньше всѣхъ, вставалъ послѣднимъ, въ разговоръ вставлялъ французская фразы и страшно кокетничалъ. Всѣмъ намъ онъ былъ другомъ. Поправлялъ на ученьяхъ осторожно и мягко, будто мы были хрупкія институточки, а не юнкера пѣхотнаго училища. Старшій классъ за нимъ ухаживалъ. Ему посылали часто плюшки, за него дежурили въ праздникъ; съ нимъ часто гуляли, обнявшись по залу. Говорили, что онъ очень уменъ, начитанъ и хорошо воспитанъ. Съ нами онъ обращался, какъ съ равными.

Парковъ, котораго всѣ, и старшіе и младшіе, даже самъ фельдфебель, называли Машенькой, былъ высокій, круглолицый румяный брюнетъ десяти вершковъ росту. Грустнымъ мы его ни когда не видали. Онъ шутилъ съ нами, ругался по солдатски, притворялся грубымъ и, щеголяя своимъ ростомъ и умѣньемъ, обращался съ двѣнадцати фунтовой винтовкой, какъ съ игрушкой, и рисовался передъ нами. Онъ поправлялъ нарочно грубо, настойчиво требовалъ умѣлаго исполненія пріемовъ, и тѣ, которые попадали къ нему, были хороши по строю.

Всѣ три, отлично понимая, что я не могу /с. 43/ сразу усвоить солдатскую науку, съ малолѣтства извѣстную кадетамъ, обращались со мной гораздо мягче, чѣмъ съ другими.

Что, батенька, отпускъ-то вашъ тю-тю! — обратился ко мнѣ Парковъ, когда мы, выстроившись въ двѣ шеренги, ожидали прихода офицера.

Я грустно молчалъ.

Да вы какъ записались-то?

Къ теткѣ, на ночь.

Ну, не комикъ-ли вы. — Развѣ же можно такъ? Къ теткѣ васъ не пустятъ никогда на ночь. Развѣ она сама пріѣдетъ и будетъ просить разрѣшенія у начальника училища.

А какъ же иначе?

До одиннадцати часовъ — можете ходить... Да и то васъ не пустятъ — вы вѣдь, поди-ка, не знаете, кому и честь отдавать.

Нѣтъ, знаю.

Ну, скажите.

Я назвалъ.

А памятникамъ во фронтъ надо становиться?

Я сталь втупикъ отъ неожиданности вопроса. Машенька весело разсмѣялся. «Вотъ видите! Эхъ, вы, молодой! Разумѣется надо. И стоять до тѣхъ поръ, пока памятникъ не сдѣлаетъ вамъ знака идти дальше!» и Машенька снова фыркнулъ, потомъ быстро сдѣлался серьезнымъ и сказалъ:

Я вамъ посовѣтую: попросите фельдфебеля. Онъ всегда былъ хорошъ къ отпускнымъ, онъ вамъ это устроитъ.

Я вспомнилъ всѣ тѣ обиды и огорченія, которыя я перенесъ отъ фельдфебеля за эти дни, и /с. 44/ рѣшилъ, что я ни за что къ нему не обращусь. Лучше ужъ не пойду въ отпускъ...

Гимнастика, чтеніе уставовъ, маршировка подъ барабанъ, все шло своимъ чередомъ и никому не было дѣла до того, что сердце мое разрывалось отъ тоски при одной мысли просидѣть въ училищѣ и субботу и воскресенье и Богъ знаетъ когда вырваться изъ этихъ скучныхъ стѣнъ. Мнѣ противны были эти сѣрыя одѣяла, красные постельные билетики, пирамидки съ ружьями по угламъ, эти таблицы правилъ отданія чести, знаковъ воинскихъ отличій, знамени и присяги, украшавшія стѣны — все было гадко и скверно. Но больше всего я ненавидѣлъ нашего худощаваго, стройнаго Софочку.

Ему словно и дѣла не было, что другіе идутъ въ отпускъ, а я не иду. Онъ такъ-же, чуть сгорбившись и глядя внизъ — безъ начальства онъ всегда былъ таковъ, — ходилъ по ротѣ, оглядывалъ отпускныхъ, ворочалъ небрежно одѣтыхъ и заставлялъ ихъ переодѣваться — вообще не обращалъ на меня никакого вниманія.

Не тужите, — крикнулъ мнѣ Штернъ, — перемелется, мука будетъ.

Теткѣ-то напишите, чтобы пріѣхала, да просила — совѣтовалъ Парковъ, — да Софочку за бока...

Краснянскій уже въ шинели, веселый, боійкій, подошелъ ко мнѣ. «Чего вамъ принести изъ города? Леденцовъ, конфетъ?» Я вспыхнулъ. Что-то странное закопошилось во мнѣ. «Зачѣмъ?» — сказалъ я, — «но надо!»

Затѣмъ что вы мнѣ нравитесь; потому что въ васъ видно воспитаніе и душа. A человѣка съ /с. 45/ душой теперь трудно найти. Я васъ полюбилъ, потому что и вы можете полюбить, a другіе врядъ ли! Потомъ мнѣ нравится еще то, что вы не стараетесь быть грубымъ, не ругаетесь, что вы деликатны; у насъ многіе думаютъ, что разъ одѣлъ солдатскую шинель, такъ ужъ нужно ругаться, какъ ломовой извощикъ. Солдатъ не въ этомъ, «рыцарь въ мирѣ и на войнѣ» — девизъ стараго кадета — и вы, хоть вы и изъ штатскихъ, рыцарь въ мирѣ... не горюйте, можетъ завтра васъ и отпустятъ! Да попросите на всякій случай Софочку — онъ многое можетъ устроить. А я вамъ вечеромъ съ кѣмъ-либо пришлю все-таки конфетъ — вы не сердитесь! — и Краснянскій, пожавъ мнѣ руку, ушелъ изъ роты.

Рота сильно опустѣла. Вместо ста четырехъ человѣкъ на обѣдъ пошло съ небольшимъ двадцать. Весь обѣдъ меня мучила мысль — «обратитесь къ Софочкѣ». Я сидѣлъ за однимъ съ нимъ столомъ. Софочка ѣлъ мало и весь обѣдъ объяснялъ что-то изъ артиллеріи сидѣвшему рядомъ съ нимъ взводному перваго взвода. Изрѣдка его взглядъ скользилъ по намъ, но взглядъ его не выражалъ ничего.

Въ шесть часовъ вечера горнистъ въ корридорѣ проигралъ на рожкѣ на молитву и мы начали строиться. Я еще не успѣлъ стать на свое мѣсто, какъ Софочка громко крикнулъ на меня:

Яковлевъ — вы опять не по формѣ одѣты! потрудитесь снять высокіе сапоги и одѣть маленькіе. Точно не видите, что на всенощную всѣ такъ одѣты!

Я пошелъ исполнять его приказаніе, фельдфебель внимательно смотрѣлъ, какъ я переодѣвался /с. 46/ на своей койкѣ, смотрѣлъ на приготовленную къ отпуску барашковую шапку, шинель и мундиръ и вдругъ, взявъ отпускную книгу, заглянулъ въ нее. Мнѣ было теперь все равно! Я свыкся съ мыслью, что я безъ отпуска. Я рѣшилъ послѣ всенощной написать письмо теткѣ, чтобы по крайней мѣрѣ въ будущую субботу уйти домой. Мы пришли въ церковь очень рано. Софочка подошелъ ко мнѣ и спросилъ, кто моя тетка.

Вдова генералъ-лейтенанта, г-нъ фельдфебель, — вытягиваясь, отвѣтилъ я. Потомъ Софочка разспрашивалъ меня, богата она или бѣдна, есть у ней дѣти, или нѣтъ. Я возмущался его любопытствомъ, но отвѣчалъ съ должнымъ почтеніемъ. Всю всенощную я усердно молился Богу. «Господи», думалъ я, «если Ты можешь, то устрой такъ, чтобы я пошелъ въ отпускъ!» Мысли мои перебивались, и я думалъ, что вѣдь Богъ всемогущъ и все можетъ, отчего же Онъ не устроитъ такъ, чтобы я пошелъ въ отпускъ, когда этого всѣ хотятъ: и я, и мама, и тетя Зина, и Лидія, навѣрное...

Всенощная шла скоро. Многое выпускалось, въ виду того, что въ церкви надо было стоять на вытяжку и не шевелясь, а это было, особенно съ непривычки, очень трудно. Когда мы выходили изъ церкви, ротный командиръ разговаривалъ съ фельдфебелемъ. «Вотъ онъ», сказалъ Софочка, указывая на меня.

Яковлевъ, пожалуйте сюда.

Я подошелъ и вытянулся; у меня опять спросили, кто моя тетка, гдѣ она живетъ, богата, или бѣдна, большое ли семейство.

Ручаетесь-ли вы, что будутъ тамъ рады, /с. 47/ если васъ будутъ отпускать на ночь, не стѣсните-ли вы? — спросилъ онъ.

Какой странный вопросъ! — подумалъ я.

Конечно нѣтъ, господинъ капитанъ, и тетя и мама, — я чуть было не сказалъ: и Лида, — всѣ будутъ рады меня видѣть. Меня навѣрное ждутъ, господинъ капитанъ!

Хорошо, можете идти сейчасъ до 11 часовъ завтрашняго вечера; вотъ Николай Петровичъ, — капитанъ указалъ на Софочку, — просилъ за васъ и говорилъ, что поведеніе ваше было вполнѣ хорошо. Только все-таки надо, чтобы тетка ваша лично побывала здѣсь и изъявила желаніе видѣть васъ съ ночевкой у себя. Ступайте!

Я бросился бѣгомъ переодѣваться. Одѣвшись въ шинель, подтянувшись ремнемъ со штыкомъ, надвинувъ шапку на правую бровь, я самъ себя не узналъ — такой у меня былъ бодрый и воинственный видъ. Уже уходя, я вспомнилъ, что слѣдовало-бы поблагодарить фельдфебеля, но его я нигдѣ не могъ розыскать и, отложивъ до другого раза, я пошелъ въ дежурную комнату за билетомъ.

Въ швейцарской дежурный горнистъ передалъ мнѣ коробку отъ юнкера Краснянскаго, это были конфеты изъ кондитерской съ Васильевскаго острова. Свезу ихъ Лидочкѣ, рѣшилъ я, сѣлъ на извощика и поѣхалъ въ городъ.

Было темно и по улицамъ горѣли фонари. Я съ какимъ-то новымъ чувствомъ особеннаго удовольствія смотрѣлъ на народъ, на штатскихъ, мужиковъ, дамъ, куда-то спѣшившихъ. Вольные; думалъ я, они на волѣ. Ну, и я теперь на волѣ. /с. 48/ Господи! благодарю Тебя. До одиннадцати часовъ вечера завтра гулять! Лидочка, Лидочка... Скоро-ли? Извощикъ, казалось, тихо ѣхалъ, улицы были безъ конца — наконецъ, вотъ она, Литейная, и Николаевская — я дома!..

/с. 49/

III.

Дома меня ждали, ждали, да и ждать перестали. Я не буду описывать радости первыхъ моментовъ встрѣчи, мамины слезы, ахи и охи тетушки, когда я разсказывалъ всѣ перипетіи моей борьбы (такъ я называлъ тогда свои отношенія къ Софочкѣ) съ фельдфебелемъ; меня жалѣли, и любовались, и грустили, глядя на мой подтянутый ремнемъ солдатскій мундиръ, находили, что я возмужалъ и похорошѣлъ. Тетушка усмотрѣла у меня надъ верхней губой проблески усовъ, какъ-бы усы въ проектѣ, чѣмъ очень мнѣ польстила. Лидія не сводила съ меня восторженнаго взгляда — я боялся смотрѣть на нее, боялся, что, взглянувши разъ, я не буду болѣе въ состояніи оторваться отъ этого милаго лица. Я ждалъ конца чая, когда мама и тетя уйдутъ къ себѣ, и я останусь одинъ съ Лидіей.

Странныя отношенія у меня къ Лидіи. Лидія мнѣ не родственница. Она дочь нашего сосѣда по имѣнію, — моряка. Матери у ней нѣтъ, отецъ всегда гдѣ-нибудь въ плаваніи и Лидочка съ 10 /с. 50/ лѣтъ живетъ въ нашемъ домѣ, ходитъ въ гимназію — и мы дѣлились другъ съ другомъ всѣми гимназическими радостями и горемъ. Мы всегда по братски цѣловались, но сегодня она вспыхнула, увидѣвъ меня, и только пожала мнѣ руку. Всѣ это замѣтили, но никто ничего не сказалъ. Лидія не застѣнчива и не робка, но страшно обидчива. Она смѣло пойдетъ одна по улицамъ, но если кто къ ней пристанетъ, она разрыдается. Въ ней столько нѣжности, чуткости, сердца, что право хватило-бы на десять другихъ женщинъ. Меня она любитъ «любовью брата и можетъ быть еще сильнѣй». Лидія не красива, она прекрасна. Въ ней все такъ нѣжно, хрупко и граціозно, что на нее нельзя не залюбоваться...

За чаемъ сегодня сидѣли особенно долго. Мама и тетя, казалось, не хотѣли со мною разстаться. Часу въ одиннадцатомъ мы разошлись и я пошелъ съ Лидіей въ маленькую гостиную, гдѣ было очень уютное мѣсто подъ широкими и раскидистыми пальмами за красивымъ трельяжемъ изъ искусственныхъ цвѣтовъ. Я взялъ ея руку, она не отнимала — я поцѣловалъ ее, она кротко посмотрѣла на меня.

Лидія, отчего мы не поцѣловались теперь?

Теперь этого не надо. Мы уже не дѣти, посмотрите на себя въ зеркало — какой вы. Вы уже взрослый, и я не ребенокъ.

Я не выпускалъ ея руки.

Лидія, вы меня любите? — тихо спросилъ я.

Она до боли сжала мою руку и, опустивъ глаза, спросила: — что вы понимаете подъ любовью?

Я не зналъ, что отвѣчать.

/с. 51/ — Любить... — проговорилъ я — это быть всегда вмѣстѣ, цѣловаться, жить другъ для друга, чтобы дыханіе одного было собственностью другаго чтобы все было общее, пополамъ и безъ обиды... Ходить гулять вмѣстѣ, слушать соловья, кататься на лодкѣ, бродить по лѣсамъ, а зимою, обнявшись, у камина читать хорошія книжки...

Лидія кротко улыбалась.

Нѣтъ, котикъ, — покачала она головой, — это называется не любовью, а праздностью. Любовь — есть радость труда... Вы не понимаете меня, я объясню: вы любите женщину и женщина васъ любить; вы на военной службѣ, у васъ занятія въ полку, ротныя ученья, тамъ, вечеромъ отчетность, задачи, чертежи, планы, — ну, какъ у дяди Левы. Вамъ подчасъ тяжело отъ такой жизни. Въ головѣ поднимается сумбуръ отъ вѣчной сутолоки и хлопотъ. Вотъ тутъ-то и должна васъ выручать женщина. Она утромъ встанетъ вместе съ вами, приласкаетъ; прямо, хоть погладитъ по головѣ, или поцѣлуетъ, потомь вмѣстѣ напьетесь чаю, она одѣнетъ, проводитъ мужа, а сама дома все приберетъ; мужъ вернется — его разсказъ ей интересенъ. Ей всѣ милы, кто милъ ея мужу. Oна съ радостью выслушаетъ разсказъ и про фельдфебеля Шимакина, и про ротную собаку, и подчасъ даже дастъ благоразумный совѣтъ. Мужу грустно, она подсядетъ къ нему, выпытаетъ у него причину грусти и, сколько можно, утѣшитъ его. Вотъ это и есть любовь, когда женщина своей работой, своимъ участіемъ, своимъ сердцемъ скрадываетъ непріятности труда мужчины.

/с. 52/ — Все это, сознайся, Лидія, не ты говоришь. Тебя такъ научили и ты только повторяешь чужія слова.

Лидія вспыхнула.

Но вѣдь это правда. Нельзя же всегда цѣловаться. Есть и другія обязанности.

И я ихъ несу. Вѣдь страдалъ же я по тебѣ, Лидочка, цѣлую недѣлю, выслушивалъ выговоры, маршировалъ, дѣлалъ повороты, слушалъ лекціи, тактику, фортификацію, артиллерію, химію, механику и все это, думая только о тебѣ. Неужели, Лидочка, теперь я не могу тебя поцѣловать?

Нѣтъ! — сказала она твердо, но глазки ея блестѣли и маленькій язычекъ облизывалъ губки.

Я взялъ ее за талію — она не сопротивлялась. Поцѣлуй былъ дольше обыкновеннаго. Въ немъ было что-то особенное, не то, что раньше, когда мы цѣловались при другихъ, какъ братъ съ сестрой. Она, вся вдругъ зардѣвшаяся, отшатнулась отъ меня и строго погрозила пальчикомъ.

Слушай, котикъ, чтобы никогда, никогда этого не было. Этого не надо, это не хорошо. Я буду плакать иначе! Ну, разсказывай что-нибудь про училище... Что такое тактика? — живо спросила она, и опять лицо ея приняло прежнее бойкое выраженіе и смущеніе сошло съ него.

Видишь-ли... — и вдругъ вся первая лекція полковника Сидорова встала въ моей памяти, — достигнуть цѣли войны съ наименьшими затратами силъ, денегъ и времени — задача военнаго искусства. Для этого нужно обученное и вооруженное войско. Устройствомъ этого войска, сборомъ его — занимается военная администрація; собравши вой/с. 53/ско, надо его вооружить — изслѣдованіемъ свойствъ оружія занята артиллерія; далѣе сражаться приходится на мѣстности — изученіемъ мѣстности и съемкой плановъ занята топографія; когда мы слабѣе, то ищемъ спасенія за укрѣпленіями — какъ ихъ строить, учитъ фортификація... И вотъ войско готово. Но тому, кто имъ будетъ командовать, надо же знать его свойства, на что годна пѣхота, кавалерія или артиллерія, гдѣ что употребить — вотъ этому-то и учитъ тактика! — хвастливо улыбаясь, докончилъ я свою маленькую лекцію.

Лидія грустно смотрѣла на меня.

Какъ все вытекаетъ одно изъ другого! — тихо сказала она. — Я и не знала этого.

О, это еще не все, — воскликнулъ я, — еще военная статистика, стратегія, военная исторія...

И все это учитъ, какъ убивать, ранить и мучить солдатъ?

Ахъ, нѣтъ. Не убивать, а вывести изъ строя, ослабить непріятеля!

А вы не думаете, что у непріятеля тоже могутъ быть сестры, жены, дѣти, матери?...

Но, Лидочка, это же законъ природы... война. Она всегда была.

Да, грустный «законъ природы», если это только законъ. Ну, ты только оставайся у меня хорошимъ, добрымъ, милымъ! — и вдругъ она взяла и погладила меня по гладко остриженнымъ волосамъ, нагнула мою голову къ своей груди и порывисто поцѣловала меня въ лобъ.

Пора спать. Прощай. Второй часъ!..

И она, словно стыдясь своего поступка, быстро ушла отъ меня.

/с. 54/ Я былъ словно опьяненъ ея поцѣлуемъ. Когда я растянулся на мягкой постели, первый разъ послѣ казеннаго соломеннаго тюфяка, все закружилось передо мной. Я чувствовалъ только одно, что высокое голенище не жметъ больше ногу, тяжелый сапогъ не утомляетъ ее, что завтра утромъ меня не будетъ будить барабанъ, и что я могу спать сколько хочу. Лобъ на мѣстѣ поцѣлуя горѣлъ и пріятное ощущеніе «ея» губъ оставалось на немъ. Я сознавалъ, что я влюбленъ въ Лидію и что я свободенъ. Да — свободенъ до одиннадцати часовъ вечера.

Воскресенье быстро прошло. Днемъ мы ходили гулять съ Лидіей вдвоемъ. Я исправно «козырялъ», разсказывалъ ей про всѣхъ «нашихъ» — Софочку, Краснянскаго, Вальтера, Паркова и Штерна. Она рѣшила, что Софочка — скверный человѣкъ; а впрочемъ, — добавила она, — я его не пойму. Вѣдь онъ же устроилъ тебѣ отпускъ? — и мы задумались. Краснянскій, по ея словамъ, «сама прелесть», Парковъ и Штернъ хорошіе молодые люди.

Боясь опоздать, я вышелъ изъ дому въ половине десятаго. Всѣ за мной ухаживали и одѣвали меня; оправляли складки на шинели, разглаживали ее... Извощика я торопилъ и пріѣхалъ чуть не первымъ въ училище за часъ до конца отпуска.

Сонный дежурный офицеръ сидѣлъ въ своей комнатѣ, облокотясь надъ скомканной газетой. Пока я выговаривалъ формулу: «честь имѣю явиться, изъ отпуска прибылъ», онъ осматривалъ меня мутными глазами, потомъ, принявъ би/с. 55/летъ, сказалъ «ступайте!» и опять уткнулся въ газету.

Рота была почти пуста. У самаго входа надъ конторкой задумчиво сидѣлъ фельдфебель. Предъ нимъ лежала раскрытая французская книга.

Господинъ фельдфебель, — сказалъ я, — честь имѣю явиться, изъ отпуска прибылъ, — онъ поднялъ голову, посмотрѣлъ, не видя меня, это замѣтно было по выраженію глазъ, и сказалъ: — явитесь дежурному по ротѣ, онъ васъ отмѣтитъ.

Господинъ фельдфебель, — робко, запинаясь, началъ я, — я не успѣлъ васъ поблагодарить за отпускъ. Очень, очень вамъ благодаренъ...

А... — протянулъ онъ, — не стóитъ! — и уткнулся въ книгу.

Рота сбиралась по немногу. Било одиннадцать часовъ. Дежурный уговаривалъ ложиться и прекратить разговоры. Но его мало слушали, всѣмъ хотѣлось подѣлиться впечатлѣніями перваго отпуска. Я хотѣлъ разсказать кому-нибудь свою тайну, про любовь къ Лидіи; но не зналъ, кому ее довѣрить: Краснянскому, или Штерну. Краснянскій — боялся я — проболтается, а Штернъ былъ все-таки начальство и занимать его пустяками было какъ-то совѣстно. Было половина двѣнадцатаго, а разговоры все не прекращались. Тогда поднялся фельдфебель со своего мѣста и прошелъ вдоль по ротѣ. При его приближеніи разговоры стихали — развѣ кто прошепчетъ: — Софочка... Софка-Помпонъ! — Въ одномъ мѣстѣ двое продолжали шептаться. Софочка остановился. — Господа, — тихо, но внятно, отчеканивая каждое /с. 56/ слово, сказалъ онъ, — неужели вамъ отдѣльно повторять мое приказаніе. Вы своимъ разговоромъ другимъ спать мѣшаете. — И онъ отошелъ отъ говорившихъ. «Дуракъ!» довольно явственно раздалось въ воздухѣ, — два, три юнкера нарочно громко фыркнули и все смолкло. Софочка подошелъ къ своей постели и не спѣша сталъ раздѣваться...

/с. 57/

IV.

Къ намъ назначили новаго нѣмца. Herr Vaterland, старикъ въ очкахъ и съ краснымъ носомъ. Его лекція была первой послѣ сна. Юнкера на ней додремывали недоспанное, чертили топографическія работы, или рѣшали тактическія задачи, кое-кто готовился къ репетиціи, а кто просто читалъ книгу, взятую изъ библіотеки. Два, три юнкера были отвѣтчиками за весь классъ и съ ними несчастный Фатерландъ возился до пота. Кричалъ, вразумлялъ ихъ, грозилъ жаловаться ротнымъ командирамъ, помощнику инспектора классовъ, но козлы отпущенія оставались нѣмы, какъ рыбы, a дѣло кончалось тѣмъ, что онъ переводилъ самъ, ставилъ девятки и уходилъ. Такое мягкосердечіе происходило оттого, что четвертая часть класса знала довѣрчивость Фатерланда и доказала ему, что въ первой ротѣ самый маленькій баллъ — девять и меньше ставить нельзя. Фатерландъ не зналъ, вѣрить или не вѣрить, но спросить у высшаго начальства онъ не рисковалъ, боясь попасть въ просакъ и оказаться неумѣлымъ педагогомъ. Входя, онъ потиралъ свои большія жилистыя красныя руки, выслушивалъ рапортъ дежурнаго /с. 58/ по отдѣленію и, взявши отъ «старшаго» списокъ, вызывалъ перваго попавшагося.

— «Онъ» дежурный по лазарету! — басомъ отвѣчалъ вызываемый.

Фатерландъ вызывалъ слѣдующаго.

Въ караулѣ, — коротко говорилъ тотъ; Фатерландъ шелъ далѣе — «на кухнѣ» и т. д. Наконецъ, Фатерландъ возмущался: — старшій! — кричалъ онъ, — сколько по списку?

Тридцать два юнкера, ваше высокопревосходительство, — почтительно говорилъ старшій, — первый ученикъ въ ротѣ и строилъ такое святое лицо, что всѣ закатывались со смѣху.

A на лицо? — смягченный титуломъ, спрашивалъ Фатерландъ.

Всѣ на лицо, ваше превосходительство, — также почтительно отвѣчалъ тотъ.

Какъ всѣ на лицо! — багровѣлъ нѣмецъ, — тотъ въ караулѣ, этотъ на кухнѣ — больше полкласса нѣтъ. Я жаловаться буду!

Это недоразумѣніе, — кричали съ задней скамейки.

Хорошо недоразумѣніе! — кипятился Фатерландъ, — потрудитесь отвѣчать вы, и онъ тыкалъ перомъ перваго попавшагося юнкера, углубленнаго въ атласъ тактическихъ чертежей.

Онъ католикъ, — отвѣчалъ за него сосѣдъ.

Что-жъ такое? — изумлялся нѣмецъ, но вытягивалъ другого.

Нехотя, въ развалку, выходила жертва на середину класса и всѣ успокаивались. Жертва по складамъ, съ сильнымъ акцентомъ разбирала /с. 59/ текстъ: «Дихтеръ небель-бедекте-таль ундъ хохенъ»... — бормоталъ юнкеръ.

Ну, — уже спокойно говорилъ Фатерландъ, —ну... скорѣе.

Отвѣчавшій сосредоточенно смотрѣлъ передъ собой.

Ну... Dichter — ну, что же такое?

Писатель! — рѣшительно говорилъ юнкеръ.

Ахъ, нѣтъ! совсѣмъ не то! — ну, густой... Ну, далѣе — туманъ... Ну, bedeckte — покрывалъ... Ахъ, такъ нельзя...

Отвѣчавшій покорно складывалъ книгу и кротко смотрѣлъ на Фатерланда, а классъ усиленно занимался «своимъ дѣломъ».

Краснянскій не оставлялъ меня своимъ вниманіемъ. Почти послѣ каждой лекціи онъ заходилъ въ корридоръ младшаго класса и мы обнявшись ходили вплоть до сигнала по классамъ. Мы съ нимъ стали друзьями. Я ему даже намекалъ про Лидію. Онъ былъ изъ петербургскаго корпуса, и всякій разъ ходилъ въ отпускъ. Нерѣдко мы возвращались вмѣстѣ. Онъ всегда бранилъ фельдфебеля и говорилъ, что это неправильно поставлено, что фельдфебель долженъ быть и оставаться хорошимъ товарищемъ, а не вести себя такъ, какъ Софочка, который почти ни съ кѣмъ не разговариваетъ.

Почему его зовутъ Софочкой? — спросилъ я его однажды.

Это традиціи роты. Вахмистръ училища — тотъ, что за лошадьми смотритъ, Софронъ Ивановичъ Баковъ, — мы своего фельдфебеля и прозвали сначала Баковымъ, потомъ Софрономъ, а потомъ /с. 60/ уменьшительнымъ — Софочкой. Вы знаете — эти прозвища всегда такъ являются, а потомъ и остаются надолго, иногда на всю жизнь. Софочка, — продолжалъ онъ, немного помолчавъ, — странный человѣкъ. Онъ хочетъ все поставить на солдатскую ногу, a вѣдь тутъ юнкера, ну, и выходятъ частыя осѣчки... Положимъ, капитанъ нашъ тоже человѣкъ крутой.

А что, любитъ старшій классъ Софочку? — спросилъ я.

Охъ, боюсь я, какъ-бы чего не вышло, — отвѣчалъ Краснянскій. — Вы знаете, онъ и насъ такъ-же третируетъ, какъ и младшій классъ, а это совсѣмъ не совмѣстно съ обычаями училища...

Тутъ мы разстались, онъ пошелъ въ свой классъ; я направился къ своимъ...

Ко мнѣ въ ротѣ привыкли. Я не хуже другихъ дѣлаю «на плечо» и «на краулъ», ловко поворачиваюсь налѣво и направо, марширую съ носка и стою «всѣмъ средствіемъ опираясь на оныя», какъ шутливо объяснялъ мнѣ Парковъ, мой отдѣленный. На крещенскій парадъ меня даже выбрали въ караулъ, во дворецъ, а это честь, которой удостоиваютъ только лучшихъ «по строю». Правда, Парковъ иногда среди ученья пріемамъ, или поворотамъ, вдругъ посмотритъ на меня и скажетъ: — нѣтъ, Яковлевъ, недостаетъ вамъ чего-то. Такъ маленькаго, а чего-то нѣтъ. Заправки этой кадетской не хватаетъ. — Ну, да — будетъ! — утѣшительно добавлялъ онъ, замѣчая, какъ вытягивалось грустно мое лицо.

Я привыкалъ къ этой жизни отъ отпуска до /с. 61/ отпуска, привыкалъ считать число казенныхъ обѣдовъ, которые надо съѣсть до отпуска, число ночей въ училищѣ. Я дневалилъ по ротѣ, былъ дежурнымъ по классу, посѣщалъ нашу чайную, гдѣ составилась маленькая компанія. Мы завели свой чай и сахаръ, хранившійся въ шкатулкѣ съ ключемъ, имѣли всегда печенья, а я былъ вполнѣ доволенъ своей судьбой.

Штернъ, узнавъ, что я говорю по французски, сблизился со мной, сначала ради практики, а потомъ мы сошлись съ нимъ даже на «ты», что въ училищѣ мало принято.

Однажды Софочка за разговоръ въ строю, когда рота шла къ обѣду, наказалъ меня на среду безъ отпуска. Я былъ страшно возмущенъ. Не видѣть Лидію, не говорить съ нею и изъ-за кого-же, изъ-за этого молодаго, безусаго серьезнаго мальчика, изъ-за «Софрона», «Софки!..» Какихъ-какихъ только обидныхъ наименованій я ему не придумывалъ! Я подѣлился своимъ горемъ со Штерномъ и бранилъ, какъ только могъ, фельдфебеля.

Вы напрасно такъ корите бѣднаго Земскова, — спокойно возразилъ на мою страстную филиппику Штернъ. — Земсковъ отличный фельдфебель, но надо же входить и въ его положеніе. Съ него все требуютъ. Онъ за все отвѣчаетъ: юнкера курятъ въ ротномъ помѣщеніи, а не въ курилкѣ, кто виноватъ? — фельдфебель, зачѣмъ не остановилъ. Рота идетъ не въ ногу — опять онъ же виноватъ; опоздала построиться — все фельдфебель и фельдфебель... А слушаться его не очень-то хотятъ, дескать, и мы не хуже его. По/с. 62/томъ посмотрите на Земскова, на его поведеніе, на его занятія въ строю и въ классѣ. Вѣдь у него круглое двѣнадцать по всѣмъ предметамъ, вся ротная отчетность, списки, записки, наряды на дежурство, — все на немъ. Онъ не доѣстъ, не доспитъ, лишь бы все было въ порядкѣ. Чтобы вполнѣ понять Земскова, надо знать также и его прошлое. Онъ сынъ очень бѣдныхъ людей, отецъ его, суровый строевой офицеръ, страшно тянетъ и сына и всѣхъ остальныхъ дѣтей. Смолоду Земсковъ пріученъ къ порядку. Крошка хлѣба на полу рѣжетъ ему глаза, непослушаніе обижаетъ его. Онъ человѣкъ несомнѣнно способный и хорошо образованный. Погибать въ арміи ему не хочется, а чтобы быть въ гвардіи — надо кончить фельдфебелемъ. Онъ дорожитъ своимъ званіемъ и цѣнитъ его, — и ему хочется быть на дѣлѣ хорошимъ фельдфебелемъ и держать роту въ порядкѣ. Попробуй онъ сдать — юнкера ѣздить на немъ будутъ, вотъ онъ и тянетъ. А въ тоже время онъ добрый, главное, честный человѣкъ. Онъ любитъ всѣхъ насъ и горой стоитъ за наши интересы, если бъ не онъ, многимъ-бы не миновать третьяго разряда по поведенію[1], понаблюдайте за нимъ хоть одинъ день, и вы станете его больше уважать.

Штернъ говорилъ серьезно, съ убѣжденіемъ, и онъ заинтересовалъ меня. На другой-же день я, проснувшись по повѣсткѣ, вмѣсто того, что бы, свернувшись калачикомъ скорѣе, спать до /с. 63/ зари, открылъ глаза, основательно протеръ ихъ и взглянулъ на фельдфебельскую постель. Она была уже пуста. Одѣяло было аккуратно застлано, подушка взбита, фуражка висѣла на своемъ мѣстѣ. Самъ Софочка сидѣлъ за конторкой и спѣшно писалъ что-то въ большой книгѣ. Передъ нимъ на вытяжку стоялъ одинъ изъ служителей.

Это, — говорилъ Софочка, подавая книгу, — командиру роты, эти записки штабсъ-капитану Чигорину и поручику Мясоѣдову, эту вотъ бумажку — вѣ канцелярію, да смотри, не перепутай чего.

Отправивъ служителя, онъ всталъ, взглянулъ на часы и прошелъ въ ротный цейхаузъ осмотрѣть бѣлье и платки, выдаваемые юнкерамъ. Пробила заря — онъ помедлилъ немного и прошелся по ротѣ поднять наиболѣе лѣнивыхъ. Въ маленькій промежуточекъ времени до чая, онъ записалъ заявленія и просьбы юнкеровъ для доклада ротному командиру, тутъ-же, подъ рукой, составилъ нарядъ старшаго курса на верховую ѣзду и фехтованіе, выписалъ, какія карты нужны на лекціи изъ библіотеки — и все одинъ, безъ посторонней помощи.

Въ чайной я его никогда не видалъ. Въ отпускъ онъ тоже не ходилъ и послѣ обѣда не отдыхалъ ни минуты.

Въ строю Земсковъ былъ совсѣмъ другой человѣкъ, чѣмъ въ ротѣ или классахъ. Озабоченность исчезала съ его лица, онъ смотрѣлъ впередъ весело и смѣло, спина выпрямлялась, онъ выглядѣлъ совсѣмъ молодцомъ.

/с. 64/ Наказывалъ онъ только за дѣло и то очень рѣдко. Онъ стремился достигнуть цѣли разсужденіемъ.

Разсмотрѣвъ такъ Софочку, я началъ уважать его.

/с. 65/

V.

Зима приходила къ концу, хотя морозы еще и держались, но нѣтъ-нѣтъ выглянетъ яркое солнце, заблеститъ алмазами на подмороженныхъ окнахъ, на бѣломъ снѣгу плаца, и потянутся съ оконъ и крышъ длинныя хрустальныя сосульки.

Мы благополучно сдали зимній парадъ, лихо пройдя церемоніальнымъ маршемъ мимо Государя, чаще и чаще насъ на ученье выводили на дворъ, томительно скучная «прикладка» въ пустую кончилась и насъ стали водить на стрѣльбище.

Я помню, былъ холодный сѣрый день, когда мы съ Вальтеромъ, Штерномъ и Парковымъ первый разъ пришли на стрѣльбу. Намъ приказали снять шинели и одѣть готовыя «скатки» — то-есть старыя, выслужившія свой срокъ шинели, скатанныя въ трубку и хомутомъ одѣвавшіяся чрезъ лѣвое плечо. Къ окнамъ вызывали по четыре человѣка. Помню — первое впечатлѣніе выстрѣла: — сухой трескъ взрыва, потомъ протяжный визгъ пули и короткій ударъ въ мишень. Очередь дошла до меня. Меня вдругъ охватила робость — «а какъ разорветъ или такъ отдастъ, что все лицо испортитъ». Я дрожащими руками досталъ патронъ изъ сумки и вложилъ его въ коробку, /с. 66/ потомъ, задвинувъ затворъ, долго прикладывался. Въ узкой щелкѣ прицѣла видна была черной чертой мушка, а вдали словно въ туманѣ рисовался солдатъ на мишени. Вальтеръ кружился около меня. «Прижмите больше правой рукой, лѣвая только, какъ поддержка, затаите дыханье, плавно обжимайте спускъ — вотъ такъ»... Прошло секунды три — я нажималъ на спускъ — но дѣйствія не было никакого... И вдругъ все заволоклось дымомъ, меня шатнуло назадъ такъ, что я даже отступилъ на шагъ — и, по привычкѣ, опустилъ ружье. Выстрѣлъ былъ сдѣланъ — я попалъ. Только-то! подумалъ я... Хорошо. И вдругъ во мнѣ зародилась гордость, что я попалъ, что я могу быть хорошимъ стрѣлкомъ, я полюбилъ свою винтовку и послѣ стрѣльбы аккуратно чистилъ ее, протирая каждую мелочь ея механизма. Я и теперь помню ея номеръ 4776, и помню, какъ послѣ стрѣльбы она вдругъ стала для меня чѣмъ то живымъ, одушевленнымъ и безконечно милымъ моему сердцу.

За время нашего отсутствія изъ роты тамъ что-то случилось. Старшій классъ шумѣлъ, сходился въ кучки, тамъ раздавались споры, брань... Софочка, блѣдный, сидѣлъ опершись ладонями на лицо за своей конторкой и безцѣльно смотрѣлъ внизъ. У насъ послѣ стрѣльбы должны были быть «уставы», но мы расчитывали быть свободными, такъ какъ взводный офицеръ не приходилъ еще со стрѣльбища. Однако дежурный по ротѣ прогналъ насъ въ «занимательную»; такъ называлась комната, въ безпорядкѣ уставленная черными столами и простыми скамьями, гдѣ мы занимались.

/с. 67/ Помню еще довольно плохенькій каламбуръ, ходившій по училищу — «какъ мало занимательнаго въ нашей занимательной».

Когда мы собрались и съ шумными разговорами усѣлись за столы, дверь отворилась и къ намъ вошелъ фельдфебель. Встали далеко не всѣ. Фельдфебель поклонился и сказалъ:

Садитесь, господа!..

Я, никогда, раньше не видалъ его такимъ. Глаза его растерянно блуждали по сторонамъ, онъ смотрѣлъ, но повидимому ничего не видѣлъ. Мысль была занята чѣмъ-то упорнымъ, тяжелымъ. Разсѣянно вызвалъ онъ меня. Я зналъ хорошо уставъ «Наставленія къ обученію стрѣльбѣ». Онъ спросилъ меня, изъ какихъ частей состоитъ винтовка — я назвалъ. Сзади довольно громко разговаривали, мѣшая мнѣ отвѣчать, но фельдфебель не дѣлалъ никакого замѣчанія.

Какой въ ружьѣ шомполъ? — спросилъ меня Софочка и глубоко задумался. Лицо его выражало сильное страданіе. Я часто видалъ шомполъ, трогалъ его, держалъ, зналъ, что у него есть головка, дырочка, навинтованный конецъ, но какой онъ — мнѣ никогда не приходило, въ голову. «Желѣзный», отвѣтилъ я наугадъ.

Нѣтъ, — протянулъ машинально Софочка, не глядя на меня.

Стальной, — продолжалъ я догадываться.

Нѣтъ, — было отвѣтомъ.

Вѣдь не мѣдный же, думалъ я, когда онъ бѣлый, — и молчалъ, вопросительно глядя на Софочку.

Ружейный! — сказалъ фельдфебель, не /с. 68/ думая, что говоритъ, — въ классѣ кое-кто фыркнулъ. Я не могъ тогда понять, была-ли это шутка, плохой каламбуръ, или просто разсѣянность. Софочка спросилъ еще двухъ, трехъ и черезъ полъ-часа отпустилъ насъ въ роту.

Я разсказалъ о «ружейномъ» шомполѣ Паркову. Парковъ чуть улыбнулся. «Софочкѣ не до того теперь», сказалъ онъ.

А что?

Да развѣ вы не знаете?

Ровно ничего, — сказалъ я.

Какой же вы, батенька мой, отсталый. Многіе изъ вашего курса даже сами участіе принимаютъ, а вы ничего не знаете.

Право, я ничего не слыхалъ.

Такъ-таки ровно ничего и не слыхали о «вечерѣ у баронессы Софочки»? испытующе глядя на меня, спросилъ Парковъ.

Я, дѣйствительно урывками въ классѣ и въ ротѣ слышалъ, что затѣвается какой-то вечеръ съ музыкой, танцами и бенгальскими огнями. Видѣлъ, что многіе юнкера изъ отпуска возвращались съ большими, тщательно завернутыми въ бумагу свертками. Зналъ что ротный поэтъ Мѣшковъ работаетъ надъ драматическимъ произведеніемъ и четвертую репетицію подрядъ получаетъ ровно пять балловъ. Но, какъ называется его произведеніе, ставится оно или не ставится — это мнѣ было неизвѣстно.

Парковъ мнѣ все разъяснилъ. Мѣшковъ написалъ одноактную комедію въ стихахъ — «вечеръ у баронессы Софочки», ротный композиторъ Озеринъ положилъ кое-какіе куплеты на музыку и /с. 69/ комедію рѣшили разыграть въ «курилкѣ» — да такъ, чтобы забить ею весь батальонъ и заставить говорить о себѣ. Съ игровки и спѣвки тайно велись, когда никого не было, по субботамъ въ шинельной комнатѣ, въ комедіи сдѣлали маленькое измѣненіе и придумали вставить торжественную процессію всѣхъ народовъ. Изъ отпуска наносили «вольнаго» платья, нашлись и цвѣтныя короткія дамскія юбочки, заготовили факелы съ бенгальскимъ огнемъ, раздобылись румянами и и бѣлилами. Цѣлый мѣсяцъ полъ-роты жило мечтой о спектаклѣ, не готовя репетицій, зѣвая во фронтѣ, тщательно скрывая отъ всякаго начальства свою затѣю. Сегодня Софочка узналъ объ этомъ, — отъ кого, неизвѣстно, и утромъ въ классѣ объявилъ старшему курсу, что если не будетъ на представленіе разрѣшеніе ротнаго командира, то онъ, какъ фельдфебель и хозяинъ роты, «такого безобразія» не потерпитъ.

Софочку упрашивали, уговаривали, обѣщали хорошо себя вести — Софочка былъ непреклоненъ. Ротный командиръ, узнаетъ, говорилъ онъ, и влетитъ и мнѣ и вамъ. Съ меня могутъ снять нашивки за бездѣйствіе власти, а васъ загонятъ въ третій разрядъ, — вотъ результатъ вашей затѣи.

Но откуда-же можетъ узнать ротный командиръ? — спрашивали его.

Э, охотниковъ донести найдется много. Да и наконецъ, стукъ, шумъ и пѣніе — ему будутъ слышны, онъ вѣдь подъ нами живетъ, навѣрно поднимется. Отъ бенгальскихъ огней будетъ запахъ и дымъ — скрыть невозможно.

Тщетно доказывали Софочкѣ, что никто и /с. 70/ никогда не узнаетъ о спектаклѣ — Софочка сказалъ, что онъ наканунѣ спектакля, или въ моментъ его начала, по обязанностямъ службы, доложитъ ротному командиру, а тамъ — ваше дѣло! добавилъ онъ.

Старшій курсъ былъ взволнованъ. Всѣ лекціи ходила по рукамъ записка — «Софочкѣ на перекличкѣ — бенефисъ; младшихъ въ затѣю не вмѣшивать».

Софочка зналъ, что ему будетъ бенефисъ, зналъ, что онъ слишкомъ поздно провѣдалъ о спектаклѣ, и что теперь его никакъ не остановить, и потому-то и былъ грустенъ и задумчивъ.

Задумался и я. Съ тѣхъ поръ, какъ я ближе узналъ фельдфебеля, я сталъ уважать его. Теперь я входилъ въ его положеніе, а оно было невеселое. Допустить спектакль — значило-бы изъ за чужой шутки потерять результаты двухлѣтняго труда и стараній, потерять нашивки, уваженіе начальства... Разстроить его невозможно: — юнкера сжились со своей мечтой, да и слишкомъ много было подготовленій, слишкомъ большой славы ожидали авторы и исполнители себѣ въ цѣломъ батальонѣ, чтобы авторитетъ фельдфебеля могъ помѣшать; доложить по начальству, — исполнить долгъ старшаго въ ротѣ, — навлечь на себя презрѣніе товарищей, быть прозваннымъ подлецомъ и т. п. — положеніе не изъ пріятныхъ, и было от чего задуматься бѣдному Софочкѣ.

Я съ нетерпѣніемъ ждалъ переклички. Что-то будетъ!

Рота съ вечерняго чая прошла въ строгомъ порядкѣ: «печатая» съ носка и безъ малѣйшаго /с. 71/ разговора — старшіе останавливали младшихъ. Когда рота втянулась въ помѣщеніе, дежурный остановилъ ее и повернулъ во фронтъ. Софочка вышелъ передъ середину со спискомъ. На немъ лица не было. Губы чуть отдавали въ синій цвѣтъ. Онъ, однако, былъ спокоенъ. Не спѣша развернулъ онъ списокъ и началъ выкликать старшій классъ. — «Абрамовъ»; вмѣсто обычнаго «я» — гробовое молчаніе — ни звука; «Барковъ!» — тишина полная... Изъ старшаго класса никто не отвѣтилъ, изъ младшаго не отвѣтило два, три, остальные несмѣло, боясь и фельдфебеля и старшаго курса, подавали голоса.

Кончивъ перекличку, фельдфебель поднялъ глаза на роту и нѣсколько секундъ молчалъ, собираясь съ духомъ.

Господа, — сказалъ онъ, — поступокъ старшаго курса меня удивляетъ — это... это... — онъ задыхался — не товарищескій поступокъ! Что же касается юнкеровъ Васильева, Новикова и Манойлова — младшаго курса, то я налагаю на каждаго изъ нихъ по два дневальства не въ очередь! Рота налѣ-во! Пойте молитву!»

Пѣли плохо. Едва только фельдфебель сказалъ — «разойтись!» — дикіе крики огласили ротное помѣщеніе.

Софочка — ходу!.. вонъ... отставить! — кричали на разные голоса. Въ дальнихъ углахъ раздавались ругательства. Софочка собралъ нужныя бумаги и спокойно вышелъ изъ помѣщенія.

Я былъ потрясенъ за него... Рота долго не хотѣла угомониться. Тщетно дежурный увѣщевалъ ложиться въ одинадцать часовъ — его увѣщаній /с. 72/ мало кто слушался. Всюду собирались партіи. Ротные ораторы и крикуны говорили за и противъ Софочки.

Въ половинѣ двѣнадцатаго въ роту зашелъ дежурный офицеръ и засталъ тамъ полный хаосъ. Въ постели было мало юнкеровъ. Большинство только при его появленіи кинулось по мѣстамъ. Штабсъ-капитанъ Мясоѣдовъ въ мундирѣ, при шашкѣ молча выслушалъ рапортъ дежурнаго о благополучіи и сказалъ: «нѣтъ-съ, не вижу порядка. Позовите фельдфебеля!» — Софочка подошелъ, поспѣшно застегивая бушлатъ.

Что это такое у васъ, Земсковъ?! Кабакъ-съ, а не юнкера. Я не потерплю этого. У васъ сегодня третій разъ безпорядокъ. Доложите ротному командиру! Если васъ не слушаютъ — вы виноваты, да, вы, вы! и никто больше! — раздражительно говорилъ онъ, махая рукой.

Земсковъ молча стоялъ на вытяжку и смотрѣлъ въ глаза Мясоѣдову.

Въ ротѣ стихло. Едва штабсъ-капитанъ ушелъ, кто-то громко сказалъ: — «влетѣло Софочкѣ!» Сосѣдъ его замѣтилъ: — «этого не слѣдовало. Бенефисъ неудаченъ. Надо было «извести» негодную Софку, а подводить не слѣдовало!»

Это было правиломъ юнкерскаго самосуда, и всѣ единогласно пришли къ тому заключенію, что такъ какъ Софочкѣ влетѣло — бенефисъ надо считать неудачнымъ...

/с. 73/

VI.

Будній, не «отпускной» день въ ротѣ распредѣлялся слѣдующимъ образомъ. Вставали въ семь часовъ, безъ четверти восемь шли пить чай, въ четверть девятаго шли наверхъ въ классы на лекціи — и въ ротѣ, кромѣ служителей, занятыхъ приборкой помѣщенія, подметаніемъ и чисткой, никого не оставалось. До завтрака было три лекціи, и послѣ завтрака отъ 12 до часу шла четвертая. Затѣмъ два часа были заняты строевой службой: маршировкой, прикладкой изъ ружья, фехтованіемъ, гимнастикой, учились командовать. Въ половинѣ четвертаго обѣдъ, послѣ обѣда до половины шестого въ ротѣ спускали шторы и разрѣшали спать тѣмъ, у кого не было репетицій. Репетиціи бывали два раза въ недѣлю. Въ половинѣ шестого будили и до восьми юнкера были свободны. Это время посвящалось подготовкѣ къ репетиціямъ, чтенію книгъ и вычерчиванію плановъ. Въ восемь былъ вечерній чай, въ десять перекличка и молитва и до одинадцати юнкера могли по желанію спать или не спать. Въ одинадцать всѣ должны быть по постелямъ и бодрствовалъ до часу дежурный, въ часъ его /с. 74/ смѣнялъ первый дневальный, сидѣвшій до 4-хъ часовъ, а съ 4-хъ до семи сидѣлъ второй дневальный.

Дни шли однобразной чередой, одинъ какъ другой. Репетиціи къ парадамъ, продолжительные отпуски на Рождество, на Пасху разнообразили существованіе въ училищѣ. Вся рота разбивалась на нѣсколько партій, или «чайныхъ компаній». Юнкера одной компаніи были между собою на «ты», другимъ компанейцамъ говорили «вы». По большей части въ одну компанію собирались товарищи по корпусу; — были компаніи, дружившія между собой, были и враждовавшія. Каждая считала себя лучшей и именовала «лейбъ» чайной компаніей. Отъ 5 до 9 всѣ онѣ собирались въ юнкерскомъ буфетѣ, обширной комнатѣ, уставленной маленькими столами. Въ углу помещался прилавокъ, гдѣ на артельныхъ началахъ торговали юнкера. Выборный по очереди на мѣсяцъ отъ каждой роты артельщикъ старшаго курса и помощникъ его младшаго вели торговлю. Въ лавочкѣ были булки, пирожки, печенье, леденцы, почтовыя марки, перья, карандаши и разная мелочь юнкерскаго обихода. Цѣны на все были самыя дешевыя. Каждая чайная компанія имѣла свое опредѣленное мѣсто, на которомъ стояла шкатулка съ чайными принадлежностями. Кипятокъ отпускался даромъ. Нечего и говорить, что чайная была клубомъ, гдѣ обсуживались всѣ житейскіе вопросы и гдѣ перемывали косточки начальству.

Нелюбимые фельдфебеля и портупей-юнкера избѣгали и заглядывать въ чайную, опасаясь /с. 75/ непріятностей. Софочка былъ всегда занятъ и въ чайной не показывался. Я тоже рѣдко бывалъ тамъ. Я не принадлежалъ ни къ какой компаніи. Товарищей дѣтства, какъ у другихъ, у меня не было, съ остальными я мало сошелся. Иногда затаскивалъ меня Краснянскій, продолжавшій свое покровительство, иногда Штернъ или Парковъ угощали меня и еще нѣкоторыхъ юнкеровъ перваго взвода. Мнѣ какъ-то некогда было туда заглядывать, a вслѣдствіе этого жизнь моя и текла такъ однообразно и я никогда не бывалъ au courant событій въ училищѣ.

Свѣтлыми оазисами моего существованія были отпускные дни. Я съ утра одѣвалъ «лакировочки», какъ называли юнкера высокіе лакированные сапоги, и всѣ лекціи и строевыя занятія былъ нервно возбужденъ. Когда въ четверть четвертаго я въ длинной вереницѣ юнкеровъ подходилъ къ столу, за которымъ сидѣлъ дежурный офицеръ, и держа руку подъ козырекъ, говорилъ: г-нъ штабсъ-капитанъ, позвольте идти въ отпускъ юнкеру, билетъ № 77, до 11 часовъ вечера завтрашняго дня» и онъ, оглядѣвъ меня, произносилъ — «ступайте» — я не чуялъ ногъ подъ собой.

Насъ возвращали и заставляли переодѣваться изъ-за самыхъ пустяковъ. Выпущенъ-ли башлыкъ однимъ концомъ чуть длиннѣе другого, или пуговицы на петлицахъ не горятъ жаромъ, или гербъ на шапкѣ не почищенъ — сейчасъ-же назадъ, и приходится пристраиваться въ хвостѣ чающихъ отпуска, откладывая выходъ изъ училища иногда часа на полтора. За то, наученные горькимъ опытомь, какъ внимательно осматривали себя мы /с. 76/ передъ тѣмъ какъ идти въ дежурную. Цѣлыми минутами вертѣлись, словно записныя кокетки, передъ большимъ ротнымъ зеркаломъ и самымъ подробнымъ образомъ критиковали другъ друга.

Выйдя на улицу, мы по два, по три отправлялись по домамъ. Хотя училище наше помѣщалось за городомъ, на извощикѣ почти никто не ѣздилъ — это считалось мотовствомъ такимъ-же, какъ имѣть свой собственный мундиръ, или шинель. Обыкновенно шли до первой подходящей конки, тамъ забивались на имперіалъ и такъ съ конки на конку путешествовали нерѣдко черезъ весь городъ.

Выйдя на улицу, я полной грудью вдыхалъ не казенный воздухъ, весело смотрѣлъ на проходящихъ и мечталъ о Лидочкѣ.

Мечты, мечты! Что можетъ быть лучше васъ въ мірѣ? Я воображалъ себя, шагая по безконечному шоссе Александровскаго парка, то великимъ полководцемъ, завоевателемъ чуть не всей Германіи, то скромнымъ изувѣченнымъ солдатомъ, Христовымъ именемъ бредущимъ съ войны на родину. Лидочка стоитъ у плетня нашего сада въ имѣніи, я останавливаюсь просить у нея милостыню и она узнаетъ меня... То, какъ въ «Войнѣ и Мирѣ», непріятель въ большихъ силахъ напалъ на наше имѣніе, Лидія подвергается страшной опасности, но тутъ являюсь я съ ротой солдатъ, непріятель опрокинутъ, разсѣянъ и бѣжитъ... Иногда я загадывалъ ближе. Я мечталъ о томъ, что я буду фельдфебелемъ на будущій годъ, юнкера меня обожаютъ, рота въ идеальномъ послушаніи, начальство просто не узнаетъ юнкеровъ. Дома никто не знаетъ, что я исправляю /с. 77/ должность фельдфебеля. Я прихожу съ двумя нашивками, потомъ съ тремя — мама и Лидія счастливы, онѣ думаютъ, что я взводный, имъ и въ голову не приходить, что я могу быть на мѣстѣ Софочки. Наконецъ, подъ Рождество я пріѣзжаю въ цвѣтномъ кушакѣ, при шашкѣ, вместо штыка, и съ горящей, какъ жаръ, нашивкой. Лидочка кидается мнѣ на шею и цѣлуетъ меня въ губы — рѣшено, я выхожу въ гвардію. Какихъ, какихъ только предположеній я не дѣлалъ, какихъ воздушныхъ замковъ я не строилъ на пути отъ училища до Николаевской!

Дома меня, ждали съ обѣдомъ. Я ѣлъ такъ, что можно было подумать, что насъ въ училищѣ совсѣмъ не кормятъ, и въ это время безъ умолку разсказывалъ училищныя новости. Кто съ кѣмъ поссорился, кто и сколько получилъ на репетиціи, какъ надули еще разъ Фатерланда, что говорилъ ротный командиръ, кто изъ старшаго курса упалъ на верховой ѣздѣ.

Ни мама, ни тетя, ни Лидія никогда не видали никого изъ юнкеровъ, а между тѣмъ Софочка, Штернъ, Парковъ, Вальтеръ и Краснянскій были имъ также извѣстны, какъ будто и онѣ жили съ нами.

Конечно, бенефисъ фельдфебелю, затѣвающійся спектакль — все это дома обсуживалось пожалуй такъ же горячо, какъ и въ юнкерской чайной.

Что-то выйдетъ изъ вашего спектакля? — задавала мнѣ вечеромъ вопросъ Лидія.

Что? — думаю, большой скандалъ. Софочку, если онъ не донесетъ, навѣрно разжалуютъ.

/с. 78/ — А какъ ты думаешь, донесетъ онъ, или нѣтъ?

Думаю, что нѣтъ. А впрочемъ, кто-жъ его знаетъ: онъ убѣжденъ, что по долгу службы и присяги обязанъ донести начальству о происшествіи.

Ну, какое тутъ происшествіе; просто юнкера соскучились и рѣшили повеселиться.

Да это такъ, но въ ротѣ всякія пляски и пѣніе строго запрещены, и это уже выйдетъ нарушеніе правилъ, а Софочка обязанъ строго слѣдить, чтобы никакихъ нарушеній не было.

Но вѣдь если онъ донесетъ, его юнкера со свѣту сживутъ. Доносчиковъ нигдѣ не любятъ...

Я самъ терялся и не могъ составить себѣ даже приблизительнаго понятія, что сдѣлаетъ Софочка.

Можетъ быть юнкера побоятся его угрозъ и сами отложатъ или отмѣнятъ совсѣмъ спектакль?

Нѣтъ, — это невозможно, — съ жаромъ сказалъ я. — Была уже подписка, собрали двадцать пять рублей. Шесть юнкеровъ рисуютъ афишки, запаслись женскими париками, раздобылись платьями, надѣлали бенгальскихъ огней... Теперь только остается назначить день. Послали приглашенія въ другія роты.

Когда-же назначатъ? Отъ чего это зависитъ?

Въ первые будни, когда дежурнымъ по училищу будетъ поручикъ Тихонравовъ — онъ никогда вечеромъ ротъ не обходитъ.

Лидія уговаривала меня не путаться очень-то /с. 79/ въ эту исторію и говорила, что она будетъ безпокоиться за меня и за Софочку. Бѣдный, — говорила она, — каково ему теперь, въ ожиданіи спектакля!

Лидія въ Петербургѣ стала какъ-то серьезнѣе и задумчивѣе, чѣмъ была въ деревнѣ. Она немного старше меня, но обращается со мной какъ съ ребенкомъ. Каждое воскресенье мы гуляемъ вдвоемъ по Невскому и по Морской. Раньше я хотѣлъ ходить подъ руку, но она на отрѣзъ отказалась, сказавъ, что это очень не прилично. Откуда у ней явились эти понятія — прилично, неприлично? Впрочемъ, если мы и не ходимъ подъ руку, то это пожалуй къ лучшему — отдавать честь приходится часто, а это было бы неудобно. На Лидію всѣ засматриваются и это ее ужасно конфузитъ. Она не любитъ Невскаго. Наши откровенные субботніе вечера послѣ перваго поцѣлуя пріобрѣли иной оттѣнокъ. Она не говорить больше про любовь, не садится близко отъ меня — словно она чего-то боится. Меня-же такъ и тянетъ къ ней, такъ и хочется обнять ее и цѣловать, цѣловать безъ конца... Но... это «неприлично!»

/с. 80/

VII.

Спектакль «вечеръ у баронессы Софочки» состоялся въ пятницу послѣ зари, въ курилкѣ первой роты.

Какъ только утромъ во время осмотра фельдфебель прочелъ, что дежурнымъ по училищу поручикъ Тихонравовъ, по ротѣ пронесся шопотъ: «наконецъ-то!» — и начались дѣятельныя приготовленія къ спектаклю.

Распорядители, ихъ было трое, въ строю дошли только до столовой и безъ чая поднялись опять навѣрхъ, чтобы подготовить сцену. Служители были подкуплены: послали еще въ городъ за угощеніемъ почетныхъ гостей. Фельдфебеля рѣшили задобрить. Строились очень скоро и безъ разговора, изъ столовой шли въ ногу, не спѣша. За завтракомъ по всему батальону черезъ старшихъ на столахъ было подано извѣстіе, что въ первой ротѣ, послѣ переклички, будетъ спектакль, послѣ котораго процессія всѣхъ народовъ пройдетъ по училищу. Обѣщали музыку, фейерверкъ и пѣніе.

Послѣ лекцій по росписанію слѣдовала гимнастика, но въ виду хорошей, чисто весенней погоды, вмѣсто нея назначили маршировку на /с. 81/ плацу. Было три градуса тепла, плацъ почти просохъ и насъ вывели въ однихъ бушлатахъ. На ученьи былъ самъ ротный командиръ. Мы ходили по плацу взадъ и впередъ, подъ звуки барабана, слушали его однообразныя восклицанія: «нѣтъ! такъ нельзя! Ноги нѣту! Рота стой! Господа, это не годится! Потверже ногу, голову повыше, покороче шагъ, шею на воротникъ. А то гонять буду — до обѣда гонять буду! Николай Петровичъ, командуйте!»

Софочка звонкимъ голосомъ командовалъ перестроенія: «Рота справа во взводную колонну стройся»; взводные повторяли команду, и рота то свертывалась въ тоненькую линейку, то становилась квадратной, то изображала изъ себя длинную ровную полосу.

Я любилъ Софочку въ строю. Каждая жилка въ немъ горѣла желаніемъ сдѣлать лучше, лише, бойчѣе. Командовалъ онъ идеально. Побѣжитъ, подпрыгивая черезъ шагъ, поправитъ, отойдетъ, и опять бѣжитъ, словно шарикъ, или мячикъ. Ходить по песку удобно. Нога не скользитъ, я изо всѣхъ силъ тяну носокъ книзу, а самъ думаю: что-то будетъ, что-то будетъ. Дали «вольно». Я осмотрѣлся — кругомъ то же нетерпѣливое ожиданіе вечера, ожиданіе спектакля...

Послѣ обѣда старшій курсъ ушелъ на репетицію. Репетиція эта сошла отвратительно. Старшій, принесшій листокъ съ отмѣтками, читалъ ее вслухъ: Озеринъ — пять, Оглоблинъ — четыре, Панкратьевъ — пять и т. д. и т. д. четыре, пять, шесть — и всего двѣ семерки. Одинъ Софочка, какъ всегда — двѣнадцать.

/с. 82/ Послѣ переклички, одинъ изъ иниціаторовъ подошелъ къ фельдфебелю и просилъ его не безпокоиться — всѣ мѣры охраненія будутъ приняты. Махальные изъ юнкеровъ младшаго курса были разставлены отъ самой лѣстницы по корридору до помѣщенія роты. У каждаго на готовѣ былъ носовой платокъ — стоило только его вынуть, и спектакль моментально былъ бы прекращенъ.

Въ ротѣ хаосъ царилъ страшный. Сцена занимала курительную комнату, смежная съ ней шинельная была обращена въ уборную артистовъ. Въ маленькомъ проходѣ изъ курилки въ умывальную помѣстились музыканты: — два корнетиста, одна скрипка и одинъ кларнетъ. Вмѣсто занавѣса была дверь корридора. Для публики въ корридорѣ сдвинули всѣ имѣвшіяся въ ротѣ скамейки и большую часть табуретовъ. Для райка принесли изъ занимательной столы. Всѣ эти приготовленія заняли довольно много времени и спектакль могъ начаться едва въ десять часовъ.

Публики собралось почти весь батальонъ. Малыши «чемоданы» [2] — четвертая рота тянулись изо всѣхъ силъ, карабкались на столы, на спины товарищей «жеребцовъ» — первой роты, только чтобы увидѣть хоть что-нибудь. Вторая рота — «извощики», критически относившіеся къ затѣѣ соперничающей съ ними первой роты, хмуро ожидали /с. 83/ поднятія занавѣса, т. е. открытія дверей. «Дѣвочки», или «малина» — третья рота, оживленно бесѣдовали, примостившись въ бенуарѣ — на подоконникъ.

Софочка сидѣлъ на своемъ мѣстѣ, уткнувшись въ книгу, и дѣлалъ видъ, что ничего не замѣчаетъ. Дежурный по ротѣ, портупей-юнкеръ Парковъ, бѣгалъ по помѣщенію, не зная, что предпринять. Прекратить начинающееся безобразіе было выше его силъ, допустить его было рисковано: какъ дежурный, Парковъ являлся отвѣтственнымъ за порядокъ въ ротѣ. Одинъ изъ распорядителей вывелъ его изъ затрудненія: «Доложите офиціально фельдфебелю, посовѣтовалъ онъ, что въ ротѣ начинается безобразіе, прекратить которое вамъ не по силамъ. Ему все равно влетитъ, если узнаютъ, а тогда по крайней мѣрѣ вы сухи изъ воды выйдете». Машенька такъ и сдѣлалъ. Онъ подошелъ къ Софочкѣ и, вытянувшись во весь свой богатырскій ростъ, приложилъ руку къ безкозыркѣ и проговорилъ: «г-нъ фельдфебель, въ ротѣ творится безпорядокъ; юнкера собрались, составили столы и скамейки, я усовѣщевалъ, что бы они разошлись — они не хотятъ. Пойдите сами!»

Хорошо! — сказалъ, мягко улыбаясь, фельдфебель и уткнулся въ книгу.

Наконецъ все было готово. Музыка довольно стройно грянула «адскій маршъ» мѣстнаго изготовленія и двери медленно открылись.

Мы у баронессы Софочки на вечерѣ.

Посреди грязной курилки, съ давно небѣленными стѣнами, стоитъ накрытый простыней столъ /с. 84/ и на немъ лампа. Столъ уставленъ всякой снѣдью. Тутъ и колбаса, и пирожки, и коробка конфектъ, и даже полъ-бутылки вишневой наливки. — «Все настоящее» — умильно шепчетъ сзади меня кто-то изъ «чемодановъ». Такая роскошь постановки въ первой ротѣ ему кажется невѣроятной.

«Софочка» — молодая барыня, красивый блондинъ, юнкеръ Красавинъ. На немъ бѣлокурый парикъ, спереди волосы взбиты и въ кудеркахъ — онъ очень недурная Софочка; стоящій подлѣ меня армянинъ Нехаевъ страстно вздыхаетъ, глядя на огромное, черезчуръ нескромное декольте «Софочки» блестящими маслянистыми глазами. У «Софочки» гости. Генералъ, довольно удачно загримированный начальникомъ училища, двое штатскихъ и грекъ. У грека вмѣсто шароваръ подвязаны порванныя казенныя наволочки съ подушекъ, накинуто на плечи сѣрое одѣяло и бѣлая чалма украшаетъ его голову. Гости ужинаютъ и очень усердно ужинаютъ; видно, что за хлопотами о спектаклѣ имъ было не до казеннаго обѣда. Разговоръ ихъ вертится на юнкерскихъ злобахъ дня; временами подъ аккомпаниментъ оркестра поютъ куплеты. Актеры играли чудесно, особенно «Софочка» — въ нее влюбилось въ этотъ вечеръ чуть не полбаталіона. Разговоры составлены остроумно и дружный смѣхъ публики былъ лучшей наградой авторамъ.

Послѣ первой сцены маленькій антрактъ. Оркестръ играетъ что-то очень веселое, надерганное изъ разныхъ оперетокъ, публика благодаритъ и пожимаетъ руки распорядителей.

Вторая сцена полна нелѣпостей. Она, оче/с. 85/видно, пристроена, чтобы сдѣлать процессію. Выходитъ генералъ и объявляетъ, что «Софочка» умерла и что поклонники ея собрались отдать ей послѣднюю почесть. Распорядители кидаются расчищать дорогу. Изъ дверей выходитъ процессія. Въ курилкѣ жгутъ красный бенгальскій огонь, оркестръ идетъ по двое въ рядъ передъ гробомъ и играетъ похоронный маршъ. Гробъ несутъ на плечахъ четыре фигуры съ физіономіями, вымазанными сажей, и закутанныя въ бѣлыя простыни. На плечахъ у нихъ двѣ длинныя палки, между которыми навернуто всякое бѣлое тряпье. Красавинъ идетъ между ними, задравъ голову кверху наравнѣ съ тряпьемъ — получается эффектъ, какъ будто Красавинъ лежитъ на носилкахъ. Лицо его покрыто густымъ слоемъ пудры, глаза закрыты. Сзади всѣ народы, и двое голыхъ почетныхъ часовыхъ, съ сумками на бедрѣ, въ шапкахъ и съ ружьями на плечо. За процессіей съ говоромъ, стуча сапогами, пошелъ и весь баталіонъ.

Софочка стоялъ у окна со Штерномъ и дѣлалъ кое-какія замѣчанія по поводу костюмовъ. Едва только процессія окончила свой обходъ, фельдфебель приказалъ открыть окна, чтобы выпустить дымъ бенгальскихъ огней, и прибрать скамейки.

Было уже почти двѣнадцать часовъ, когда все кончилось, и актеры оживленно умывали свои лица и приводили себя въ порядокъ. Все сошло благополучно. Поручикъ Тихонравовъ, какъ и ожидали, не вышелъ изъ дежурной комнаты, никто не видалъ, никто не слыхалъ, и распорядители, гордые своимъ успѣхомъ, уже поговаривали о /с. 86/ повтореніи столь удачнаго спектакля. «Если Софочка будетъ скроменъ, — говорили въ ротѣ, — то все сойдетъ, какъ будто ничего и не было».

Однако, начальство узнало о спектаклѣ.

Донесъ-ли это Софочка, или кто другой постарался, но на другой день, во время утренняго осмотра, въ роту пришелъ самъ ротный. Приходъ его въ помѣщеніе не во время строевыхъ занятій обыкновенно не предвѣщалъ ничего хорошаго. Поздоровавшись съ ротой и выслушавъ обычное «здравія желаемъ, ваше высокоблагородіе», онъ прошелъ на середину роты къ фельдфебелю и передъ всей ротой сдѣлалъ ему выговоръ за вчерашнее «безобразіе, надруганіе надъ церковными обрядами, насмѣшками надъ начальствомъ! И вы, фельдфебель, вмѣсто того, чтобы остановить этотъ безпорядокъ, чуть сами не принимаете участіе въ немъ. Ваша обязанность была доложить мнѣ о всемъ происшедшемъ немедленно! Объявляю вамъ за это строгій выговоръ». Распорядители всѣ трое пошли на пять сутокъ подъ арестъ, на хлѣбъ и на воду; «Софочка» — Красавинъ — на трое сутокъ и весь старшій классъ оставленъ на мѣсяцъ безъ отпуска. Утренній чай прошелъ шумно. Штернъ мнѣ разсказывалъ, что Софочка по приходѣ въ классъ объявилъ, что онъ не доносилъ ротному командиру ничего о спектаклѣ, и кто сказалъ — онъ не знаетъ.

Ну, не доносили, такъ доложили, — рѣзко отвѣтилъ Озеринъ, одинъ изъ распорядителей, и шумъ голосовъ заглушилъ дальнѣйшія оправданія Софочки.

Послѣ обѣда въ чайной комнатѣ рѣшили су/с. 87/дить поступокъ Софочки всѣмъ баталіономъ. Фельдфебель ходилъ мрачный и не поднималъ ни на кого глазъ.

Мнѣ интересно было узнать, къ чему присудятъ Софочку, и я противъ обыкновенія пошелъ въ чайную. Ареопагъ состоялъ изъ людей испытанныхъ. Это по большей части были училищные старожилы, просидѣвшіе два года въ младшемъ классѣ и богатые свѣдѣніями по части исторіи. Такой-то сдѣлалъ то-то и съ нимъ поступили такъ-то, съ такимъ такъ-то, но какъ поступить съ Софочкой?! Назвать подлецомъ, доносчикомъ — было рискованно, Софочка не задумается и «въ ухо дать», и никто не хотѣлъ идти на это. Избить его — Софочка пожалуется и тогда, вмѣсто офицерскихъ эполетъ къ августу, будутъ дисциплинарныя роты... Изводить его и не слушаться тоже неудобно, потому что то, что для него оканчивается строгимъ выговоромъ, другимъ арестъ и лишеніе отпуска: — силы не равны.

Наконецъ, уже къ вечеру рѣшили, всему баталіону, и старшему и младшему курсамъ, не разговаривать съ Софочкой иначе какъ по службѣ.

Уже за вечернимъ чаемъ вѣсть объ этомъ пронеслась по всѣмъ ротамъ и всѣ безмолвно согласились съ приговоромъ. Софочка тоже узналъ его. Глаза его налились слезами, лицо на минуту потемнѣло; какая-то новая складочка легла между бровей — и все.

/с. 88/

VIII.

Весною въ училищѣ весело живется. Лекцій нѣтъ — утро проходитъ или въ какомъ-нибудь легонькомъ ученьи, нa часъ, не больше, или на стрѣльбищѣ. Цѣлый день съ улицы доносится веселый свистъ пуль и короткіе щелчки ихъ въ мишень. Зубрятъ только записные зубрилы, да тѣ, кто за зиму ничего не сдѣлалъ, остальные все время на плацу. Маленькія липки дали почки и сильно пахнетъ свѣжимъ листомъ на аллеѣ, идущей вдоль плаца. Старшій классъ усиленно готовится къ выпуску. Шьютъ мундиры, покупаютъ шашки, заказываютъ фуражки и шапки. По вечерамъ въ ротахъ маскарадъ. Поставщики приносятъ свой товаръ, юнкера выбираютъ его, примѣряютъ, приглядываются въ зеркало къ своимъ лицамъ. Въ отпускъ пускаютъ часто, почти каждый день. Поговариваютъ о лагерѣ.

Я цѣлыми днями пропадаю съ Лидіей въ Лѣтнемъ саду. За зиму незамѣтно для меня она стала совсѣмъ барышней и какой умной, разсудительной барышней! Попрежнему, училищная жизнь — ея жизнь. Она спрашивала меня нѣсколько разъ /с. 89/ о Софочкѣ... Съ Софочкой не разговариваютъ. Приговоръ юнкерскаго суда соблюдается очень строго. Фельдфебеля слушаютъ, отвѣчаютъ ему, пока онъ говоритъ, какъ фельдфебель, но какъ скоро онъ начинаетъ становиться Земсковымъ — ему поворачиваютъ спину и отъ него отходятъ. Его бывшіе товарищи — Штернъ, Парковъ и другіе — стараются не попадаться ему на глаза. Онъ это замѣчаетъ самъ и рѣдко ходитъ къ ротѣ, предпочитая сидѣть за конторкой на обычномъ своемъ мѣстѣ, или уходя въ отпускъ при первой возможности. На него не обращаютъ никакого вниманія... Словно его и нѣтъ въ ротѣ.

На страстной недѣлѣ мы говѣли. Софочка усердно молился, стоя за ротой, онъ, кажется, надѣялся, что по православному обычаю у него передъ исповѣдью попросятъ прощенья; Штернъ, Парковъ и еще нѣкоторые болѣе гуманные юнкера поговаривали объ этомъ, но главари движенія, судьи ареопага, рѣшили вопросъ просто: «насъ много — онъ одинъ, пускай онъ попроситъ прощенья у роты, а тогда и мы у него спросимъ». Но Софочка тоже былъ упрямъ и молча перестрадалъ и этотъ день, а на другой, облобызавшись послѣ причащенія съ ротнымъ командиромъ, ушелъ въ отпускъ. Я тоже отправился на двѣ недѣли домой, не думая ни о чемъ.

Когда я разсказалъ Лидіи послѣднія событія, она возмутилась.

Какъ это жестоко, подло съ вашей стороны! — сказала она.

А ябедничать начальству красиво?

Не хорошо... Но вѣдь, что именно онъ /с. 90/ доложилъ ротному командиру, еще вопросъ открытый?

Положимъ, да. Но кто-же другой?..

Какъ кто? Служителя, вашъ каптенармусъ — мало-ли кто?

Что такое? — служителя, нашъ каптенармусъ... но они всѣ щедро подкуплены!..

Развѣ можно за пять рублей купить ихъ, когда они рискуютъ потерять хорошее мѣсто въ училищѣ?

Разсужденія Лидіи показались мнѣ правильными и навели на размышленія. Что если Софочка и не думалъ доносить на насъ ротному? Кто поступилъ тогда подло — онъ или мы?

А время шло быстро. Экзамены сходили легко. Въ комиссіи всегда участвовалъ командиръ роты и вывозилъ своихъ, особенно тѣхъ, кого онъ думалъ назначить портупей-юнкерами. Послѣ каждаго экзамена меня увольняли въ отпускъ, и я гулялъ съ Лидіей по набережной и въ Лѣтнему саду. Мнѣ хорошо. Съ ней я забываю всѣ училищныя мелкія дрязги, и мнѣ не видится болѣе блѣдное, задумчивое, сосредоточенное лицо фельдфебеля... Къ лѣту начальство стало меньше подтягивать. Иной разъ рота идетъ къ столу съ разговоромъ, Софочка тутъ-же рядомъ и хоть-бы слово сказалъ. Вальтеръ, наша бывшая гроза, со всѣми за панибрата, со мной и со многими другими бывшими своими подчиненными онъ на «ты».

Послѣдніе дни апрѣля всѣ оживленно говорятъ про лагери. Мы выступаемъ въ первыхъ числахъ мая. Погода стоитъ дивная. Въ провинціи, у насъ въ Воронежской губерніи, говорилъ, /с. 91/ что въ Петербургѣ невозможный климатъ — напротивъ, я нигдѣ не видалъ такихъ дивныхъ дней, какъ здѣсь въ маѣ мѣсяцѣ.

Сядешь на подоконникъ и глядишь вдаль. Задернутый легкой дымкой, чуть зеленѣетъ Петровскій паркъ, за нимъ, словно полоса расплавленнаго серебра, сверкаетъ мое любимое море. Я побывалъ съ Лидіей на Стрѣлкѣ и заливъ меня не поразилъ. Я ожидалъ другаго. Говорятъ, что море начинается только за Кронштадтомъ. Здѣсь-же только дельта Невы. Но если видъ здѣсь и не грандіозенъ, за то онъ необыкновенно мягокъ въ тонахъ. Солнце было еще высоко, когда мы пріѣхали съ мамой, тетей и Лидіей на стрѣлку. Весь заливъ былъ подернутъ розоватымъ свѣтомъ — и только на самомъ горизонтѣ проходила темная полоса, силуэтъ Кронштадта. Справа полуразвалившаяся избенка на сваяхъ высилась надъ водой — рыбацкія тони; слѣва длиннымъ клиномъ вдавался въ море лѣсистый Крестовскій островъ. Море было тихо и спокойно, чуть скользила большая парусная шлюпка, входя въ Неву... Нѣтъ, не такимъ воображалъ я въ своихъ мечтахъ море. Мнѣ нужны были громадныя волны съ бѣлыми гребешками, что набѣгаютъ другъ на друга, съ глухимъ шумомъ сталкиваются, падаютъ, чтобы подняться, поднимаются, чтобы упасть. Мнѣ нуженъ былъ немолчный говоръ волнъ, мнѣ нуженъ былъ прибой съ его девятымъ валомъ... А это море спало въ розовомъ свѣтѣ заката, словно пышная красавица, въ пурпуровыхъ одеждахъ.

Наканунѣ выступленія изъ училища отъ насъ отобрали всѣ вещи, нужныя въ лагерѣ, съ посте/с. 92/лей сняли одѣяла, убрали подушки и уложили въ обозъ. Мы ночевали какъ попало, полуодѣтые, накрывались шинелями, положивъ подъ головы мундиры. Утромъ съ чаемъ былъ и завтракъ. Ѣсть не хотѣлось — большинство волновалось.

Утро было туманное, обѣщавшее хорошій день. Мы въ скатанныхъ шинеляхъ, съ лопатами и сумками на поясномъ ремнѣ, въ старенькихъ мундирахъ и безкозыркахъ выстроились на улицѣ передъ училищемъ. Вынесли батальонное знамя, вышелъ священникъ, и начался молебенъ. Я молился съ особеннымъ чувствомъ. Что такое лагерь?! Я слышалъ, что тамъ страшно много физической работы и за то никакихъ лекцій, никакихъ репетицій. Господи! помоги, помоги мнѣ!

Молебенъ кончился. Батальонный франтовато сѣлъ на своего сѣраго «Гонца», раздалась команда, «пески» (такъ мы называли нашихъ музыкантовъ, старцевъ, отчетливо помнившихъ даже Севастополь) грянули веселый маршъ, и мы, сопровождаемые толпой мальчишекъ, пошли къ вокзалу.

Какъ весело идти по улицѣ! Утреннее солнце сверкаетъ на галунахъ погоновъ, на остріяхъ штыковъ. Шагъ широкій, размашистый. Голова бодро поднята къ верху, надвинутая на правую бровь безкозырка придаетъ какую-то лихость; дышешь полной грудью, а дорогой повѣряешь свои впечатлѣнія, и какъ просты, не сложны мысли въ эту минуту, когда съ ружьемъ на плечѣ идешь подъ музыку!

Молодцами, господа! — мягкимъ басомъ говорилъ батальонный, обгоняя на «Гонцѣ» нашу роту.

/с. 93/ — Рады стараться, ваше благородіе! — вырывается изъ сотни молодыхъ грудей, и идешь еще веселѣй, еще лучше.

Проходящіе останавливаются посмотрѣть; «экіе молодцы то наши юнкера!» слышится чье-то во сторженное восклицаніе, и хорошо, хорошо на сердцѣ. Всѣмъ, всѣмъ бы теперь простилъ, думаю я, лютому врагу и тому зла не помнилъ!..

А Софочка?!..

Вотъ два мѣсяца, какъ онъ живетъ въ ротѣ среди ста человѣкъ совершенно одиноко. Два мѣсяца никто съ нимъ не скажетъ ни одного слова. Изрѣдка кто-нибудь подойдетъ и «доложить»: «г-нъ фельдфебель, вмѣсто меня будетъ дежурить Зазерскій», фельдфебель мрачно скажетъ «хорошо» и отмѣтитъ на листкѣ нарядовъ... A послѣ переклички, вся рота гудитъ, какъ рой пчелъ: тутъ собралась компанія, кто-то разсказываетъ и дружные взрывы смѣха прерываютъ его то и дѣло; тамъ борются... на гимнастнкѣ соревнованіе силы и ловкости, а онъ одинъ сидитъ у конторки подъ лампой съ зеленымъ абажуромъ и читаетъ, читаетъ безъ конца... Послѣ экзамена тотъ же шумъ, тѣ же толки. Съ этимъ поступили несправедливо, тотъ ловко отвѣчалъ по шпаргалкѣ, одному подсказывали, другой самъ подсказывалъ; этому поставили мало, тому много. Одинъ Софочка въ сторонѣ сидитъ и пишетъ или смотритъ въ окно.

Бѣдный, бѣдный Софочка!

Но вотъ мы на вокзалѣ. Мама съ Лидіей пришли меня провожать. Особый поѣздъ поданъ на /с. 94/ платформу. Училищный адъютантъ расчиталъ насъ по вагонамъ.

Мама съ Лидіей стояли въ сторонѣ. Неужели мнѣ не удастся съ ними попрощаться! — мелькнуло у меня въ головѣ. Горнистъ съигралъ сигналъ и мы, отомкнувъ штыки, стали входить въ вагонъ. Софочка подошелъ ко мнѣ и, не глядя на меня, сказалъ: «васъ, кажется, провожаютъ, можете остаться до сигнала на платформѣ». Я не успѣлъ его поблагодарить, какъ онъ уже отошелъ подгонять замѣшкавшихся юнкеровъ четвертаго взвода.

Я подошелъ къ Лидіи. Она была сконфужена.

Представь, — сказала она, — я не могла тебя узнать! Вы всѣ одинаковые. Я думала — это ты, и этотъ на тебя тоже похожъ, и другой, и третій... Что тебѣ говорилъ Софочка?

Я сказалъ.

Какой онъ «хорошій»! Представь сейчасъ его мнѣ!

Это неудобно.

Почему же неудобно? — живо спросила она.

Я не зналъ, что отвѣчать. Всѣ юнкера смотрѣли изъ вагоновъ на насъ, всѣ видѣли насъ, — что бы они сказали, если бы я заговорилъ съ Софочкой. — Нѣтъ, нельзя. Но не я ли только что хотѣлъ всѣмъ прощать, не я ли думалъ, что пора это все кончить, пора забыть его вину, а тутъ не хватило гражданскаго мужества при всѣхъ подойти и познакомить его съ Лидіей... Нѣтъ, нѣтъ, — это невозможно! Я не способенъ на подвиги, а это былъ бы подвигъ. Предпочесть его, всѣми отверженнаго, другимъ и только съ нимъ познакомить Лидію, на которую засматривался весь батальонъ.

/с. 95/ — Онъ занятъ, ему не до насъ! — сказалъ я, чтобы отговориться, но Лидія поняла все, что творилось въ моей душѣ.

Оставь, Котикъ, — сказала она, сжимая мою руку. — Ты боишься общественнаго мнѣнія. Ну, не надо. Я только думаю, что вы не правы. Софочка не доносилъ!

Почемъ ты знаешь? — рѣзко спросилъ я, задѣтый за живое.

По его лицу. По всему его поведенію! Съ такими глазами не доносятъ! А вспомни: кто устроилъ тебя первый разъ въ отпускъ? кто теперь тебя пустилъ ко мнѣ? Нѣтъ, Котикъ, я не настаиваю, чтобы ты съ нимъ помирился, но... но онъ не виноватъ.

Фельдфебель стоялъ на платформѣ и грустно смотрѣлъ вдаль. Что онъ думалъ? Какія минуты переживалъ онъ теперь, стоя одиноко на платформѣ, почти не смѣя войти въ вагонъ... Да и зачѣмъ ему входить?! Все равно, никто съ нимъ не заговоритъ, никто не подѣлится впечатлѣніями... Я началъ понимать его безотрадное положеніе. Одну минуту я хотѣлъ уже было взять Лидію за руку, подойти съ ней къ Софочкѣ, и заговорить, несмотря на то, что весь батальонъ смотрѣлъ на насъ. Но этотъ порывъ и остался только порывомъ. Мнѣ сейчасъ же представилось, что изъ этого выйдетъ. Я буду измѣнникомъ, скажутъ, что я заискиваю передъ фельдфебелемъ, ищу его покровительства, протекціи, быть можетъ, меня назовутъ обидными словами, пожалуй побьютъ — со мной церемониться не станутъ — я «звѣрь» (т. е. юнкеръ младшаго класса), мнѣ еще /с. 96/ хвоста не отрубили лопатой [3]... Теперь я со всѣми хорошъ. Юнкера меня даже любятъ... Зачѣмъ, изъ за чего я буду рисковать!.. И я ничего не сдѣлалъ. Лидія какъ будто была недовольна. Она, казалось, ожидала отъ меня больше мужества, больше благородства.

Проиграли сигналъ. Я попрощался съ Лидіей и съ мамой. Мама со слезами на глазахъ растерянно мнѣ сунула въ руку десятирублевку и шепнула: «пригодится, — пиши чаще, а черезъ полторы недѣли я буду въ Дудергофѣ»... Мы поцѣловались... и поѣздъ протяжно свистнулъ, фельдфебель недовольно крикнулъ «скорѣе» и мы тронулись.

Я долго видѣлъ, какъ мама махала платкомъ и утирала имъ слезы... Чего она, думалъ я, не надолго же; а мое сердце тоже сжималось, мнѣ было грустно. Юнкера обступили меня, разспрашивали про Лидію, справлялись, не сестра-ли она — я сказалъ, что сестра — все равно, имъ не понять нашихъ отношеній.

Фельдфебельское «скорѣе» снова вооружило меня противъ него. Я опять сталъ оправдываться передъ собой, но въ глубинѣ шевелилось что то новое, затронутое Лидіей.

/с. 97/

IX.

Первую половину лагеря мы проводимъ на съемкахъ. Сначала полторы недѣли заняты инструментальной съемкой по двое на одномъ планшетѣ, потомъ глазомѣрной. Въ товарищи мнѣ дали юнкера Дальгрена, добродушнаго чухонца, ни когда не «изводящагося», разсудительнаго, терпѣливаго и отличнаго чертежника. Надо отдать справедливость: черченіе у меня хромало, а ситуація положительно не давалась. Мы рѣшили дѣлить трудъ пополамъ. Пока я угломѣрными приборами измѣряю высоты холмовъ, разстояніе между точками, Дальгренъ можетъ флегматично курить, но зато вечеромъ онъ обязанъ вычерчивать нашъ планъ. Работа сразу меня увлекла. Наша партія изъ 12 человѣкъ попала къ молодому симпатичному капитану генеральнаго штаба — Сачкову. Сачковъ превосходно объяснялъ, обращался съ нами крайне деликатно и съумѣлъ вложить въ съемку душу. Мнѣ ужасно нравилось повѣрять свой планъ съ мѣстностью, и я съ наслажденіемъ замѣчалъ, какъ съ помощью самыхъ простыхъ геометрическихъ построеній и разсчетовъ мѣстность точно и вѣрно получалась на планѣ.

/с. 98/ Съ 7-ми часовъ утра и до 4-хъ, до самаго обѣда шатались мы по окрестностямъ Краснаго Села, наѣдались конфектъ и бутербродовъ у «шакаловъ», цѣлой стаей бродившихъ по съемочнымъ участкамъ, возвращались къ обѣду безъ ногъ, запыленные, покрытые густымъ, темнымъ загаромъ. Послѣ обѣда идутъ разговоры, шумъ, крики, поютъ хоромъ пѣсни, бѣгаютъ на гигантскихъ шагахъ, играютъ въ кегли, въ лапту — свобода полная. Старшій классъ ходилъ на глазомѣрную съемку, имѣлъ участки нерѣдко за восемь верстъ отъ училищныхъ бараковъ, и былъ совсѣмъ на волѣ. То и дѣло возвращались юнкера съ «добычей». Сегодня принесли молодого зайца — въ ротѣ всеобщая радость. Заботятся о немъ, какъ объ ребенкѣ, Машенька беретъ его подъ свое покровительство. За ужиномъ ротный артельщикъ приносить нарочно разогрѣтаго молока, складываются купить салату. Ночью зайца укутываютъ одѣяломъ, дневальному вмѣняютъ въ обязанность смотрѣть, чтобъ онъ не убѣжалъ; на завтра — заяцъ забытъ. Во второмъ взводѣ принесли векшу. Она быстро освоивается съ новымъ мѣстомъ, бойко бѣгаетъ по стропиламъ барака, принимаетъ изъ рукъ хлѣбъ, заяцъ остается при одномъ своемъ покровителѣ; а тамъ достали ворону, да еще заказали чухонскому мальчику живую сову за двугривенный. «Мы на дачѣ — отдыхаемъ», говорятъ въ ротѣ. «Дачникъ» — становится нарицательнымъ юнкера...

Мы съ Дальгреномъ съемку кончили ранѣе времени и отдѣлали ее на совѣсть. Капитанъ нашъ остался доволенъ работой и разрѣшилъ /с. 99/ два дня гулять — осмотрѣть окрестности. Меня манилъ Дудергофъ. Мама и Лидія были тамъ въ Царицынской долинѣ и побывать у нихъ мнѣ очень хотѣлось.

Лидія приняла меня не такъ, какъ я ожидалъ. Она много разспрашивала про Софочку, восхищалась его ростомъ, сложеніемъ, говорила, что она увѣрена, что онъ не доносилъ ротному командиру, что онъ благородная, не понятая натура, какихъ мало на свѣтѣ, что остальные юнкера благодаря своей пошлости и грубости не могутъ его понять.

Я смотрѣлъ на нее съ удивленіемъ. —Господи, — думалъ я, уже не влюблена-ли она въ него.

Потомъ она укоряла меня въ отсутствіи храбрости за то, что я, боясь мнѣнія роты, не познакомилъ ея съ нимъ. — Если ты меня не познакомишь, я сама съ нимъ познакомлюсь! — рѣшительно сказала она. — Я глядѣлъ на нее съ изумленіемъ. Боже мой! неужели это моя Лидочка: Откуда это у ней, съ чего?

Что съ нимъ (я понялъ, она говорила про Софочку) все еще не разговариваютъ, все тиранятъ бѣднаго мальчика?

Мальчика, — подумалъ я, — Софочка, который свободно можетъ оставить меня безъ отпуска, или нарядить на лишнее дневальство — и вдругъ онъ «мальчикъ»!

Теперь на съемкахъ, вообще, всѣ заняты, — уклончиво отвѣтилъ я.

Когда старшій курсъ возвращается со съемокъ?

Къ обѣду, въ четыре часа.

/с. 100/ — И до одиннадцати что же вы дѣлаете?

Чертимъ, — еще неопредѣленнѣе сказалъ я.

Не все же время вы чертите?

Разговариваемъ, играемъ, поемъ, — недовольно разсказывалъ я. Во мнѣ зарождалась ревность.

А онъ что?

Онъ бродитъ гдѣ-нибудь надъ оврагомъ: думаетъ, пишетъ что-то. Онъ вѣдь у насъ «умный», — повторилъ я глупую фразу, слышанную въ партіи Озерина.

Костя, — сказала она, подумавъ немного, — зачѣмъ ты такъ говоришь. Я чую сердцемъ своимъ, что тутъ не то. Тутъ драма, страшная драма, которой вы понять никакъ не можете. Подумай, онъ одинокъ среди сотни своихъ однолѣтокъ. У него такіе же интересы, какъ у васъ, онъ также живетъ — и онъ не можетъ поговорить ни съ кѣмъ. Знаешь, это нравственное одиночество, къ которому вы его присудили, тяжелее настоящаго. Вѣдь онъ испытываетъ муки Тантала!

Э, думалъ я, — женская логика! но... Но тамъ, дальше, какой-то голосъ говорилъ, что она права, что тутъ что-то нехорошее...

Такъ познакомишь меня съ нимъ?! — сказала Лидочка, прощаясь со мной.

Не знаю.

Какъ я ее познакомлю! Вести его къ намъ мнѣ казалось немыслимымъ. Неужели же въ самомъ дѣлѣ мнѣ подойти къ нему и сказать: «господинъ фельдфебель, Лидія Ѳедоровна Желѣзнова хочетъ съ вами познакомиться»... нѣтъ, глупо и глупо — тысячу разъ глупо! Это знаком/с. 101/ство невозможно! Я скажу это прямо Лидіи и она пойметъ, вѣдь не ребенокъ же она. Нельзя дѣлать все, что хочется, разсуждалъ я.

Съемка приходила къ концу. Я рѣшалъ послѣднюю свою задачу. Времени у меня было много и я хотѣлъ заглянуть къ «нашимъ». Я не былъ у Лидіи съ того раза — цѣлыхъ пять дней — это для меня много. Ея просьбы о Софочкѣ, заступничество за него оставили во мнѣ тяжелое впечатлѣніе. Я чувствовалъ себя виноватымъ и уличеннымъ, мнѣ хотѣлось бы оправдаться, но оправданій не было.

Въ этотъ послѣдній день моей съемки погода была восхитительная. По блѣдно-синему небу медленно ползли барашки, дали развертывались далеко, далеко. И что за дали! Съ вершины Дудергофа словно на планѣ показывалась мѣстность. Большое озеро, какъ хорошо отшлифованное зеркало, сверкало, отражая солнечные лучи, за нимъ рядъ маленькихъ карточныхъ домиковъ — бараки авангарднаго лагеря, а тамъ дальше безконечное военное поле. Оно все живетъ въ этотъ утренній часъ. Вонъ облако пыли быстро передвигается съ мѣста на мѣсто — это учится кавалерія. Вотъ стойка маленькихъ дымковъ вылетѣла сразу — пѣхота дала залпъ, а въ цѣпи нѣтъ-нѣтъ да и выбѣжитъ одинъ дымокъ, за нимъ другой, третій... Вотъ большой клубъ дыма плавно выкатился на воздухъ и растаялъ, засверкавъ на воздухѣ розоватыми тонами. Проходитъ несколько секундъ и звукъ пушечнаго выстрѣла долетаетъ до меня. Мнѣ кажется, что я слышу и мѣрный шагъ пѣхоты, и топотъ конницы, и звуки /с. 102/ рожковъ, и трескъ барабановъ, и командные крики... я отрываю бинокль и смотрю передъ собой. Какъ тихо, мирно, спокойно вокругъ. Кажется, будто слышишь, какъ трава растетъ, какъ былинка съ былинкой шепчется... Муравей взвалилъ на себя соломенку и тащитъ куда-то съ дѣловымъ видомъ, большой жукъ набѣжалъ на меня и вдругъ остановился и повелъ усами — пріятель я или непріятель?.. А солнце сверху такъ и грѣетъ, такъ и печетъ! «Боже мой! какъ хорошъ Твой міръ!» восклицаю я и, умиленный этой близостью къ природѣ, общеніемъ съ нею, я иду къ маминой дачѣ...

На скамейкѣ мостика лежитъ брошенная раскрытая папка съ компасомъ — старшаго курса. Владѣльца ея не видать. — Кто бы могъ быть у насъ? — мелькаетъ у меня въ головѣ. Я вхожу на мостикъ. Чертежъ сдѣланъ превосходно. Въ углу надпись: фельдфебеля первой роты Земскова.

Я чувствую, какъ кровь приливаетъ къ моей головѣ. Софочка у насъ. Какимъ образомъ, какими судьбами?! Навѣрно Лидія...

Прослѣдить, узнать, подслушать... но вѣдь это подло! Я стою въ раздумьи. Время проходитъ. Сейчасъ онъ можетъ уйти, и я не узнаю, что они говорили, не узнаю, зачѣмъ здѣсь былъ Софочка, по какому праву? Кто же его знаетъ?!

Они навѣрно на балконѣ, или въ бесѣдкѣ! Это любимыя мѣста Лидіи. Господи! какая она сумасшедшая. Ну, можно ли такъ дѣлать, ужъ лучше бы я самъ его представилъ. И она одна, это, какъ всегда, когда маму нужно — ея нѣтъ. А /с. 103/ онъ... Что онъ за человѣкъ, такъ то, внѣ роты, никто его не знаетъ...

Такъ разсуждая, я крался мимо высокихъ деревьевъ и большихъ кустовъ сирени черезъ садикъ къ дачѣ. Голоса доносились изъ маленькой бесѣдки, заросшей со всѣхъ сторонъ кустами. Я пошелъ туда. Это подло подслушивать — рѣшилъ я въ умѣ, но пошелъ, потому что тутъ было не одно любопытство, тутъ была страшная ревность. А на что не можетъ подвинуть ревность?!

Я притаился за бесѣдкой. Ни его, ни ея мнѣ не было видно, но каждое слово, каждый звукъ доходили до меня съ полной отчетливостью.

Вы первая... — говорилъ голосомъ полнымъ слезъ Софочка, — вы первая, что со мной заговорили, какъ съ человѣкомъ... Мнѣ тяжело сносить это, но еще тяжелѣе сознавать, что вѣдь они считаютъ меня подлецомъ, считаютъ, что я, спокойно просмотрѣвши всю ихъ комедію, пошелъ и доложилъ ротному командиру. Какъ нелѣпо это все!..

Онъ долго молчалъ и слышно было только, какъ изрѣдка онъ всхлипывалъ, а она говорила: — Ну, полноте, Николай Петровичъ, ну, оставьте это. — Дать вамъ воды? Успокойтесь!

Это глупо, что я плачу, — прерывающимся голосомъ сказалъ фельдфебель, — но право, такъ тяжело, тяжело... просто, если-бъ не мать, тамъ на Дону — пулю-бы въ лобъ... и не надо больше жить... чѣмъ такъ... И изъ-за какого пустяка я страдаю... Нѣтъ, это упрямство только. Я знаю — сказалъ Плѣшковъ каптенармусъ, больше никто. Онъ всегда все говоритъ капитану. А они... /с. 104/ Будто я способенъ на подлость! Точно я за нихъ всегда не хлопоталъ. Больше полъ-роты въ отпускъ съ ночевкой ходятъ... Тогда, послѣ этого... рота и двухъ недѣль безъ отпуска не сидѣла... сколько труда, униженія было уломать батальоннаго. «Они не поймутъ — напрасно дѣлаете» — говорилъ онъ мнѣ, — и выходитъ — что-же — онъ правъ... Да, да, правъ... Я думалъ — передъ исповѣдью... — хоть бы одинъ... они мнѣ и младшій курсъ испортили... Будто и нѣтъ ни у кого сердца... На Пасху... думалъ похристосоваться... Никто. Никто. Мнѣ и въ отпускъ ходить некуда — я одинъ... Одинъ... Что я не жалуюсь, они и думаютъ — легко. Я гордъ, я не буду жаловаться...

Николай Петровичъ, я съ перваго раза не повѣрила, что это вы доложили. Мнѣ Костя все разсказывалъ. Онъ тоже былъ на вашей сторонѣ. Только одинъ въ полѣ не воинъ. Онъ же и младшаго класса.

Лидія Ѳедоровна, да развѣ я виню кого нибудь. Сохрани меня Богъ и помилуй... Стеченіе обстоятельствъ... Трудно побывать въ чужой шкурѣ, а въ моей особенно...

Николай Петровичъ, но я увѣрена — это кончится. Вы знаете, уже и имъ тяжело навѣрно...

Имъ-то что... я имъ не нуженъ. Я для нихъ палка — ударитъ, когда надо — и все... Забудьте только ради Бога все, что я вамъ говорилъ... Все это странно вышло. Съемка, — вы подошли, сами заговорили со мной... Такъ просто, ясно... Хотѣли утѣшить... Я даже не знаю хорошенько, кто вы... И вдругъ, я все вамъ разсказываю, такъ, сразу. Кто вы мнѣ?..

/с. 105/ — Кто? — тронутымъ голосомъ сказала Лидія — я вашъ другъ, и больше вамъ ничего не надо!

Слезы душили меня. Лидія, Лидочка, хорошая моя, — шепталъ я... — Какая ты прелесть... Я узнавалъ фельдфебеля въ новомъ свѣтѣ. Вотъ онъ какой! Но оставаться долѣе было неблагоразумно. Земсковъ уже прощался; каждую минуту я могъ быть пойманъ на мѣстѣ преступленія. Я осторожно вышелъ изъ засады и побрелъ къ училищу.

Всю дорогу я размышлялъ. Сказалъ Плѣшковъ — это такъ и должно было быть, и фельдфебель страдалъ понапрасну. Мои разсказы про всю эту исторію тронули Лидію, поступокъ Софочки на станціи при отправленіи въ лагерь докончилъ ея расположеніе къ невинному страдальцу — и вотъ въ результатѣ желаніе помочь своему ближнему. Какъ я узнавалъ здѣсь Лидію! Она долго колебалась, прежде чѣмъ рѣшиться на это, просила меня помочь ей, представить ей Софочку — я отказался, она рѣшилась сама... У ней такое чуткое сердце, такое умѣнье говорить по душѣ, что вотъ Софочка плачетъ.

Думалъ-ли я, думалъ-ли когда кто въ ротѣ, что Софочка можетъ, что онъ способенъ плакать... Полагаю, что никто этого вообразить не могъ, — а между тѣмъ — я свидѣтель...

Этотъ день я наблюдалъ Софочку и за обѣденнымъ столомъ и вечеромъ.

Онъ былъ такой-же, какъ всегда. Такъ-же задумчивъ, серьезенъ, требователенъ... Такъ-же грустно ходилъ онъ взадъ и впередъ по дорожкѣ надъ оврагомъ передъ перекличкой. Мнѣ хотѣ/с. 106/лось что-нибудь сдѣлать для него, подойти, заговорить. Но всякій разъ, встрѣчая его холодный, сосредоточенный взглядъ — я откладывалъ свое намѣреніе. Вотъ, — думалъ я, — онъ пройдетъ до столба и повернетъ назадъ, тогда я къ нему подойду. Но онъ проходилъ назадъ, а я все не трогался съ мѣста, онъ достигалъ опять столба, а я стоялъ и ждалъ чего-то.

Барабанщикъ пробилъ повѣстку къ зарѣ. Надо было строиться на перекличку.

День догоралъ. Солнце уже сѣло за лабораторную рощу, и красный закатъ кровавымъ отблескомъ ложился на пустынное военное поле. Легкой дымкой тумана подернуто оно.

Лагерь засыпаетъ и какъ огромное животное еще ворочается и этотъ шорохъ доносится до насъ. Шумные крики игръ у кегельбана смолкли. На передней линейкѣ тишина. Фельдфебель быстро перекликаетъ юнкеровъ. Я! Я-о! Я-пъ! — разнообразно отвѣчаютъ изъ строя. Вотъ послѣдняя фамилія произнесена. Мы стоимъ вольно. Большинство усиленно лущитъ сѣмечки — модное лакомство въ лагерѣ.

И вдругъ на блѣдномъ небѣ взвилась сигнальная ракета и съ трескомъ лопнула въ воздухѣ. И сейчасъ-же по всему лагерю зарокотали барабаны. Кавалерійская труба затянула свою пѣвучую зорю, рожки, одинъ перебивая другой, словно торопятся другъ друга обогнать. Тысячи головъ обнажились. И подъ открытымъ небомъ раздались торжественные звуки «Отче нашъ».

«И остави намъ долги наша, яко-же и мы оставляемъ должникомъ нашимъ» — поетъ рота, а /с. 107/ впереди съ непокрытой головой стоитъ фельдфебель, съ испитымъ загорѣлымъ лицомъ, съ ввалившимися отъ страданія глазами — мы всѣ должники передъ нимъ и не думаемъ объ этомъ... Чувство любви наполняетъ мое сердце. Я вспоминаю Лидію и подслушанное сегодня объясненіе... Неужели эти минуты пройдутъ такъ просто и безрезультатно!

— «Накройсь» — командуетъ фельдфебель — «разойтись!»

И онъ идетъ, какъ всегда поспѣшно, въ баракъ, опустивъ голову, ни на кого не глядя. На крылечкѣ барака толпа. Тутъ Озеринъ, Штернъ, Парковъ, Акимовъ...

Господа! дорогу господину фельдфебелю! — иронически почтительно говорить Озеринъ и расталкиваетъ юнкеровъ.

«Теперь», — говорю я самъ себѣ и выступаю впередъ.

Николай Петровичъ! — говорю я не своимъ голосомъ и чувствую, что густо краснѣю; всѣ на меня смотрятъ съ недоумѣніемъ. Разговоры стихаютъ. Всѣ ждутъ напряженно, что то выйдетъ. Озеринъ ядовито смотритъ на насъ. Софочка поднялъ глаза. «Это еще что?» — казалось, говорятъ они.

Николай Петровичъ! — повторяю я и чувствую, какъ дрожатъ мои колѣни, — простите! Мы сильно виноваты передъ вами! Тогда донесъ ротному командиру каптенармусъ Плѣшковъ... Я это узналъ случайно сегодня... Простите, я виноватъ передъ вами... Слезы душатъ меня. Софочка жметъ мнѣ руку и уговариваетъ успокоить/с. 108/ся.

Кругомъ раздается шумъ. Озеринъ иронически смѣясь говорить: это еще что за комедія! Но Парковъ, Штернъ и еще многіе слѣдуютъ моему примѣру. Въ ротѣ шумъ. Партія фельдфебеля восторжествовала.

Черезъ полъ-часа въ чайной, въ лейбъ-чайной компаніи за отдѣльнымъ столомъ сидимъ я, Софочка, Штернъ и Парковъ. Оживленіе полное. Софочка, блестя глазами, допытывался, откуда я узналъ, что донесъ Плѣшковъ.

Ну, это моя тайна! — говорю я — но по глазамъ его вижу, что онъ думаетъ на Лидію...

Эту ночь я долго не могу заснуть. Я чувствую, что я сдѣлалъ хорошее дѣло, но совѣсть меня упрекаетъ. Внутренній голосъ говоритъ, что это давно надо было сдѣлать и что я бы это не сдѣлалъ, если бы не Лидія и ея объясненіе съ фельдфебелемъ. Первое столкновеніе съ людьми прошло удачно, я начинаю понимать юнкеровъ, ихъ странныя, скрытныя души, готовыя пойти за всякимъ, кто ихъ повлечетъ за собою. Вчера шли за Озеринымъ, сегодня увлеклись мной. Что-то будетъ дальше? Цѣлая жизнь встаетъ передо мной, пугая своей таинственной неизвестностью. Больше года остается пробыть въ училищныхъ стѣнахъ; много разъ ошибешься въ своихъ осужденіяхъ, да Богъ дастъ, этотъ первый урокъ принесетъ свои плоды и такъ я больше не обманусь!

А тамъ — за стѣнами училища? Да, страшно... Страшно жить... Но вѣдь страшно такимъ бездомнымъ, какъ Земсковъ — a мнѣ съ мамой, съ Лидіей... Я всегда найду помощь и поддержку въ семьѣ. И, успокоенный этой мыслью, я засыпаю.

Примѣчанія:
[1] Юнкера, кончающіе курсъ по третьему разряду, выпускаются въ полки не офицерами, а унт.-офицерами и въ полкахъ уже производятся за отличіе.
[2] Въ училищѣ роты ранжируются по росту и имѣютъ отъ юнкеровъ свои клички. Самая высокая — первая рота за ростъ названа «жеребцами», вторая — «извощики», третья —«малина, или дѣвочки» и самая маленькая — четвертая — «чемоданы» или «карманные юнкера». (Прим. автора).
[3] По приходѣ въ лагерь юнкера младшаго курса становятся равноправны со старшими. Потому и говорятъ, что въ лагерѣ имъ рубятъ саперной лопатой хвосты, послѣ чего ихъ уже не называютъ «звѣрьми». (Прим. авт.).

Источникъ: П. Н. Красновъ. «Ваграмъ». Очерки и разсказы изъ военной жизни. — 2-е изданіе. — СПб.: Изданіе Типографіи «Русская Скоропечатня», 1909. — C. 25-108.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.