Церковный календарь
Новости


2017-07-24 / russportal
Cвт. Іоаннъ Шанхайскій. Слово при открытіи общества "Правосл. Дѣло" (1994)
2017-07-24 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Догматика о. Архимандрита Іустина (Поповича) (1964)
2017-07-23 / russportal
Свщмч. Кипріанъ Карѳагенскій. Письмо (48-е), увѣщаніе къ мученичеству (1879)
2017-07-23 / russportal
Свщмч. Кипріанъ Карѳагенскій. Письмо (47-е), противъ еретиковъ (1879)
2017-07-23 / russportal
Слова преп. Симеона Новаго Богослова. Слово 28-е (1882)
2017-07-23 / russportal
Слова преп. Симеона Новаго Богослова. Слово 27-е (1882)
2017-07-22 / russportal
А. И. Купринъ. «Разсказы для дѣтей». Фіалки (1921)
2017-07-22 / russportal
А. И. Купринъ. «Разсказы для дѣтей». Скворцы (1921)
2017-07-22 / russportal
А. С. Пушкинъ. "Повѣсти Бѣлкина". Барышня-крестьянка (1921)
2017-07-22 / russportal
А. С. Пушкинъ. "Повѣсти Бѣлкина". Станціонный смотритель (1921)
2017-07-22 / russportal
Преп. Епифаній Премудрый. Житіе преп. Сергія Радонежскаго. Глава 5-я (1903)
2017-07-22 / russportal
Преп. Епифаній Премудрый. Житіе преп. Сергія Радонежскаго. Глава 4-я (1903)
2017-07-21 / russportal
Повѣсть о явленіи образа Пресв. Богородицы въ Казани, и о чудесахъ, бывшихъ отъ него (1912)
2017-07-21 / russportal
"Проповѣдн. хрестоматія". Поученіе въ день Казанской иконы Божіей Матери (1965)
2017-07-20 / russportal
"Русскія дѣтскія сказки". Василиса Прекрасная (1921)
2017-07-20 / russportal
"Русскія дѣтскія сказки". Морозко (1921)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - вторникъ, 25 iюля 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 4.
Русская литература

Ген. П. Н. Красновъ († 1947 г.)

Петръ Николаевичъ Красновъ (1869-1947), генералъ-отъ-кавалеріи, атаманъ Всевеликаго Войска Донского, воен. и полит. дѣятель, изв. русскій и казачій писатель и публицистъ («русскій Киплингъ»). Родился 10 (23) сентября 1869 г. въ Петербургѣ въ семьѣ ген.-лейт. Н. И. Краснова. Въ 1889 г. окончилъ Павловское Воен. Уч-ще. Въ 1890 г. зачисленъ въ Л.-Гв. Атаманскій Полкъ. Въ 1897-1898 г.г. проходилъ службу при русской дипломат. миссіи въ Эѳіопіи. Во время Русско-японской войны участв. въ боевыхъ дѣйствіяхъ въ сост. казачьихъ частей. Полковникъ (1910). Командиръ 10-го Донского казачьяго полка (1913), во главѣ котораго вступилъ въ 1-ю міровую войну. Въ 1914 г. за боевыя отличія произведенъ въ ген.-маіоры, въ 1917 г. — въ ген.-лейтенанты. Въ маѣ 1918 г. избранъ атаманомъ Всевел. войска Донского. Создалъ Донскую армію, которая въ сер. августа очистила большую часть Области войска Донского отъ большевиковъ. Изъ-за разногласій съ командованіемъ Добровольч. арміей въ февралѣ 1919 г. вынужденъ былъ подать въ отставку. 9 сентября зачисленъ въ списки Сѣв.-Западной арміи ген. Н. Н. Юденича. Вмѣстѣ съ А. И. Купринымъ издавалъ газету «Приневскій край». Въ эмиграціи жилъ въ Германіи, затѣмъ во Франціи и снова въ Германіи. Сотрудничалъ съ РОВС. Будучи убѣжд. противникомъ Совѣтской власти, привѣтствовалъ нападеніе Германіи на СССР, видя въ этомъ единственную возможность освободить Россію отъ большевизма. Въ 1944 г. назначенъ начальникомъ Гл. упр. казачьихъ войскъ при Мин-вѣ вост. территорій, руководилъ формиров. Казачьяго отд. корпуса («Казачьяго стана»), сначала въ Бѣлоруссіи, затѣмъ въ Сѣв. Италіи. Въ маѣ 1945 г. сдался въ плѣнъ англичанамъ и былъ ими выданъ совѣтской воен. администраціи. Вмѣстѣ съ рядомъ др. казачьихъ атамановъ убитъ въ Лефортовской тюрьмѣ 3 (16) января 1947 г. — Помимо боевой славы П. Н. Красновъ извѣстенъ, какъ боевой писатель, сотрудникъ воен. изданій и составитель воен. очерковъ, памятокъ и руководствъ. Въ 1921-1943 г.г. онъ опубликовалъ 41 книгу: однотомные и многотомные романы, 4-е сборника разсказовъ и 2-а тома воспоминаній. Его истор. романы и повѣсти создали ему славу изв. писателя и были переведены на 17 языковъ.

Сочиненія Генерала П. Н. Краснова

П. Н. Красновъ († 1947 г.)
«ВАГРАМЪ». ОЧЕРКИ И РАЗСКАЗЫ ИЗЪ ВОЕННОЙ ЖИЗНИ.
Изданіе 2-е. СПб., 1909.

ПЕРВОЕ УВЛЕЧЕНІЕ.
(Записки корнета).

I.

Я стою передъ большимъ маминымъ зеркаломъ у туалета и разсматриваю себя въ него. Я положительно красивъ. Золотыя портупея и перевязь, которыя перекрещиваются на моей груди, сѣро-синія рейтузы, лакированные сапоги со шпорами и, главное, шапочка съ цвѣтнымъ верхомъ — все это далеко не худо. Я одинъ вышелъ изъ N-скаго училища въ кавалерію и на-дняхъ буду прикомандированъ къ гвардіи. Все это мнѣ устроилъ мой дядя, очень важный человѣкъ. Мнѣ уже пора ѣхать въ полкъ, но я не хочу отойти отъ зеркала и не могу вдоволь налюбоваться на себя.

Я уже офицеръ. Въ жизни моей много чего-то новаго. Уже одно то, что мнѣ отдаютъ честь, у меня будетъ лошадь, деньщикъ, казенная квартира. Скверно, что нашъ полкъ стоитъ за городомъ, а то бы... Меня страшитъ, что я изъ пѣхотнаго училища. Мнѣ вспоминаются на съемкахъ наши столкновенія съ юнкерами Николаевскаго училища. Идешь бывало по полю въ сапогахъ бутылками, смазныхъ и вонючихъ, а на встрѣчу юнкеръ кавалеристъ, въ узенькихъ штанишкахъ, въ ботинкахъ со шпорами и подъ зонтикомъ; не /с. 112/ вытерпишь и крикнешь: «моншеръ, воткни шпоры въ спину!»

Какъ изводили они насъ своимъ щегольскимъ «собственнымъ» видомъ. У насъ, бѣдныхъ пѣхотинцевъ, запрещали имѣть что-либо свое, мы всегда ходили въ казенномъ, сшитомъ не по мѣркѣ, а по пригонкѣ. У насъ считалось дурнымъ тономъ одѣть кованые галуны на мундиръ — у нихъ всѣ ходили въ своемъ. А рейтузы, обтягивающія стройную, молодую ногу, или наши безобразныя, вѣчно вымазанныя саломъ шаровары! Наконецъ, шпоры!

Вся жизнь ихъ была какая-то миѳически веселая. Въ чайной у нихъ подавали бифстексы и мороженое, фрукты и ягоды, торговалъ плутоватый ярославецъ, ихъ «шакалы» [1] приносили имъ въ корзинахъ шампанское и ромъ, они долго спали и мало ходили. Возвращаешься бывало со стрѣльбы по военному полю. Девятый часъ утра и солнце припекаетъ. Винтовка давитъ плечо, усталъ, разморился. Встали-то въ пять, а то и въ четыре часа утра, прошли на стрѣльбище версты три по росѣ, покрывшей военное поле, тамъ сколько дрожали на утреннемъ вѣтрѣ, ожидая очереди, и усталые идемъ командой домой, чтобы дома чистить, разбирать и собирать винтовку. Для насъ полъ-лагернаго дня уже прошло, а «моншеры» только-только встаютъ. А какъ завидовали мы имъ на маневрахъ! Идешь послѣднія версты /с. 113/ перехода. На спинѣ и скатка, и палатка, и котелокъ, и сумка съ мелочью, ружье стерло плечо, сапоги облипли глинистой красносельской грязью, ноги въ ней тонутъ и скользятъ, ѣсть хочется до безобразія, желудокъ подвело совсѣмъ, и вдругъ узнаешь, что батальонная кухня завязла въ какомъ-нибудь Ароппакози и раньше двухъ часовъ ночи обѣда не будетъ.

А тутъ, какъ на зло, на рысяхъ обгоняетъ ихъ эскадронъ. Съ веселыми шуточками проносятся они передъ нами, сзади ѣдетъ ихъ походная кухня, и обѣдъ готовый и горячій они получатъ сейчасъ же по приходѣ. Мы будемъ дрогнуть подъ косымъ осеннимъ дождемъ на голой землѣ, подъ дырявой tente abris, они разсядутся по избамъ, ихъ лакеи принесутъ имъ погребцы и они будутъ пить чай, заведутъ сношенія съ «мѣстными жителями» и весело переночуютъ.

А мы, какъ собаки, сбившись кучами по шесть человѣкъ, согрѣвая другъ друга животной теплотой, проспимъ безпокойно до утра...

Много, много у нихъ щегольскаго, офицерскаго, чего нѣтъ у насъ, и мы подчасъ сильно имъ завидовали.

Но теперь и я «моншеръ».

Я еще разъ осматриваю себя въ зеркалѣ и самодовольно думаю: корнетъ Константинъ Александровичъ Яковлевъ...

Мама не хотѣла, чтобы я служилъ въ кавалеріи. Но мама боится, что я замотаюсь. Неужели же она не можетъ понять, что то суровое воспитаніе, которое я получилъ въ N-скомъ училищѣ, достаточная порука моей неизбалованности! Я /с. 114/ рѣшилъ, что я буду отличнымъ кавалерійскимъ офицеромъ, но совсѣмъ не буду кутить. Вѣдь у меня же есть характеръ... А потомъ я пойду въ Академію. Я докажу мамѣ, что я могу служить въ гвардейскомъ полку на тѣ пятьдесятъ рублей, что она мнѣ даетъ.

Вѣдь только три года, а тамъ Академія, полуторный окладъ содержанія, отсутствіе вычетовъ, и я поправлю свои обстоятельства.

Иногда меня обижаетъ, что дома на меня какъ-то натянуто смотрятъ. Мама любовалась моимъ мундиромъ, но не столько, сколько мнѣ хотѣлось... Лидія... моя дальняя родственница и мой лучшій другъ и пріятель, все бредитъ своимъ казакомъ. У нихъ что-то вышло съ Земсковымъ, и, кажется, Земсковъ ждетъ двадцати трехъ лѣтъ, а это будетъ черезъ годъ.

Земсковъ, мой бывшій фельдфебель въ училищѣ, навѣрное поступаетъ въ Академію. Вотъ-то зубрить будетъ!

Я завидую ему... Не скрою — Лидія всегда была моя. Мы всегда были вмѣстѣ съ ней, я дѣлился съ ней всѣми моими радостями и горемъ, и мнѣ теперь жаль отдавать ее другому... Иногда до боли жаль.

Она очень похорошѣла. У ней дивный цвѣтъ лица, ея свѣтлые волосы вьются на лбу и, расчесанные на двѣ стороны, совсѣмъ не образовали пробора. Она пополнѣла, и женщина стала въ ней замѣтнѣе, чѣмъ раньше.

Но порядочному кавалеристу грѣхъ думать о женщинѣ — и я опять сосредоточиваю свое вниманіе на зеркалѣ.

/с. 115/ Усы маловаты. Впрочемъ корнету (какое милое слово, и развѣ можно его сравнить съ «подпоручикомъ») и не надо длинныхъ усовъ, это больше прилично для ротмистра.

Ноги хороши, кажется, прямыя, стройныя. Онѣ немного сбиты послѣ пѣхотныхъ маневровъ, ну, да это теперь скоро пройдетъ... Талія очень хорошая, почти какъ у Земскова.

Однако пора ѣхать. Я поворачиваюсь и иду. Шпоры звенятъ и образуютъ дивную гармонію... Горничная подаетъ мнѣ пальто, и я ѣду въ полкъ... Немного страшно — какъ-то примутъ...

/с. 116/

II.

Приняли меня въ полку очень хорошо. Командиръ, сѣдоусый, лихой нѣмецъ, напомнившій мнѣ почему-то знаменитаго кавалериста Зейдлица, былъ любезенъ. Разспрашивалъ меня, почему я выхожу въ кавалерію, много говорилъ про моего покойнаго отца — онъ, оказывается, былъ съ нимъ товарищемъ по корпусу.

У васъ лошадь, конечно, есть уже?

Никакъ нѣтъ, ваше превосходительство, — страшно сконфуженный, едва пробормоталъ я.

Ну, это не бѣда. Я вамъ устрою лошадь. Тутъ въ полку продается одна — не Богъ вѣсть какая, но на первое время вамъ хороша будетъ. Цѣна всего пятьсотъ рублей.

Пятьсотъ, мелькнуло у меня въ головѣ, а мама говорила, что maximum, что можно израсходовать на лошадь, это триста. Болѣзненное чувство сжало мое сердце, но я затаилъ грусть далеко и, вспомнивъ, что я офицеръ, беззаботно отвѣтилъ: — «Слушаю-съ, я посмотрю».

Лошадь оказалась хоть куда — я даже поѣздилъ на ней немного, потомъ прошелъ въ собраніе. Здѣсь я познакомился со многими офицерами, которые всѣ оказались премилыми людьми, и /с. 117/ узналъ, что намъ по недостатку квартиръ отвели одну комнату на двоихъ — мнѣ и корнету Мармону.

Мармонъ тоже былъ здѣсь. Онъ уже дѣлалъ визиты всѣмъ и въ разстегнутомъ сюртукѣ игралъ теперь на бильярдѣ. Онъ одного со мною выпуска изъ училища, только я изъ N-скаго пѣхотнаго, а онъ изъ кавалерійскаго. Онъ невысокъ ростомъ, довольно красивъ. Его голубые глаза какъ-то растерянно смотрятъ. Онъ въ очень узкихъ рейтузахъ и въ модной цвѣтной рубашкѣ.

Вы со мной будете жить? — спросилъ онъ меня.

Да, мнѣ хотѣлось сказать «господинъ корнетъ», и я запнулся.

Переѣзжайте скорѣе. Веселѣе будетъ. Хотите, верхомъ будемъ вмѣстѣ ѣздить — это моя страсть. Вы Османа купили?

Я къ стыду своему не зналъ, какъ зовутъ мою лошадь.

Да... я у командира полка пріобрѣлъ. Онъ мнѣ рекомендовалъ....

Добрая лошадь. Только она не годится совсѣмъ на скачки. Просто строевая лошадь. Вотъ мнѣ приведутъ скоро лошадь — посмотрите. Прекрасныхъ кровей. Отъ Роксоланы и Рембрандта... Вы на бильярдѣ не играете?

Ну, какъ мнѣ было сказать, что я первый разъ въ жизни вижу бильярдъ! Я скромно отвѣтилъ: играю, только плохо, и притомъ не люблю.

Напрасно. Отличная игра. Знаете, мѣткость глаза и руки пріобрѣтается — великолѣпная игра. Давайте партію.

/с. 118/ Я съ трудомъ отказался.

Ну, тогда пойдемте смотрѣть нашу квартиру.

Квартира наша состояла изъ коротенькой передней, гдѣ было помѣщеніе и для деньщика, и изъ довольно большой, страшно высокой и свѣтлой комнаты.

У васъ мебель есть?

Я никогда не думалъ объ этомъ. Мамѣ какъ-то всегда представлялось, что мы будемъ жить непремѣнно вмѣстѣ, и я совсѣмъ не позаботился объ обстановкѣ.

Нѣтъ, пока не купилъ еще.

Ну, такъ купимъ вмѣстѣ. Да много-ли намъ надо. Стульевъ — штукъ пять, столъ, двѣ постели... шкапъ. Больше-то и не помѣстится. Да мы вѣдь дома сидѣть не будемъ. Знаете, давайте каждый день въ Петербургъ верхомъ ѣздить, втянемъ лошадей, и сами такъ будемъ ѣздить, просто прелесть!.. Хорошо? Идетъ?

Мы ходили еще на конюшню. Я разсматривалъ другихъ лошадей, съ наслажденіемъ слушалъ, какъ мнѣ рапортовали «ваше благородіе, по конюшнѣ номера третьяго эскадрона все обстоитъ благополучно»...

Только къ вечеру я собрался уѣзжать. Мармонъ остался въ полку у своего товарища.

Когда я, небрежно накинувъ на плечи пальто, проходилъ по вокзалу, мнѣ казалось, что всѣ смотрятъ на меня и любуются. Состроивъ возможно болѣе небрежный видъ, я прошелъ въ вагонъ перваго класса и важно развалился на диванѣ.

/с. 119/ Было около часу ночи, когда я пріѣхалъ домой. Мама и Лидія меня ожидали. Имъ почему-то казалось, что я долженъ непремѣнно пріѣхать пьяный, и онѣ очень удивились, когда я совершенно трезвый пришелъ къ нимъ.

Лидіи, видимо, хотѣлось спать, но она пересилила себя и сидѣла, ожидая меня и читая книгу. Я заглянулъ на заголовокъ: — «Исторія войска Донскаго. Влад. Броневскаго».

Интересно? — небрежно спросилъ я.

Ахъ, очень! — съ жаромъ отвѣтила Лидія и густо покраснѣла.

Я понялъ: она читала о казакахъ, а сама думала объ одномъ... Гдѣ-то онъ? Поѣхалъ на Донъ дѣла устраивать... Я съ презрѣніемъ подумалъ о казакахъ, — какая у нихъ посадка, какія скверныя мохнатыя лошаденки, — но промолчалъ. И мама и Лидія ждали отъ меня толковаго и подробнаго разсказа о происшествіяхъ, но я нарочно ничего не говорилъ.

Ну, что-же?

Ничего, — отвѣтилъ я. — Усталъ очень. Мундиръ давитъ.

Я пойду переодѣнусь...

Ну, хорошо, мы подождемъ.

Да вѣдь поздно, пожалуй. Вы бы спать ложились, — небрежно, сквозь зубы, цѣдилъ я.

Лидія съ негодованіемъ посмотрѣла на меня. Мама чуть не плакала.

И вдругъ мнѣ стало жаль ихъ. Я спокойно сѣлъ на диванъ и сталъ имъ разсказывать впечатлѣнія сегодняшняго дня. Я понемногу увлекся. Когда я сказалъ, что лошадь будетъ стоить /с. 120/ пятьсотъ рублей, мама вздохнула и промолвила: «вотъ то-то, дружокъ, говорила я, что въ пѣхотѣ-то лучше было-бы. Много дешевле...» Потомъ я описывалъ имъ Мармона. — Это, говорилъ я, такой милый, симпатичный человѣкъ, столько въ немъ изящества, ловкости, знанія свѣта... Такой, словомъ... ну, вотъ, сейчасъ видно, что онъ хорошо воспитанъ, не то что, какъ наши, изъ пѣхоты... Тутъ лоскъ... образованіе.

Не увлекаешься-ли ты, Костя? — тихо сказала мама.

Ой, мама, — искренно воскликнулъ я, и дѣйствительно, въ эту минуту я почти былъ влюбленъ въ Мармона.

Мы разошлись въ третьемъ часу. Лидія задержала меня, и мы остались вдвоемъ.

Костя... Константинъ Александровичъ — тихо сказала она и слезы дрожали въ ея голосѣ... — Ты на опасномъ пути! Будь честенъ и добръ... Не увлекайся... Помни свою Лиду. Вѣдь я тебя всегда, всегда любила, какъ брата, и буду любить... Не дѣлай долговъ... И, знаешь... не безпутствуй...

Она порывисто поцѣловала меня въ лобъ, нагнувъ мою голову, и быстро вышла.

Какія глупости! — сказалъ я, но слезы туманили мнѣ глаза, и что-то торжественное подымалось выше и выше...

Я прошелъ въ свою комнату, быстро раздѣлся и кинулся въ постель.

Я долго не могъ заснуть. То мнѣ слышался однообразный стукъ поѣзда, то щелкали шары на бильярдѣ, то Мармонъ смотрѣлъ на меня /с. 121/ своими голубыми глазами. Вотъ она новая жизнь, — и вдругъ мнѣ грустно стало своей роты, товарищей, чайной, безконечныхъ споровъ, скучно стало и одиноко, въ сознаніи, что вотъ я одинъ лежу здѣсь, а часть моя далеко, за городомъ. Нѣтъ, надо, непремѣнно надо, какъ можно скорѣе, переѣхать въ казармы. Заживу я тамъ съ Мармономъ, будемъ ѣздить верхомъ, читать книги... Надо себя дообразовать, а то вонъ я, оказывается, и Шекспира не читалъ, и про Шиллера ничего не слышалъ... Потомъ, тоже и языками надо заняться. Буду по вечерамъ переводить, а раза два въ недѣлю наѣзжать къ Лидіи, и она меня будетъ учить...

Хочу быть и лихимъ и весьма образованнымъ офицеромъ. Чтобы всѣ знали, каковъ корнетъ Яковлевъ!

/с. 122/

III.

Мечты, мечты... Вотъ уже полгода прошло, какъ я живу вмѣстѣ съ Мармономъ, a нѣтъ у меня ни Шиллера, ни Шекспира, нѣтъ порядочнаго шкапа, нѣтъ письменнаго стола, такъ что, чтобы написать письмо, мы бѣгаемъ въ офицерское собраніе. И стоитъ у насъ всего одна оттоманка, мѣсто отдохновенія отъ трудовъ — мое и Мармона, и двѣ постели. По стѣнамъ висятъ ружья, ятаганы, сабли и шашки, мы находимъ свою обстановку très chic, совсѣмъ въ кавалерійскомъ духѣ. Все время я провожу въ проѣздкахъ и набѣгахъ верхомъ, причемъ мечтаю и воображаю себя партизаномъ-наѣздникомъ и, пробираясь темной зимней ночкой по сугробамъ Коеровскаго лѣса, я жду, что вотъ-вотъ засвистятъ пули и налетитъ врагъ на меня, или ожидаю увидѣть за опушкой огни далекаго бивака, но все тихо и спокойно и только далеко, далеко видно блѣдное зарево надъ Петербургомъ.

Петербургъ... Я совсѣмъ забылъ про него. У мамы, у Лидіи я почти не бываю. Французскій языкъ остался въ проектѣ, да и когда имъ заниматься! Мои развѣдчики, про которыхъ, на смотру начальника дивизіи, его превосходительство ска/с. 123/залъ: «да это не развѣдчики, a академія генеральнаго штаба», отнимаютъ у меня все время до 4 часовъ... Въ четыре придешь разбитый, усталый и ляжешь спать... А вечеромъ изъ собранія, или изъ города налетитъ Мармонъ, веселый, оживленный, подыметъ суматоху и часовъ въ одиннадцать мы уже осѣдлали коней и летимъ, свободные, какъ вѣтеръ, куда глаза глядятъ. Серебристая снѣжная пыль несется за лошадью, пріотстанешь, Мармоновъ Робъ-Рой кинетъ задними ногами комъ снѣга въ лицо... Больно и жарко, и весело, здорово и сладко на сердцѣ. Подходимъ къ дому — чуть свѣтаетъ; солдаты идутъ на чистку, мой вѣстовой Ядровъ ожидаетъ меня. Слѣзешь съ коня и не идешь домой, а смотришь, смотришь, какъ его водятъ, разсѣдлываютъ, чистятъ... Я цѣлую его пушистую нѣжную мордочку и веселый иду прилечь на часокъ, а въ девять опять словесныя занятія съ развѣдчиками, потомъ разговоры въ собраніи, гимнастика и фехтованіе, сонъ и опять веселая поѣздка ночью при лунѣ.

Ишь пѣхота-то наша какъ! — говорятъ поощрительно старые офицеры, другіе подтруниваютъ, смѣются, зовутъ «партизаномъ», «казакомъ», но мнѣ весело, какъ только можетъ быть весело молодому, не влюбленному двадцатилѣтнему офицеру...

Вотъ и теперь. Февраль на исходѣ. Морозы стоятъ кріпкіе, ѣхать не охота. Четыре часа дня. Я только что кончилъ свои занятія въ классѣ и, подтвердивъ, что «масштабъ есть уменьшеніе плана противу мѣстности», вернулся домой и, /с. 124/ сидя съ ногами на оттоманкѣ, гляжу на сверкающія брилліантами, разубранныя морозомъ стекла. На меня находитъ задумчивость, я силюсь вспомнить что-то, вспоминаю Лидію, Земскова, и вдругъ мнѣ грустно становится, что я не влюбленъ. Корнетъ и не влюбленъ... Но въ кого я влюблюсь?.. Я вызываю въ воображеніи своемъ всевозможный женскія лица, но ничего не вижу хорошаго. Въ это время входитъ Мармонъ.

Онъ похудѣлъ за послѣднія недѣли. Ему не везетъ въ карты — долгъ его перевалилъ за тысячу, и онъ озабоченъ. Увидѣвъ меня, мечтающимъ въ углу оттоманки, онъ напѣваетъ:

Корнетъ влюбленный въ уголку
Сидитъ мечтая на диванѣ,
И съ нимъ дежурный по полку
И пьяный юнкеръ въ доломанѣ...

Потомъ вдругъ обрываетъ и кличетъ своего деньщика: «Казанковъ, сними пальто. Зажги лампу. Офицеръ пришелъ — надо, чтобы свѣтло было».

У насъ мода говорить про себя въ третьемъ лицѣ и называть «офицеръ».

Что офицеръ призадумался?

Тоска.

Глупости. Хочешь женщинъ? Съ такими познакомлю, просто чудо!.. Казанковъ, офицеръ чаю хочетъ!..

Ну... — слегка оживляясь, тяну я.

Хочешь познакомлю съ Марьей Ѳедоровной Нордекъ... Помнишь, она была со мной на Concours hippique.

/с. 125/ Какъ было мнѣ не помнить! Я сидѣлъ въ первой трибунѣ отъ входа на самомъ верху, съ нашимъ милѣйшимъ командиромъ второго эскадрона, штабсъ-ротмистромъ Горинымъ. И вдругъ, прямо подъ собою я увидѣлъ фуражку нашего полка и отлично знакомую мнѣ сутуловатую фигуру Мармона. Онъ былъ не одинъ. Рядомъ съ нимъ въ шляпкѣ съ сѣрой птичкой на боку, въ сѣренькой суконной кофточкѣ, съ громадными черными бархатными рукавами и въ пушистомъ боа сидѣла блондинка. Почувствовала-ли она наши взоры, или другое что привлекло ея вниманіе, но она быстро обернулась, и я увидѣлъ нѣжный профиль молодого, розоваго лица, растрепавшіеся въ кудерькахъ волосы бѣлокураго оттѣнка, чуть даже пепельные, и большіе, глубокіе голубые глаза съ длинными черными рѣсницами. Я помню, я въ тотъ же день спросилъ у Мармона, кто такая? Это балетная, Марья Ѳедоровна Нордекъ... Хочешь, познакомлю?

«Балетная»!.. Кто изъ насъ, юнкеровъ N-скаго пѣхотнаго училища, не мечталъ о балетѣ. Засядешь, бывало, по льготному билету за полцѣны въ балконъ, или мѣста за креслами и сидишь, глядя на красавицъ нимфъ, психей и русалокъ, что бѣгаютъ и танцуютъ на сценѣ. Для нихъ, казалось, не существовали законы тяжести, законы равновѣсія. Легкія, воздушныя, граціозныя, онѣ носились по сценѣ, какъ сонмъ духовъ, и возбуждали неясныя мечты, новыя, сладкія желанія.

Со словомъ «балетная» складывалось понятіе, какъ о чемъ-то дорогомъ, требующемъ сво/с. 126/ихъ лошадей, коляски и брилліантовъ, влекущемъ въ пучину долговъ и всевозможныхъ несчастій. Я помню, мать меня пуще всего предостерегала противъ балетныхъ и заклинала всѣмъ святымъ быть подальше отъ танцовщицъ. Все это мелькнуло у меня въ головѣ, и я не сразу отвѣтилъ.

Мармонъ, я бы радъ... только я боюсь... ты знаешь, офицеръ не при деньгахъ...

Какіе пустяки! На что тебѣ деньги. Онѣ живутъ съ матерью... Теперь четыре часа, въ шесть идетъ поѣздъ, мы будемъ у нихъ въ восемь, и премило проведемъ время. Я тебя оставлю тамъ, мнѣ надо повидаться съ кредиторами, а то знаешь — дѣла мои плохи... А потомъ заѣду. Въ воскресенье сдѣлаешь визитъ. И она и сестра ея Женя премилыя барышни...

Я колебался.

Ну, чѣмъ мы рискуемъ!.. Казанковъ, живо одѣваться и извозчика...

Черезъ два часа быстрой ѣзды на извозчикѣ и желѣзной дорогѣ мы уже были въ Петербургѣ. Едва только мы вышли съ вокзала, какъ Мармона окружила толпа извозчиковъ.

Господинъ Мармонъ, пожалуйте... Всегда со мной ѣздили... Господинъ Мармонъ!.. Сергѣй Алексѣевичъ!..

Гдѣ Иванъ... Я съ Иваномъ поѣду, — важно сказалъ Мармонъ и рыжебородый извозчикъ подалъ санки.

Быстро пролетѣли мы черезъ Невскій и вскорѣ подъѣхали къ высокому нарядному дому въ Саперномъ переулкѣ. Какъ видно, Мармонъ часто сюда ѣздилъ, по крайней мѣрѣ Иванъ не колеб/с. 127/лясь остановился у подъѣзда. Мармонъ небрежно кинулъ бумажку, мы раздѣлись у швейцара и позвонили въ бельэтажѣ.

Высокая, пожилая, одѣтая въ простое черное платье женщина отворила намъ дверь.

Mesdemoiselles sont visibles? — спросилъ Мармонъ.

Entrez, Сергѣй Алексѣевичъ. Что это вы давно не были? Евгенія Ѳедоровна по васъ соскучились.

Дѣла были, Mademoiselle Marie, некогда было...

Ну, у васъ и дѣла! — засмѣялась француженка.

Мы прошли въ ярко освѣщенную гостиную. Я никогда еще не видалъ такой роскоши. Всѣ гостиныя мнѣ представлялись вродѣ маминой — диванъ у стѣны, кресла съ ручками, кресла безъ ручекъ, круглый столъ, лампа съ колпакомъ, бронзовые часы, коверъ... Тутъ все было иначе...

Въ углу небрежно кинутъ былъ маленькій низенькій диванчикъ, окруженный трельяжами изъ искусственныхъ цвѣтовъ, роскошныя живописной работы ширмы въ плюшевыхъ рамахъ стояли тутъ же. Большой, чернаго дерева рояль съ брошенными нотами, отдѣлялъ совершенно этотъ уголъ комнаты, а въ другомъ концѣ гостиной, на кругломъ столѣ горѣла причудливой формы лампа съ громаднымъ абажуромъ. Точеный, золотой, обитый краснымъ шелкомъ диванчикъ стоялъ здѣсь, окруженный стульями съ золочеными спинками, на тоненькихъ ножкахъ. Здѣсь изъ бумажныхъ китайскихъ вѣеровъ и зонтиковъ былъ хитро и со вкусомъ сдѣланъ на/с. 128/вѣсъ, вѣера эти ловко скомпанованные поднимались до потолка и перевитые цвѣтными лентами скрадывали обои.

Дверь въ сосѣднюю комнату была снята съ петель и здѣсь висѣла китайская тростниковая перегородка съ бусами и сквозь нее въ полутьмѣ видны были пальмовые листья, столъ, стулья и еще что-то.

На самомъ видномъ мѣстѣ на стѣнѣ въ богатой золотой рамѣ висѣль портретъ Марьи Ѳедоровны. Она была написана декольте en face. Золотистые кудерьки сбѣгали на лобъ, большіе голубые глаза довѣрчиво смотрѣли, ласково улыбаясь.

На каминѣ цвѣты, вѣера и куча карточекъ въ рамкахъ и безъ рамокъ, въ безпорядкѣ, въ перемежку столпившихся на доскѣ.

Всѣ эти бутафорскія вещи били по нервамъ, дѣйствовали на воображеніе.

Вся комната была пропитана нѣжнымъ ароматомъ духовъ...

Пока я осматривался, Мармонъ взялъ книгу и пресерьезно сталъ читать. Книга была — театральный ежегодникъ.

Совѣтую и тебѣ также заняться чтеніемъ. Здѣсь нескоро выходятъ.

Вотъ ужъ неправда! Этакая прелесть этотъ Мармонъ! — раздался звонкій голосъ, китайская штора съ легкимъ стукомъ камышинокъ другъ о друга раздвинулась, и въ комнату вошла Марья Ѳедоровна.

На ней было легкое шелковое розовое платье. /с. 129/ Она слегка прищурилась и посмотрѣла на меня съ недоумѣніемъ.

Мой товарищъ, корнетъ Яковлевъ, — представилъ меня Мармонъ.

Очень рада... фунтъ винограда, — ни съ того, ни съ сего добавила она, — Видите, Мармонъ, я нынче всегда риѳмую и ничѣмъ не рискую.

И неважно риѳмуете, — замѣтилъ холодно Мармонъ.

Нѣтъ, смотрите на него, вѣдь этакій противный. Когда «я» говорю — все хорошо. Потому что я — Муся-дуся... И всѣ меня любятъ...

Она такъ мило кокетливо улыбалась, что я невольно въ душѣ согласился, что «очень рада, фунтъ винограда» — очень умно сказано.

Вслѣдъ за ней вышла и ея младшая сестра Женя Ѳедоровна. Мармонъ такъ просто и называлъ ее Женей. Она всякій разъ обижалась, но охотно откликалась на это имя.

Мармонъ недолго сидѣлъ и вскорѣ собрался уходить. Поднялся было и я, но на меня накинулись: «Какъ можно. Намъ скучно будетъ однѣмъ. Останьтесь».

Я остался. На меня вдругъ нашелъ приливъ особеннаго веселья, и я сталъ необыкновенно развязенъ и разговорчивъ. Мнѣ казалось, что я остроумно говорю, барышни смѣялись, безпрерывно говорили — «этакая прелесть этотъ Яковлевъ», «этакій восторгъ».

Въ десять часовъ пріѣхалъ маленькій, черненькій, какъ жукъ, штатскій, Андрей Павловичъ Быковъ. Онъ сейчасъ же усѣлся съ Женей, а Марья Ѳедоровна мнѣ конфиденціально сообщала, /с. 130/ что это Женинъ женихъ, но только что Женя не дура, она замужъ не пойдетъ, потому что у бѣдненькаго Андрея Павловича ничего нѣтъ, и онъ хочетъ, чтобы Женя послѣ свадьбы танцовала въ балетѣ. A развѣ это возможно? — Я совершенно соглашаюсь, что это никакъ невозможно... Марья Ѳедоровна подъ рукой сообщаетъ мнѣ, что я ей очень нравлюсь, что у меня красивые усы и «холетые» волосы. Часовъ въ одиннадцать пріѣхали два стрѣлка и одинъ артиллерійскій подпоручикъ. Затѣялись petits jeux, въ веревочку, въ кольцо, въ рубль, въ телеграфъ. Сосѣдъ мой «въ телеграфѣ» на ухо отпускалъ совсѣмъ непозволительныя словечки, я краснѣлъ и, передѣлавъ, говорилъ Марьѣ Ѳедоровнѣ.

До 12-ти часовъ я еще помнилъ, что послѣдній поѣздъ идетъ въ половинѣ перваго, но въ двѣнадцать часовъ, когда пріѣхалъ за мной Мармонъ — мнѣ такъ не хотѣлось уѣзжать. Марья Ѳедоровна приготовилась пѣть, Андрей Павловичъ подыгрывалъ на гитарѣ, отъ говора и отъ игръ слегка кружилось въ головѣ, хотѣлось ѣсть, а въ сосѣдней комнатѣ звенѣли посудой.

Чѣмъ я рискую, если останусь? — спросилъ я у Мармона.

Да останемся, пожалуй!

Мы будемъ сидѣть съ вами до перваго шести-часоваго поѣзда и проводимъ васъ, — закричала сидѣвшая въ углу съ артиллеристомъ Женя.

Артиллеристъ любезно предложилъ намъ свою квартиру для ночлега и мы остались.

Андрей Павловичъ настроилъ гитару, и Марья /с. 131/ Ѳедоровна, слегка ломаясь голосомъ и кривляясь, запѣла:

Голубка моя,
Умчимся въ края,
Гдѣ все, какъ и ты, соверше-е-енство,
И будемъ мы тамъ
Дѣлить пополамъ
И миръ... и любовь, и блаже-е-енство.

И вдругъ неожиданно образовавшійся хоръ подхватилъ — «и будемъ мы тамъ дѣлить пополамъ — и миръ, и любовь, и блаже-е-енство».

Андрей Павловичъ пѣлъ бархатистымъ баритономъ, стрѣлки хватили тенорами, артиллеристъ взялъ октаву, Мармонъ не могъ попасть въ тонъ, но кое-какъ пристроился....

Я сидѣлъ, какъ очарованный, a пѣсни смѣняли одна другую, веселыя, про любовь, про разлуку, про свиданья, про поцѣлуи. Женя высокимъ голосомъ заводила «Письмецо», хоръ подтягивалъ, какъ умѣлъ — я забылъ голодъ, забылъ развѣдчиковъ, забылъ все и пѣлъ съ другими, какъ умѣлъ.

Въ концѣ перваго часа вышла мамаша, толстая, рыхлая женщина, и пригласила пить чай. Это было какъ нельзя болѣе кстати, всѣ шумно встали и пошли въ столовую.

Послѣ чая и легкаго холоднаго ужина всѣ перешли въ гостиную, и снова начались игры, начали разсказывать страшныя исторіи, про мертвецовъ, про привидѣнія; чтобы страшнѣе было, загасили лампы. На самомъ страшномъ мѣстѣ кто-нибудь отчаянно кричалъ А!.. Женя и Марья Ѳедоровна пронзительно визжали и въ ужасѣ прижимались другъ къ дружкѣ. Мармонъ /с. 132/ незамѣтно вышелъ, прокрался въ спальню барышень, съ помощью Mademoiselle Marie укутался въ простыню, осыпалъ лицо пудрой и улегся на Женину постель. Mademoiselle Marie пошла звать барышень, барышни пошли, въ страхѣ пожимаясь, и черезъ минуту уже съ воплями и визгами вылетѣли изъ спальной — шутка удалась, поднялись разговоры, смѣхъ, споры. Зажгли лампы, опять стали играть.

Зимняя ночь приходила къ концу и блѣдное утро свѣтило въ замерзшія окна, когда мы прощались. Марья Ѳедоровна рѣшила, что насъ непремѣнно надо проводить, и мы всѣ гурьбой вышли на улицу.

Было тихо и морозно. Кое-гдѣ дворники со скребками въ рукахъ подскребали троттуары — движенія не было. Марья Ѳедоровна взяла мою руку, Женя шла съ Мармономъ, и мы весело шли на вокзалъ. Проходя по Николаевской мимо мамина дома, я невольно подумалъ, что бы сказала Лидія, если бы увидала насъ теперь.

Я взглянулъ на Марью Ѳедоровну. На лицѣ ея легъ отпечатокъ усталости, краски поблекли, но она все-таки была прекрасна. И такъ хорошо, было съ ней идти!

Вы дивно ходите! — сказала она, сжимая мой локоть.

Еще бы, пѣхота! — крикнулъ сзади Мармонъ.

Какъ пѣхота? — съ удивленіемъ спросила Марья Ѳедоровна и оглянула меня.

Мармонъ ничего не отвѣтилъ.

Барышни проводили насъ до вокзала и усадили въ вагоны.

/с. 133/ — Смотрите, не забывайте насъ, — сказала Марья Ѳедоровна.

Приходите почаще, — привѣтливо улыбаясь, говорила Женя.

Поѣздъ тронулся и черезъ полтора часа мы были въ казармахъ.

Я раздѣлся и легъ. Черезъ часъ надо мной раздался настойчивый голосъ Казанкова:

Ваше благородіе, время 9 часовъ, развѣдчики собраты, извольте вставать!

Но я не могъ встать. Въ головѣ кружилось, ноги, руки болѣли, я послалъ Казанкова ко всѣмъ чертямъ, крѣпче укутался въ одѣяло и заснулъ мертвымъ сномъ...

/с. 134/

IV.

Да, я положительно влюбленъ въ Марью Ѳедоровну. Въ этомъ убѣдился я на вторую недѣлю послѣ перваго посѣщенія ея, когда она переслала мнѣ съ Мармономъ свою фотографическую карточку. Она была снята въ сѣренькой шляпкѣ съ птицей, почти въ профиль, и была такъ красива! Я купилъ стеклянную рамочку, отдѣлалъ въ пасъ-парту, купилъ маленькій столикъ и поставилъ между кроватями.

Начинается! — сказалъ Мармонъ, когда увидѣлъ мои обзаведенія.

Началось! — сказалъ зашедшій какъ-то ко мнѣ корнетъ Дмитріевъ, коренастый мужчина, красивый и видный, тоже бывавшій у Марьи Ѳедоровны, когда-то мой лучшій другъ и пріятель, веселый, разговорчивый, готовый на всевозможная услуги, теперь опасный соперникъ и потому человѣкъ, на котораго я смотрю подозрительно.

Что началось?! — обиженно восклицаю я и вскакиваю съ оттоманки, на которой было развалился.

Не кипятитесь, пожалуйста! — нарочно на «вы» говоритъ Дмитріевъ и флегматично закуриваетъ папиросу. Я задѣтъ за живое.

/с. 135/ — Никакой, кажется, перемѣны во мнѣ нѣтъ?

Какъ никакой, а это что? — показываетъ на карточку Дмитріевъ.

Ахъ, это, — притворно равнодушно говорю я, — вотъ пустяки какіе. Что-жъ такое, хорошенькая барышня мнѣ прислала свою карточку, квартира наша такая неуютная, что я, чтобы украсить ее, поставилъ карточку на столъ — вотъ и все. Что-же тутъ удивительнаго?!

Скажите, пожалуйста?! А отчего «примѣрный» офицеръ манкируетъ своими занятіями? Османъ совсѣмъ соскучился и не знаетъ, что дѣлать, такъ давно на него не садились.

Да вѣдь холодно.

Раньше было холоднѣе, а не препятствовало.

Воспоминаніе объ Османѣ заставляетъ мое сердце болѣзненно сжаться, и я задумываюсь. Дѣйствительно, я уже цѣлыхъ три дня не былъ на конюшнѣ.

А долговъ много надѣлали? — продолжаетъ «изводить» Дмитріевъ.

Я опять вскипаю.

Вотъ ужъ Марья Ѳедоровна не такая женщина, чтобы обирать!

Да она не возьметъ, да ты самъ подаришь. Эхъ, Яковлевъ, Яковлевъ! жаль мнѣ тебя.

Приготовьте свои сожалѣнія для самого себя! — сухо говорю я и при нихъ переодѣваюсь въ полушубокъ, крытый сѣрымъ офицерскимъ сукномъ.

Смотри, — показываетъ Дмитріевъ на меня Мармону — «извелся»... Онъ нарочно громко смѣется, а я ухожу на плацъ.

/с. 136/ Морозно. Снѣгъ разсыпчатый, но твердый, скрипитъ и хруститъ. Вѣстовой торопливо сѣдлаетъ Османа. Дѣйствительно, онъ застоялся. Онъ настораживаетъ уши, морозъ и снѣгъ опьяняютъ его, онъ скачетъ, прыгаетъ и даетъ «свѣчки».

Ишь разыгрался... Весе-елый, — широко улыбаясь, говоритъ вѣстовой.

Застоялся, — замѣчаю я важнымъ безаппеляціоннымъ тономъ.

По васъ соскучился! — говоритъ солдатъ и помогаетъ мнѣ сѣсть. Я выѣзжаю на плацъ и ѣду рысью. Плавныя движенія успокаиваютъ меня, я опять начинаю мечтать, съ нетерпѣніемъ жду, скоро-ли поѣздъ, и легко раздражаюсь. Я толкнулъ лошадь лѣвой шпорой, Османъ заторопился и пошелъ галопомъ съ лѣвой ноги, я извелся и сильно цукнулъ его. Умное животное насторожило уши, крутнуло хвостомъ и вдругъ стало смирное, покорное и апатичное.

Я слѣзаю съ лошади и отдаю ее вѣстовому.

Что же мало нынче, ваше благородіе?

Такъ... некогда! — цѣжу я и иду домой.

Мармонъ съ Дмитріевымъ сидятъ и пьютъ пиво; недопитый стаканъ стоитъ подлѣ самой карточки. Я недовольно отставляю его въ сторону, зову Казанкова и раздраженно говорю ему, показывая на стаканъ:

Чтобъ этого больше не было. Есть другіе столы.

Дмитріевъ пожимаетъ плечами и замѣчаетъ мнѣ по-французски, что это онъ поставилъ свой /с. 137/ стаканъ, никакъ не подозрѣвая, что тутъ такое священное мѣсто и алтарь любви.

Да, здѣсь алтарь любви! — сердито, по-русски говорю я и приказываю давать одѣваться.

Я золъ не на шутку.

Куда это? — спрашиваетъ Дмитріевъ.

Къ матери, — сухо обрываю я. — Я давно не былъ у ней.

Гмъ, къ матери... — ядовито замѣчаетъ Дмитріевъ и подмигиваетъ Мармону.

Оба смѣются. Я хлопаю дверью и ухожу.

Чѣмъ ближе подъѣзжаю я къ городу, тѣмъ спокойнѣе становится на душѣ. Извозчики уже знаютъ и меня. Теперь мнѣ кричатъ: «Господинъ Яковлевъ, пожалуйте!» — это страшно льститъ мнѣ, я кидаюсь въ санки и лечу въ Саперный.

Это вы, Константинъ Александровичъ? — когда я вхожу, говорить Марья Ѳедоровна изъ-за двери.

Я, — басомъ отвѣчаю я.

Ну, къ вамъ можно и не одѣваться.

Она выходитъ въ шелковомъ розовомъ капотѣ, стройная и душистая. Я покрываю поцѣлуями ея руки, мы садимся близко, близко на диванѣ.

Ну, разсказывайте что-нибудь! — говоритъ Марья Ѳедоровна.

Я говорю ей про свою любовь, говорю, какъ рвется къ ней мое сердце, разсказываю, какъ вмѣсто службы я мечтаю о ней, какъ она мнѣ снится всюду и вездѣ... Она меня прерываетъ по временамъ замѣчаніями вродѣ — «этакая прелесть», или «ахъ, холетые», а я говорю, говорю.

Я глажу ея бархатистую ручку своей, она /с. 138/ разглядываетъ мои пальцы, находитъ, что они грубы, даетъ совѣты, какъ ихъ сдѣлать мягче, сама бѣжитъ за глицериномъ и сама натираетъ мнѣ руку. Мои щеки разгораются отъ близости къ ней, я обнимаю ее.

Тссъ, — говоритъ она и, лукаво улыбаясь, подноситъ маленькій пальчикъ къ губамъ. — Проведите пальцемъ по спинѣ... Я люблю, это «морозъ».

Она разсказываетъ мнѣ при этомъ, какъ въ училищѣ онѣ любили водить ключемъ по спинѣ. — Это такъ жутко и пріятно.

Сквозь легкую шелковую ткань я чувствую ея спину, она горбится, позвонки выступаютъ, меня охватываетъ жаръ, я крѣпче сжимаю ее и силюсь поцѣловать.

Только смѣйте! — шепчетъ она и глаза ея горятъ злобой и страхомъ. Она откидывается отъ меня и ловко вывертывается изъ моихъ рукъ.

Ахъ, холетый! Никогда и думать не смѣйте сдѣлать это. — Она садится за фортепьяно, беретъ нѣсколько шумныхъ аккордовъ и громко поетъ:

Не смотри на меня, что я скученъ,
Что я грустный, усталый стою,
Я тобою на вѣки измученъ,
Но тебя лишь одну я люблю...

Я подсаживаюсь близко къ ней, начинаю ласкаться. Но она сердита.

Mademoiselle Marie проситъ насъ обѣдать.

Женя выходитъ въ домашнемъ капотѣ и съ бумажными папильотками въ волосахъ. Она смѣется и жеманно проситъ прощенія, что она такъ /с. 139/ просто одѣта. Мамаша, разливая супъ, важно замѣчаетъ:

Что-жъ такое, Константинъ Александровичъ свой человѣкъ, онъ не осудитъ.

Женя! смотри — это мой братъ! — говоритъ Марья Ѳедоровна, и я чувствую, что гнѣвъ прошелъ.

Вечеромъ я провожаю Марью Ѳедоровну въ театръ. Она танцуетъ въ оперѣ. Я сижу въ первомъ ряду креселъ и смотрю только на нее. Она находитъ меня и улыбается. Мнѣ становится хорошо. Мнѣ кажется, что весь театръ смотритъ на меня и завидуетъ. Я гордо оглядываюсь. Но повидимому никто даже и не замѣтилъ.

Изъ театра мы пріѣзжаемъ около часу. Я долго ожидаю Марью Ѳедоровну въ корридорѣ у кассы. Тамъ стоитъ толпа студентовъ, лицеистовъ, правовѣдовъ. Они кидаются къ Марьѣ Ѳедоровнѣ, она небрежно киваетъ имъ головой, подаетъ мнѣ руку и мы выходимъ. Я чувствую на себѣ ихъ завистливые взгляды и гордый выхожу на улицу.

Пройдемтесь немного.

Темно-синее небо покрыто звѣздами. Ярко горятъ электрическіе фонари на Морской и на Невскомъ. Народу мало, больше все запоздавшіе изъ театра. На насъ смотрятъ, оглядываются.

Съ Невскаго мы беремъ извозчика. Онъ, чувствуя здоровое на чай, быстро летитъ къ дому. Мы вмѣстѣ ужинаемъ. Марья Ѳедоровна ложится на оттоманку, —она устала. Я сажусь рядомъ. Опять начинается «морозъ», объятія, я осторожно приближаю губы къ ея лицу.

/с. 140/ — Сюда! — говорить она и подставляетъ щечку.

Я цѣлую ее въ щеку и вдругъ наши губы сливаются... Но сейчасъ же за первымъ поцѣлуемъ она вскакиваетъ и отталкиваетъ меня.

Ну, успокойтесь. А то васъ потомъ не отгонишь!..

Я ухожу въ четыре часа утра и тихо бреду на вокзалъ...

/с. 141/

V.

И такъ идутъ дни за днями. Иногда мнѣ удается вырваться въ городъ съ утра. Тогда мы идемъ гулять по Невскому, по набережной. У Марьи Ѳедоровны громадный кругъ знакомыхъ. Поминутно ей кланяются военные, статскіе. Нерѣдко я слышу сзади разговоръ: кто такая?

Нордекъ первая. Знаешь, что у фонтана.

Мы знакомимъ другъ друга со своей жизнью.

Когда нѣтъ гостей, Марья Ѳедоровна страшно занята. Днемъ репетиція, вечеромъ въ балетъ или въ оперу, а въ промежуткѣ надо изобрѣтать костюмы, дѣлать тѣ изящныя шляпки, что прельщаютъ, по ея словамъ, весь Петербургъ. По субботамъ Марья Ѳедоровна съ Женей постоянно ходятъ въ сопровожденіи Mademoiselle Marie въ церковь. Онѣ очень набожны. Иногда я сопровождаю ихъ туда. Онѣ усердно молятся, часто становятся на колѣни и совсѣмъ не разговариваютъ между собой.

Святое настроеніе послѣ церкви проходить скоро, а вечеромъ въ уютной гостиной тренька/с. 142/етъ гитара Андрея Павловича и звенятъ веселые голоса.

Мнѣ моя жизнь кажется чѣмъ-то такимъ лихимъ, веселымъ, кавалерійскимъ. Мнѣ кажется, что каждый кавалеристъ долженъ именно такъ жить, а не иначе.

Весна между тѣмъ вступаетъ въ свои права, прошелъ ледъ, Нева очистилась, Лѣтній садъ покрылся почками и заблагоухалъ, и его центральная дорожка стала излюбленнымъ мѣстомъ нашихъ прогулокъ...

Каждое воскресенье ровно въ три часа мы вы ходили вмѣстѣ съ Марьей Ѳедоровной и тихо шли къ саду. Въ шляпкѣ съ большими полями и съ какимъ-нибудь громаднымъ перомъ, въ кофточкѣ, разубранной кружевами и стеклярусомъ, съ зонтикомъ, одна ручка котораго стоила десятки рублей, выходила она на гулянье.

Я въ новомъ легкомъ пальто, въ свѣжей фуражкѣ слѣдовалъ рядомъ. Я сознавалъ, что мы составляли недурную парочку.

Однажды, когда мы тихими шагами проходили по аллеѣ, я увидалъ вдали фигуру Земскова. Онъ шелъ съ Лидіей.

У Земскова былъ глупый «армейскій» шикъ носить длинные волосы и фуражку на бокъ, такъ что кудри густой волной набѣгали на околышъ. Это было очень красиво, придавало беззавѣтную лихость его юному безусому лицу, но «мое дѣло сторона» — это было неприлично. И фуражка и пальто давно требовали ремонта, голенища высокихъ сапогъ порыжѣли, а полы пальто сильно сбились. Лидія тоже была бѣдно /с. 143/ одѣта. И какой несчастной, забитой, бѣдной показалась она мнѣ по сравненію съ шикарной Марьей Ѳедоровной, гордо несшей свою голову. «Вотъ уже никогда бы не женился, подумалъ я — нищихъ плодить... Охота!..»

Мнѣ стыдно было встрѣчаться съ Лидіей. Но отступать было поздно, она меня уже увидала, и я долженъ былъ раскланяться.

Кто это? — спросила Марья Ѳедоровна.

Это такъ товарищъ одинъ и его невѣста, — отвѣтилъ я и мучительно покраснѣлъ.

Холетый какой! — сказала Марья Ѳедоровна и разсмѣялась.

Въ этотъ день я обѣдалъ у мамы. Я давно не былъ у нея и заходилъ больше затѣмъ, чтобы попросить у нея денегъ. Такъ было и теперь. Послѣ обѣда, когда въ маленькой гостиной Лидія усѣлась за шитьемъ, мама тоже достала работу, а Земсковъ, развернувъ книгу, выбиралъ, что бы почитать, я отозвалъ маму въ сторону и тихо попросилъ у ней впередъ пятьдесятъ рублей.

Мама была недовольна.

Послушай, Константинъ, — сказала она, — ты смотришь на мать, какъ на банкирскій домъ, ты и приходишь-то только тогда, когда тебѣ нужны деньги.

Мама была права. Но я сталъ оправдываться.

Ахъ, мамочка, ты себѣ представить не можешь, какъ много денегъ уходитъ весной. Вычеты на лагерь, такъ, кто уходитъ, обѣды, подарки, смотры...

Я бы продолжалъ и дальше, если-бы не по/с. 144/чувствовалъ на себѣ упорный взглядъ Лидіи. Она меня сконфузила. Я покраснѣлъ и смѣшался.

Но Лидія ничего не сказала.

Мама нехотя достала и дала мнѣ деньги: «ну, смотри, дружокъ, это послѣднія. Старайся быть экономнѣй».

Я даже, не могъ посмотрѣть на Лидію. Наконецъ я приподнялъ на нее глаза. Она низко нагнулась надъ работой, покраснѣвшіе глазки налились слезами...

Но она мнѣ стала только противна. «Вотъ, подумалъ я — Маня никогда не заплачетъ — Маня молодецъ у меня... А эта просто нюня. Когда-же и жить, какъ не тогда, когда молодъ!»

Я потихоньку поднялся и вышелъ изъ дому...

Направился я, конечно, къ Марьѣ Ѳедоровнѣ, дорогой зашелъ въ кондитерскую и купилъ конфектъ, потому что зналъ, что Марья Ѳедоровна любитъ ѣсть вечеромъ сладкое.

Марья Ѳедоровна знала, что я небогатый человѣкъ, и не разъ упрекала меня за то, что я такъ трачусь на нее. Но, по совѣсти, я немного тратилъ. Конфеты и цвѣты — вотъ все, что я позволялъ себѣ подносить ей, а дóрого-ли это стоило?! Что губило мои финансы, такъ это желѣзная дорога, и извозчикъ. Ѣдешь всегда въ первомъ классѣ, потому что она встрѣчаетъ, а неловко при ней вылѣзать изъ втораго, тоже и назадъ. Извозчику не меньше рубля, всюду и вездѣ ѣзда безъ торгу...

Я уже задолжалъ въ заемный капиталъ и думалъ создать комбинаціи, чтобы пожить весну хорошо. И широкіе планы были у меня на весну. /с. 145/ Брать у Малышева коляску и вдвоемъ ѣздить на острова, можно будетъ и верхомъ. Марья Ѳедоровна говоритъ, что она умѣетъ, да и чего, чего она не умѣетъ — такая ловкая!

Да, деньги нужны будутъ — это вѣрно, но гдѣ ихъ достать!

/с. 146/

VI.

Въ полку идетъ весенняя передсмотровая сутолока. Эскадронъ каждый день на плацу. Нашъ эскадронный командиръ, лихой ротмистръ Барскій, носится на своемъ темно-гнѣдомъ конѣ и звонко командуетъ. Кавалерійская труба протяжно звенитъ въ чистомъ весеннемъ воздухѣ, лошади шлепаютъ по несовсѣмъ просохшему плацу, и эскадронъ кружится, дѣлая перестроенія. На первомъ взводѣ у насъ ѣздитъ поручикъ Весловскій, на второмъ корнетъ Дмитріевъ, на третьемъ я, на четвертомъ поручикъ Лѣтневъ. Я немного болтаюсь еще передъ строемъ, но твердо сижу въ сѣдлѣ.

Послѣ безсонныхъ ночей, проведенныхъ у ней въ будуарѣ, и ѣзды на желѣзной дорогѣ, ученье меня освѣжаетъ и придаетъ мнѣ силы и бодрости. Я вспоминаю былыя ученья въ первой ротѣ. Ходишь съ ружьемъ, печатаешь съ носка, поворачиваешься — тоска, да и только, и какъ мнѣ могли нравиться ротныя ученья. А теперь: несешься во взводной колоннѣ, взводъ за взводомъ на полной рыси — и вдругъ раздается сиг/с. 147/налъ: «стремглавъ друзья постройтесь, чтобы фронтомъ идти на врага», и слышится сзади грозный топотъ наскакивающаго четвертаго взвода, скачешь и самъ — и чрезъ секунду эскадронъ идетъ рысью, вытянутый въ одну грозную линію, и только разгорячившіяся лошади недовольно фыркаютъ и мотаютъ головами, брызжа пѣной. Снова звенитъ сигналъ. Сверкнули на весеннемъ солнцѣ шашки надъ головами, перешли въ галопъ. Стрѣлой вылетаетъ Барскій — «въ карьер-ръ... маршъ — ма-аршъ!»— и сразу рванули лошади и какъ окрыленныя полетѣли на другой конецъ плаца. Поднялась высокимъ столбомъ густая пыль, толпа мальчишекъ съ визгомъ кинулась въ сторону, а ужъ гремитъ отрывистый сигналъ — «стой равняйся, стой», и, высоко поднявъ шашку надъ головой, я хриплымъ голосомъ кричу «стой»; секунда — и полная тишина и спокойствіе, только пыль уносится вѣтромъ, и тяжело дышатъ лошади. «Спасибо, ребята-а», кричитъ Барскій. «Рады стараться, ваше высокоблагородіе!» — обрываютъ солдаты.

Мы слѣзаемъ. Даютъ вольно, оправиться, осматриваютъ подпруги, a тѣмъ временемъ расторопные пѣшіе солдаты выносятъ барьеры и чучела и начинается проскачка...

Солнце уже сильно припекаетъ, когда мы съ пѣсенниками идемъ домой. На душѣ весело и легко. Сейчасъ переодѣться — на поѣздъ и къ Марьѣ Ѳедоровнѣ.

Я повѣряю всѣ свои сердечныя дѣла только Мармону.

Онъ флегматично выслушиваетъ меня, даетъ совѣты и указанія.

/с. 148/ Я разсказалъ ему свои предположенія относительно весны, онъ очень одобрилъ мои планы, а насчетъ денегъ призадумался.

Есть у меня купецъ тутъ одинъ, только беретъ большіе проценты. Ну, да чѣмъ мы рискуемъ! —воскликнулъ онъ.

«Чѣмъ мы рискуемъ», становится нашимъ девизомъ, Мармонъ обѣщается меня познакомить съ купцомъ Днѣпровскимъ, увѣряя, что только у него я и достану денегъ.

Казанковъ съ запиской идетъ къ Днѣпровскому, и на другой день поутру въ нашей квартирѣ уже хлопочетъ невысокій, толстенькій человѣкъ, въ коротенькомъ пиджакѣ, съ маленькой бородкой на желтоватомъ лицѣ и коротко остриженными волосами. Мармонъ до неузнаваемости любезенъ съ нимъ. Въ собраніе послали за виномъ, и Никита Николаевичъ сидитъ у насъ почетнымъ гостемъ. Мармонъ разговариваетъ съ нимъ о разныхъ дѣлахъ и больше по пустякамъ, денегъ не касаются. Я въ страшномъ нетерпѣніи ожидаю, что будетъ дальше. Такъ проходитъ почти часъ. Наконецъ, Мармонъ приступаетъ.

Вотъ, что, — слегка заикаясь, говорить онъ, — добрѣйшій Никита Николаевичъ, не ссудите ли вы молодого корнета деньгами?

Никита Николаевичъ коробится отъ этой просьбы.

Ой, Сергѣй Алексѣевичъ, вѣдь вы знаете, ну, какія у меня могутъ быть деньги, ну, что я вамъ дамъ...

Ну, полноте шутить, Никита Николаевичъ, тутъ — шутки босы, серьезно нужны деньги.

/с. 149/ — Да откуда же я ихъ возьму?

Достанете. Знаю я васъ, всегда пустыя отговорки. Ну...

Меньше, какъ по 10 мѣсячныхъ не могу, и то не больше какъ на три мѣсяца.

Я ничего не понимаю. Мармонъ за меня торгуется — на шесть мѣсяцевъ и по 5 проц. Никита Николаевичъ протестуетъ...

Развѣ вотъ... и вамъ и мнѣ спокойнѣй. Я дамъ пятьсотъ, а вы мнѣ вексель на тысячу и будете давать казенный процентъ и срокъ на годъ.

Мармонъ соображаетъ недолго и потомъ соглашается.

А кто поручители?

Кто? — я... Поручикъ Дмитріевъ.

Днѣпровскій морщится слегка, но не смѣетъ отказаться. Мармонъ достаетъ изъ кармана вексельную бумагу и пишетъ свое поручительство, деньщикъ бѣжитъ за Дмитріевымъ, я дрожащей рукой подписываю вексель.

Никита Николаевичъ достаетъ толстый бумажникъ и нехотя отсчитываетъ деньги...

Первый долгъ сдѣланъ. Я сначала не могу успокоиться. Полученныя отъ Днѣпровскаго ассигнаціи жгутъ мнѣ карманъ...

Но вскорѣ непріятное чувство улетучивается: я думаю о Марьѣ Ѳедоровнѣ и все забываю...

/с. 150/

VII.

Нашъ полкъ стоитъ въ лагерѣ. Каждое утро эскадронъ ходитъ на стрѣльбу. Я апатично сижу на скамейкѣ, выслушиваю ежеминутные сигналы «стрѣлять» и «отбой», короткіе щелчки выстрѣловъ и отвѣты солдатъ: Головинъ — попалъ, Гольмсъ — промахъ, Гренеръ — промахъ, Дерябкинъ — попалъ, Дуровъ — попалъ...

Скучно. Мелкій, осенній, хотя и ранняя весна, дождичекъ мороситъ и пробиваетъ мое порыжѣлое пальто, изъ палатки сзади слышенъ разговоръ. Тамъ на буркѣ лежатъ офицеры эскадрона.

Весловскій, румяный брюнетъ, весельчакъ и задира, разсказываетъ анекдоты. Слышенъ смѣхъ.

Правда, Весловскій, — спрашиваетъ Дмитріевъ, — что ты знаешь на память тысячу анекдотовъ?

Ну, тысячу не тысячу, а триста наберется, — самодовольно говоритъ Весловскій.

Яковлевъ, возьмите бурку, а то промокнете, — кричитъ мнѣ Дмитріевъ.

Благодарю васъ, не надо, — буркаю сквозь зубы.

/с. 151/ — Нѣтъ, въ самомъ дѣлѣ, одѣньте на него, — говоритъ мой эскадронный Барскій.

Весловскій съ Дмитріевымъ подкрадываются ко мнѣ и охватываютъ меня буркой. Скамейка и я вмѣстѣ съ ней падаемъ, и мы всѣ трое летимъ на мокрую землю. Хохотъ, восклицанія. Мнѣ становится радостно на душѣ, что меня любятъ въ полку, я укутываюсь въ бурку и смотрю на валы. За валами идетъ однообразное болото, далеко, далеко синѣетъ лѣсъ, а дальше туманъ дождливаго дня. Въ ясную погоду тамъ сверкаетъ заливъ, видѣнъ куполъ Исаакія, дымъ надъ городомъ. Теперь всюду сыро и скучно.

Мой взводъ кончилъ стрѣлять. Унтеръ-офицеръ командуетъ «ружья вольно», «справа по три» и солдаты шлепаютъ по раскисшей дорогѣ. Подымаюсь и я.

Куда ты, Яковлевъ, посиди съ нами, — кричитъ изъ палатки Дмитріевъ.

Онъ къ Манечкѣ своей поѣхалъ, — замѣчаетъ Весловскій. — Яковлевъ, — кричитъ онъ въ догонку, — ты бы хоть Османа пожалѣлъ, а то загонялъ его совсѣмъ!

Я дѣлаю видъ, что не слышу, и иду къ деревнѣ. Деревня наша тутъ же близко. Я живу съ Мармономъ въ покосившейся на бокъ избушкѣ. Полы ползутъ у насъ вкось, грязные, закоптѣлые; обои, которыми мы оклеили избу, поотстали, и только двѣ койки, оружіе и амуниція на стѣнахъ, да Манина карточка на столикѣ, обитомъ клеенкой, доказываютъ, что здѣсь живутъ не мужики, а офицеры.

Я снимаю загрязнившіеся сапоги и приказываю /с. 152/ къ двѣнадцати часамъ сѣдлать лошадь и дать одѣваться. Мармонъ, лежавшій, укутавшись съ головой въ одѣяло и еще не встававшій, — очередь стрѣльбы его эскадрона была послѣ обѣда, a пѣшее ученіе, вслѣдствіе дождя, отставили, — высовываетъ свое заспанное лицо изъ-подъ одѣяла и смотритъ на меня.

Холодно-то какъ, сыро! Брр... — говорить онъ. — Ты къ Марьѣ Ѳедоровнѣ, что-ли?

Съ Мармономъ я откровененъ, онъ — уважаетъ мои чувства къ Манѣ и никогда не «изводитъ».

Да, къ ней самой.

Ну, какъ дѣла у офицера?

Офицеръ думаетъ дѣлать предложеніе.

Ну!

Мармонъ вскакиваетъ съ постели и, спустивъ свои голыя, волосатыя ноги на полъ, съ изумленіемъ смотритъ на меня. Онъ долго не можетъ оправиться.

Ты шутишь?

Нѣтъ, серьезно.

Я перечисляю доводы за бракъ. Марья Ѳедоровна такая дивная женщина, умная, ловкая, красивая, граціозная... И какъ это все хорошо будетъ. Я уйду въ училище смѣннымъ офицеромъ и буду имѣть квартиру и сто рублей въ мѣсяцъ. Маню переведутъ въ корифейки и она будетъ получать восемьдесятъ въ мѣсяцъ... И какъ мы заживемъ тогда! Небогатый офицеръ обязательно долженъ жениться на артисткѣ, на женщинѣ, которая сама зарабатывала бы себѣ хлѣбъ, своимъ трудомъ, и тогда ей не будетъ скучно...

A дѣти?

/с. 153/ — Дѣти, — озадаченный повторяю я, — дѣтей не будетъ.

Гмъ... — сомнительно тянетъ Мармонъ. — Не знаю. И потомъ она за тебя не пойдетъ.

Это почему!.. Она меня такъ любитъ!

Все равно. Ея мечты — богатый пожилой человѣкъ, роскошная квартира, свои лошади, рауты, обѣды... Нѣтъ, Яковлевъ, глупое ты затѣваешь.

Ты сегодня въ разочарованномъ настроеніи духа, — недовольно говорю я, — тебя погода разстроила и вотъ ты злишься...

Слушай, Яковлевъ... Она не съ однимъ тобой цѣлуется.

Ты почемъ знаешь?..

Знаю! — уклончиво говорить Мармонъ и лѣниво потягивается.

Во мнѣ кипитъ негодованіе.

Знаешь, Сергѣй Александровичъ, такихъ вещей не говорятъ про невѣсту товарища! — кричу я и, сердито натянувъ сапоги, иду въ собраніе.

Въ собраніи сыро, холодно. Въ единственной теплой библіотечной комнаткѣ поставлены столы и играютъ въ карты. Слышны проклятія погодѣ, жалобы эскадронныхъ на дороговизну сѣна и овса. «Помилуйте, даютъ справочныя цѣны тридцать пять копѣекъ, а его и за сорокъ не укупишь! Что же, свои приплачивать, что-ли»!

Меня ничто это не интересуетъ. Какое мнѣ дѣло до какихъ-то справочныхъ цѣнъ — эскадрономъ я не командую — все равно мнѣ, что тридцать пять копѣекъ, что сорокъ... Я сажусь въ уголъ и мечтаю о Марьѣ Ѳедоровнѣ.

/с. 154/ Марья Ѳедоровна живетъ въ Павловскѣ въ Оранской улицѣ. Я почти каждый день бываю у нея. Мы гуляемъ по музыкѣ, тамъ уже къ намъ присмотрѣлись и всѣ насъ знаютъ. Моя любовь къ ней растетъ не по днямъ, а по часамъ. Я дѣйствительно рѣшилъ сдѣлать ей предложеніе. Мнѣ она рисуется идеаломъ всѣхъ женщинъ. Высокая, ловкая, стройная... Не даромъ танцовщица. И какъ я могъ раньше увлекаться Лидіей! Я помню, разъ Лидія заторопилась куда-то, встала изъ-за стола и бокомъ задѣла за уголъ, стаканы расплескались — а она только улыбаясь сказала «vive l'adresse». Съ Марьей Ѳедоровной этого бы никогда не случилось! Марья Ѳедоровна гдѣ-гдѣ пройдетъ и никогда не зацѣпитъ ни за что. Смѣшно: мнѣ раньше Лидія казалась изящной. Я недавно у мамы видѣлъ бѣлье Лидіи, что ей мама сама шила въ приданое — какія грубыя рубашки, изъ простого полотна, — а Маня всегда въ шелку. Отъ Лидіи иногда пахнетъ кухней — она теперь сама стряпаетъ, иногда матеріей ея платья, а Марья Ѳедоровна вся насквозь пропитана Lilas. У ней всѣ ея вещи пахнуть Lilas, платья, стулья, одѣяла, занавѣски, письма — все, все... Постель Лидіи покрыта простымъ сѣрымъ одѣяломъ, мама тогда мнѣ и ей одинаковыя справила, у Марьи Ѳедоровны чистѣйшій атласъ... И такъ во всемъ. Лидія способна часами болтать безъ умолку — совсѣмъ другое дѣло Марья Ѳедоровна. Мы съ ней иногда всю ночь просидимъ и слова не скажемъ — только цѣлуемся... A Лидія поцѣлуетъ бывало, еще когда я юнкеромъ былъ, и бѣжитъ куда-нибудь, а то еще заплачетъ, — дескать, какая /с. 155/ я подлая, цѣлую тебя... Лидія теперь гулять ходитъ —просто срамъ, — заплатанные чулки... И вѣдь видно... Развѣ такъ у Марьи Ѳедоровны... Говорятъ, бѣдность не порокъ... но... большое свинство... Нѣтъ, что и говорить, конечно Лидія не безъ достоинствъ, но она пѣхотная, или вотъ казацкая барыня, а Марья Ѳедоровна — это изящная жена кавалериста!

Лидія ничего не боится. Она сядетъ на любую лошадь — Марья Ѳедоровна, при малѣйшемъ движеніи манежной клячи, готова визжать во все горло. Лидія говоритъ просто, какъ всѣ, каждое слово у ней отчеканено и ясно — Марья Ѳедоровна свою рѣчь пересыплетъ тысячью словечекъ и восклицаній, вродѣ «этакая прелесть», «этакій восторгъ», она не скажетъ хорошій, a непремѣнно «холётый», a какія смѣшныя прозвища даетъ она! — Меня назвала «миногой въ обморокѣ»...

Я продолжаю мечтать. Я уже вижу, какая счастливая жизнь будетъ у насъ. Одна поэзія. Цвѣты, вѣера, ароматъ духовъ — и такъ всю жизнь...

А если откажетъ?.. Чѣмъ я рискую впрочемъ? Возьму тройку и на тройкѣ махну въ церковь. Есть такіе попы. Напоимъ шампанскимъ, Мармонъ и Дмитріевъ отличные шафера. И это даже лучше будетъ, лихо — по кавалерійски!..

/с. 156/

VIII.

Марья Ѳедоровна мнѣ отказала. Я лежу сейчасъ, укутавъ голову въ мундиръ, на непостланной постели. Мармона дома нѣтъ, онъ куда-то уѣхалъ.

Я не увезу ее на тройкѣ, я не буду дѣлать вторичной попытки — я застрѣлюсь...

Это было сегодня въ полдень. Мы были на скачкахъ. Я, Марья Ѳедоровна, Женя и тотъ артиллеристъ, что ухаживаетъ за Женей. Назадъ рѣшили идти пѣшкомъ, подъ руку, по парку. Погода была дивная, солнечная, но, какъ и всегда, въ громадномъ паркѣ было мало народу. Женя со своимъ артиллеристомъ быстро шагали и ушли далеко впередъ. «Сядемте», сказалъ я Марьѣ Ѳедоровнѣ.

Только не на скамейкѣ — я люблю природу. Сядемъ на травѣ.

Мы выбрали широкую лужайку съ громаднымъ дубомъ и усѣлись подъ его тѣнью. Отъ розовой кашки и длинныхъ желтыхъ цвѣтовъ, пестрымъ ковромъ покрывавшихъ лужокъ, несся сладкій ароматъ. Отъ Марьи Ѳедоровны по обыкновенію /с. 157/ пахло Lilas, мнѣ было хорошо и уютно. Кругомъ никого не было. Я обнялъ Марью Ѳедоровну за талію и осторожно поцѣловалъ въ щеку, потомъ въ губы...

Марья Ѳедоровна, — тихо сказалъ я. — Вы-бы вышли замужъ?

Всякая порядочная женщина выходитъ замужъ, — если она не уродъ! — важно сказала Марья Ѳедоровна и надула губки.

Вы-бы вышли за офицера? — продолжалъ я пытать ее.

Врядъ-ли.

Почему?

Всѣ офицеры моты и кутилы. И у нихъ денегъ нѣтъ.

Зачѣмъ деньги? Была-бы любовь.

Марья Ѳедоровна презрительно посмотрѣла на меня.

Чтобы весело жить, нужны деньги. Не вѣкъ же танцовать и слушать всякихъ Ганламеровъ и ихъ пошлыя замѣчанія!..

Но вѣдь живетъ же Кумова и, кажется, счастлива.

Кумова была кордебалетная танцовщица и жена одного пѣхотнаго офицера.

Она уже расходится съ мужемъ и нашла богатаго покровителя.

Но все-таки, вѣдь лучше же быть замужемъ за порядочнымъ человѣкомъ, чѣмъ жить со старымъ покровителемъ.

Да?.. — протянула Марья Ѳедоровна... Знаете, у насъ въ училищѣ не такъ думали. Вотъ Лиза Пршебылецкая нашла себѣ богатаго покро/с. 158/вителя, обобрала его до чиста и кинула, и теперь, смотрите, какъ живетъ. Ваша братія пресмыкается передъ ней!

Каждое слово Марьи Ѳедоровны рѣзало меня, какъ острымъ ножомъ, но я еще не терялъ надежды. Это говорить въ ней вліяніе подругъ, среды, ее еще можно будетъ перевоспитать.

Марья Ѳедоровна, вы любите меня?

Я? васъ?.. Ну, да, какъ брата... Не больше того... Вы хорошій другъ, съ вами пріятно поболтать и только...

Марья Ѳедоровна... — сказалъ я, страшно взволнованный... будьте моею женою...

Вы начинаете говорить глупости, — рѣзко сказала Марья Ѳедоровна, порывисто поднялась и вышла на дорогу. Я предложилъ ей руку, она отшатнулась отъ меня...

Идите по той сторонѣ и не подходите ко мнѣ — вы съ ума сошли...

Марья Ѳедоровна... — молилъ я, — выслушайте меня...

Ну, что еще?

Какъ-же, вѣдь вы любили меня... А помните въ Саперномъ на оттоманкѣ нашъ первый поцѣлуй...

Ахъ, холётый! — воскликнула Марья Ѳедоровна, — мало ли съ кѣмъ я цѣловалась!

Какъ?! — въ ужасѣ прошепталъ я, — вы цѣловались не съ однимъ мною?

Смотрите, цаца какая выискалась! Да вы, Константинъ Александровичъ, водички бы выпили, а то у васъ вѣрно голова болитъ.

Но съ кѣмъ-же, когда? — едва шепталъ я.

/с. 159/ — Смотрите, бѣдный мальчикъ съ ума сошелъ, крикнула нарочно громко Марья Ѳедоровна и побѣжала нагонять Женю.

Знаешь, Женя, — еще издали кричала она, —Константинъ Александровичъ мнѣ предложеніе только что сдѣлалъ.

Ну! — протянула Женя и съ веселой улыбкой смотрѣла на меня. Артиллеристъ не зналъ, что ему дѣлать.

Ну, ты что же? — спросила Женя.

Я?.. конечно, отказалась. Развѣ можно мнѣ выдти за него? Вѣдь у него, бѣдненькаго, ничего нѣтъ... Вы только, Константинъ Александровичъ, пожалуйста не вздумайте застрѣлиться... Конфетка этакая...

Каждое слово ея рѣзало мнѣ уши. Мнѣ было страшно тяжело. Въ головѣ вдругъ все сдѣлалось пусто, въ природѣ будто все померкло, солнце потускнѣло, ароматъ травъ не билъ больше въ носъ, деревья стали темныя и скучныя и все нагоняло тоску. Мнѣ было стыдно и прохожихъ, попадавшихся на встрѣчу, и стороннихъ людей, какъ будто бы всѣ знали, почему мы не идемъ подъ руку, почему Марья Ѳедоровна такая надутая, а у меня слезы дрожатъ на рѣсницахъ. Артиллеристъ становился для меня почти невыносимъ. Онъ глупо улыбался, да и что могъ онъ иное дѣлать, какъ не улыбаться глупо!

По приходѣ домой Марья Ѳедоровна разсказала объ этомъ и своей мамѣ, и mademoiselle Marie, и пришедшему Андрею Павловичу, и еще какимъ-то незнакомымъ мнѣ статскимъ. Всѣ смотрѣли на меня не то съ сожалѣніемъ, не то съ /с. 160/ удивленіемъ, и никто не говорилъ ни слова. Всѣмъ, всѣмъ Марья Ѳедоровна разсказывала, что я бѣдный и честный мальчикъ и что, будь я богатъ, она-бы пошла за меня, а такъ ни за что!

Это была пытка, которой я не могъ перенести. Я воспользовался общимъ движеніемъ въ столовую, накинулъ на плечи пальто и вышелъ.

Весь Павловскъ, повидимому, зналъ о моемъ несчастіи. Дамы сочувственно смотрѣли на меня, мужчины иронически ухмылялись. Даже извозчикъ, котораго я нанялъ въ лагерь, поглядѣвъ на меня, сочувственно сказалъ:

Что, баринъ, не повезло!

Ты почемъ знаешь! — сердито спросилъ я.

Да уже это обнаковенно, сѣдокъ, который отсюда садится, либо веселый, и ловко на чай даетъ, либо скучный, того такъ хоть и не вези.

Да развѣ много ихъ?

А ништо. Стра-асть.

Да ты про что? Какіе такіе сѣдоки? — не понималъ я, занятый своими мыслями.

А вотъ што парей на скачкахъ держатъ, которая лошадь первѣе придетъ. Выигрываютъ иные господа много, — ну другіе... Это ужъ все, какъ отъ Бога, кому Богъ какое счастье положитъ!

Да, — протянулъ я и задумался...

Вотъ промелькнулъ Софійскій плацъ и пошли пихты по сторонамъ дороги, вотъ деревня надъ ручьемъ, собака бѣжитъ съ лаемъ, баба съ ведрами остановилась и смотритъ, протянулся возъ съ сѣномъ, и ароматный воздухь далекой полосой сталъ за нимъ. Варшавская дорога, залегшая, /с. 161/ какъ въ пропасти, кадки съ водой на мосту, и пошли мелькать кучи щебня да большіе бѣлые камни съ бѣлыми кругами и черными цифрами на нихъ знакомаго давно Красносельскаго шоссе. Вотъ и поворотъ у Образцовой, поросшая тиной лужа, кузница, березы и далеко влѣво синѣющій Кирхгофъ. Дневальный казакъ вытянулся подъ грибомъ, мотаются при свѣтѣ догорающаго жаркаго дня соломенныя вывѣски съ кистями, вотъ и спускъ къ станціи — сейчасъ и дома.

Я снимаю съ себя пальто и сюртукъ, отдаю Казанкову, беру съ гвоздя старый мундиръ, накрываю имъ голову и ложусь.

Въ избѣ тишина. Мармона нѣтъ дома. Солдаты ушли на ужинъ. Сумерки разливаются по комнатѣ. Вотъ закрыли онѣ уголъ съ платьемъ, вотъ и постель Мармона стала какимъ-то чудовищемъ. На дворѣ еще пожалуй свѣтло, но сквозь маленькія запыленныя окошечки свѣта нѣтъ.

Я опять накрываю голову мундиромъ и лежу тихо, тихо... Меня какъ бы нѣтъ. Завтра меня не будетъ, — я застрѣлюсь. Развѣ написать рапортъ на имя командира полка: «застрѣлившись сего числа, службы нести не могу». Нѣтъ, это пошло будетъ... Зачѣмъ? Хоть бы Мармонъ пришелъ. Разсказалъ-бы ему... Не стóитъ.

Входитъ Казанковъ.

Ваше благородіе, чай будете пить?

Нѣтъ! — рычу я изъ-подъ мундира. Но деньщикъ не оставляетъ меня въ покоѣ.

Такъ что, — говоритъ онъ, — можетъ постель постелить.

Убиррайся къ чорту! — кричу я на него.

/с. 162/ Казанковъ исчезаетъ и я опять одинъ лежу на постели. Постель жесткая, спартанская; тюфякъ набитъ соломой, бока начинаютъ болѣть, подушка грѣетъ голову, но мнѣ лѣнь подняться. Я пересиливаю себя и все лежу. У гауптвахты стонетъ зарю кавалерійская труба, походъ, поютъ «Отче нашъ» и «Спаси Господи», вотъ мѣрный топотъ ногъ: — эскадроны расходятся съ зари, девять часовъ значитъ. Я снимаю мундиръ; въ комнатѣ совсѣмъ темно. Глупая рожа Казанкова снова просовывается въ дверь; онъ робко спрашиваетъ: «ваше благородіе, лампу прикажете зажечь?»

Господи! — съ отчаяніемъ говорю я, — и покою-то человѣку не дадутъ. — А самъ мысленно добавляю: ну, какъ тутъ застрѣлиться?

Ну, зажги, если это тебѣ такъ нравится. Я натягиваю мундиръ на себя, надѣваю фуражку и выхожу на дворъ.

Дивная іюльская ночь. Сильно вызвѣздило. Небо темно-синее, словно пологомъ покрыло землю. Луна придала фантастическое освѣщеніе. У хозяина моего свалено два воза сѣна передъ домомъ, и ароматъ его опьяняетъ. Я схожу на шоссе, порепрыгиваю черезъ канаву, прохожу между домовъ, иду задворками, а потомъ прямо по травѣ. Я ни о чемъ не думаю. Шаги мои медленны, голова опущена, руки заложены за спину. Жизнь прожита, счастливыя минуты прошли, больше ничего не будетъ хорошаго, стóитъ-ли жить. Свѣжесть полей освѣжаетъ меня, шагъ по привычкѣ становится бойчѣе, размашистѣе, я выхожу на дорожку и бодро шагаю по ней.

Кто меня встрѣтитъ, ни за что не скажетъ, /с. 163/ что черезъ какой-нибудь часъ я застрѣлюсь. Я иду долго. Съ ходьбой возвращаются ко мнѣ мысли, но онѣ сбивчивы и отрывисты. Такъ, должно быть, и всегда у самоубійцъ, — рѣшаю я и иду дальше. Вотъ Дудергофъ... Вотъ мамина дача. Здѣсь въ позапрошломъ году Земсковъ объяснялся съ Лидіей, а я подслушивалъ. Они и теперь здѣсь живутъ... Зайти развѣ къ мамѣ... Нѣтъ, зачѣмъ разстраивать ее, я и такъ не мало горя ей причиню... Я жалѣю себя... бѣдный, бѣдный я. Я совсѣмъ стою подлѣ дачи. Они дома, вонъ свѣтъ наверху... Звуки корнета — это Земсковъ играетъ, я знаю, у него серебряный торнетъ... Это вальсъ изъ Фауста. Какъ хороша мелодія. Вотъ здѣсь Маня дѣлаетъ поворотъ и расходится съ Головинымъ, вотъ сошлись опять, теперь идутъ задомъ, и ея маленькая ножка дѣлаетъ мелкія па.

Очарованный сажусь я на скатѣ горы и съ тяжелымъ вздохомъ опираюсь на руку. У меня показываются на глазахъ слезы, холодная дрожь прошибаетъ меня; я лихоражу, но я не могу оторваться отъ освѣщеннаго окна, не могу не слушать волшебные звуки. Лидія аккомпанируетъ жениху. Вотъ опять и опять... Я не вижу дивнаго лѣсистаго склона Дудергофа, на которомъ я сижу, я не вижу дачи: передо мной сцена Маріинскаго театра, средневѣковой германскій городокъ, горожанки и горожане танцуютъ на площади — вонъ Мефистофель-Черновъ и Фаустъ-Михайловъ сидятъ въ лѣвомъ углу... Мелодія вальса рвется и растетъ шире и шире, вотъ она словно дрогнула на высокой нотѣ, а въ это время танцовщики /с. 164/ сдѣлали оборотъ, и опять идутъ, держась за плечи другъ друга...

Земсковъ давно уже кончилъ игратъ. Но въ моихъ ушахъ все еще звенитъ этотъ вальсъ, все танцуютъ и кружатся пары...

Но этого больше не будетъ. Сегодня я умру. Маня прочтетъ въ газетахъ. Что-то скажетъ она: «этакая прелесть» или «этакій восторгъ»? Лидія будетъ плакать, свадьбу отложитъ на январь, а можетъ и дальше. Мама выплачетъ всѣ глаза. Бѣдная, бѣдная мама! За что я ее такъ наказываю? Чѣмъ же она-то виновата? Такъ надо... Повезутъ меня хоронить. Сзади Османъ пойдетъ подъ черной траурной попоной. Вѣнки будутъ отъ товарищей по полку, отъ товарищей по училищу. Лидія съ Земсковымъ пойдутъ подъ руку... Пріѣдетъ-ли Марья Ѳедоровна? Она, пожалуй, одѣнетъ полный трауръ, она какъ-то мнѣ говорила, что ей очень идетъ черное платье и плерезы.

Вотъ у Лидіи погасли огни... Вонъ по тропинкѣ подъ горкой идетъ Земсковъ. Если бы онъ поднялъ голову, онъ увидѣлъ бы меня, но онъ торопится домой и смотритъ въ землю. Однако, становится холодно, еще простудишься, пожалуй. Да не все ли равно, когда я рѣшилъ застрѣлиться. Однако, я встаю и иду подъ гору. Я иду тихо, осторожно, часто останавливаюсь. Кругомъ все стихло. По главному лагерю засвѣтились цвѣтные фонари, кто-то крикнулъ гдѣ-то, и опять все смолкло. Мнѣ не хочется идти къ людямъ, я дохожу до первой копны сѣна и ложусь на нее. Ночь совсѣмъ теплая... Небо синее, синее... Вонъ «Большая Медвѣдица» и полярная звѣзда. Маня /с. 165/ всегда называла себя полярной звѣздой. «Холетая» моя, а развѣдчикъ Зимовновъ на вопросъ, какъ найти страны свѣта, всегда упорно отвѣчалъ: «по медвѣдицѣ» и смѣшилъ меня. Глупо смѣяться... Для него это котелокъ, а не большая медвѣдица... Вотъ не люблю ученыхъ — они всегда съ глупостями... То ли дѣло Маня...

Звѣзды меркнутъ, небо блѣднѣетъ, холодный вѣтерокъ потянулъ откуда-то, и густой туманъ заклубился надъ озеромъ. Однако, пора. Револьверъ дома остался... Я иду торопливо домой, меня трясетъ, какъ въ лихорадкѣ, я спотыкаюсь о кочки, вязну въ болотѣ и почти бѣгу... Скорѣе, скорѣе, Господи, скорѣе-бы...

Наконецъ вотъ и наша деревня. Солдаты смотрятъ... Что они думаютъ про меня? Казанковъ ждетъ, повидимому, меня. Взять револьверъ и въ поле, и тамъ конецъ...

Мармонъ спитъ. Ну, сейчасъ.

Ваше благородіе!.. а ваше благородіе, — полушепотомъ, чтобы не разбудить спящаго, говоритъ Казанковъ.

Ну, что такое?

Такъ что, ваше благородіе, приносили ночью приказаніе, что вы съ его превосходительствомъ назначены въ подвижной сборъ съ пѣхотой.

Я ничего не поннмаю. «Кто, что? съ какой пѣхотой».

Казанковъ принимаетъ повелительный видъ и самъ отдаетъ приказанія:

Такъ что — изволите одѣваться, лошадь вамъ готова, а веща кой-какая, бѣлье и пальто ваше, въ генеральскую повозку положены, и вамъ надо /с. 166/ сейчасъ ѣхать, генералу провели лошадь уже. Какъ бы не запоздать.

«Когда же я застрѣлюсь!» — мелькаетъ у меня въ головѣ. Казанковъ суетъ мнѣ портупею и перевязь, подаетъ перчатки, и я, совсѣмъ забывши о своемъ намѣреніи, тороплюсь, боясь опоздать на ординарцы.

Когда я подъѣзжаю къ генеральской квартирѣ, генералъ уже садится на лошадь. Я являюсь по-формѣ, и мы ѣдемъ...

/с. 167/

IX.

Ничто такъ не успокаиваетъ, какъ верховая ѣзда и путешествіе. Я ѣду сзади генерала, рядомъ съ адъютантомъ, видъ у меня обтрепанный, лицо помятое.

Пилъ что-ли?—тихо спрашиваетъ адъютантъ. Я молчу. Мнѣ еще совѣстно разстаться съ моими мрачными мечтами — какъ никакъ собирался застрѣлиться и не застрѣлился. Но мѣрный шагъ Османа, свѣжесть ранняго утра, красивый и разнообразный пейзажъ, развертывающійся передо мною, дѣлаютъ свое дѣло и я смотрю веселѣе.

Впечатлѣнія вчерашняго дня какъ-то изглаживаются, боль въ сердцѣ утихаетъ, бѣлокурый образъ улетучивается и испаряется. Хочется подѣлиться впечатлѣніями съ адъютантомъ. Я смотрю на него. Онъ ѣдетъ на сѣрой лошади и флегматично попыхиваетъ папироской. Ему скучно.

Николай Николаевнчъ, — говорю я, — ты знаешь, я вчера чуть не застрѣлился.

А? — тянетъ онъ и приподымаетъ одну бровь.

Нѣтъ, серьезно... — говорю я. Меня обижаетъ его равнодушный тонъ, но я не могу сердиться.

/с. 168/ — Съ чего это?

Все изъ-за Марьи Ѳедоровны.

Охота!

На меня находитъ приливъ откровенности, я болтаю безъ умолку. Разсказываю, какъ я дѣлалъ предложеніе, какъ она мнѣ отказала. Я сильно взволнованъ, слезы блестятъ у меня на глазахъ.

Она умная барынька. Я не ожидалъ, — говоритъ адъютантъ.

Я задѣтъ за живое.

То есть, почему это умная?

Почему? Тебя бы, во-первыхъ, вышибли изъ полка... Во-вторыхъ, ну, какая она жена. Только такой пижонъ, какъ ты, могъ попасться ей въ руки; да и не такъ молода она — поди-ка, не мало пожила на бѣломъ свѣтѣ.

Нѣтъ, оставь, Маня хорошая... Не брани ее!.. Она добрая!..

Я вспоминаю вечера въ Саперномъ переулкѣ, шелковую ткань ея розоваго капотика, «морозъ», и мнѣ становится опять жаль. Но жалѣть некогда. Генералъ обратился ко мнѣ:

Слушайте, Яковлевъ, дружокъ, возьмите-ка двухъ вѣстовыхъ, да рысцой поѣзжайте въ Коськово, тамъ выберите мнѣ хатку почище, да насчетъ ужина и самоварца распорядитесь.

Я прикладываю руку къ козырьку и говорю: «Слушаю-съ».

Забравъ съ собою двухъ генеральскихъ вѣстовыхъ, я трогаю Османа шенкелями и, чуть приподымаясь и опускаясь въ сѣдлѣ, плавной рысью ѣду впередъ. Сзади мѣрно топочутъ солдатскія лошади. Дорога идетъ легкимъ уклономъ подъ /с. 169/ гору, начинается мелкій лѣсокъ, высокія осины шелестятъ своими листами, становится жарко. Я чувствую усталость и легкій позывъ ко сну, кромѣ того страшно хочется ѣсть. Я вспоминаю, что вчера не обѣдалъ, и прибавляю рыси.

Вотъ и Коськово — нашъ первый бивакъ. Отрядъ уже собрался. Еще за двѣ версты начались всякія бивачныя постройки. Цѣлый длинный рядъ хлѣбо-пекарныхъ печей вытянулся вдоль шоссе, потомъ поля были заняты маленькими пѣхотными палаточками; нарушая общую симметрію и однообразіе, стояли громадные шатры офицерскихъ собраній. Надъ озеромъ дымятся костры. Пѣхотные солдатики въ красныхъ рубахахъ возятся другъ съ другомъ: — имъ не почемъ переходъ въ двадцать пять верстъ. Длинной вереницей стоятъ распряженныя орудія, лошади привязаны на канатныхъ коновязяхъ.

Куда вы, Яковлевъ? — слышу молодой голосъ. Это товарищъ по училищу Парковъ. Онъ возмужалъ, на немъ высокіе, сильно запыленные сапоги и разстегнутый мундиръ. Я важно объясняю, что я ординарецъ начальника отряда. Онъ гладитъ мою лошадь.

Славная лошадь. Ваша?

Моя, — отвѣчаю я и треплю Османа по крутой шеѣ.

Устали, поди-ка? — говоритъ онъ.

Нисколько.

Не завидую я вамъ. Разъ сѣлъ на лошадь, такъ разбился, потомъ долго ходить не могъ.

Это всегда такъ сначала, — докторально замѣчаю я.

/с. 170/ — То ли дѣло, мы ходимъ. Важно! Ни отъ кого не зависишь, идешь и идешь.

Тоже скучно.

Нѣтъ, ничего. — Онъ оглядываетъ меня еще разъ. — Совсѣмъ кавалеристомъ стали! Молодчина!

Я, довольный похвалой, спрашиваю у него, не знаетъ ли онъ, гдѣ здѣсь чистыя избы.

Вамъ для генерала? возьмите у старосты, дивная хата, чистая, большая.

Ну, до свиданья.

Мы жмемъ другъ другу руки, я трогаю лошадь и ѣду дальше.

За хлопотами объ обѣдѣ, о самоварѣ, о чистой постели проходитъ время. Надо и о лошадяхъ позаботиться, купить соломы, сѣна, овса... Тѣмъ временемъ пріѣзжаетъ генералъ. Онъ усталъ и потому сердитъ. Мы съ адъютантомъ ходимъ на цыпочкахъ. Хозяйка привѣтливо кланяется... Приходитъ деньщикъ генеральскій, генералъ переодѣвается и въ халатѣ садится подъ образа. Изба ему нравится. Чистая, дѣтей нѣтъ, насѣкомыхъ не видно. Старшій изъ командировъ пѣхотныхъ полковъ приходитъ къ нашему звать обѣдать. Генералъ извиняется, говоритъ, что усталъ; тогда зовутъ насъ. Адъютантъ и я говоримъ, что мы останемся при командирѣ. Генералъ доволенъ этимъ и черезъ часъ мы садимся обѣдать.

На чистомъ бѣломъ сосновомъ столѣ появляются тарелки, какія-то кривыя вилки, которыя сейчасъ же замѣняются генеральскими изъ его вьюка, и горшокъ со щами. Щи жирныя, вкусныя. Я никогда такихъ не ѣдалъ. Потомъ цыпленокъ, зажаренный трубачемъ генерала Ершовымъ, бывшимъ когда-то /с. 171/ поваромъ, и все замыкается блюдомъ красной смородины.

Командиръ обѣдомъ очень доволенъ, адъютантъ и я тоже, и мы рѣшаемъ всегда обѣдать втроемъ и спать не по избамъ, а въ палаткахъ.

Ну, спасибо вамъ, Яковлевъ. Таковъ ординарецъ и долженъ быть, по старому, по нашему... Я старше васъ, я вамъ въ отцы гожусь, а вы самый молодой — вамъ не грѣхъ хозяюшкой быть.

Я кланяюсь и краснѣю. Дорóгой генералъ купилъ газеты — «Стрекозу», «Петербургскую Газету» и «Новое Время».

Это я для васъ, — говоритъ онъ.

Я тронутъ вниманіемъ и радъ чтенію, хотя у меня еще много хлопотъ. Надо присмотрѣть лошадей, подумать объ ужинѣ и пристроить къ какому-либо изъ полковъ на довольствіе вѣстовыхъ.

Генералъ и адъютантъ ложатся спать, я торгую солому, переговариваю объ обѣдѣ для солдатъ, смотрю, какъ чистятъ Османа.

Павловскъ, Марья Ѳедоровна, предложеніе, отказъ ушли куда-то далеко, забылись, ихъ смѣнили другія нужды, другія потребности.

Когда ночью, часовъ въ одиннадцать я ложусь на узкую деревянную скамью и, подложивъ подъ голову мундиръ и рейтузы, накрываюсь пальто — я относительно счастливъ; мнѣ грустно, тоскливо, но въ то-же время сладко на сердцѣ. То, что жестко спать, нисколько не раздражаетъ меня, а наоборотъ радуетъ...

Я рѣшаю забыть Марью Ѳедоровну и быть бравымъ и лихимъ ординарцемъ, и въ эту минуту /с. 172/ я больше всего люблю сѣдоусаго генерала, что спитъ на покойной желѣзной койкѣ въ сосѣдней комнатѣ. Я считаю себя принадлежащимъ ему и готовъ по его приказанію кинуться въ огонь и въ воду.

Сверчокъ надоѣдливо трещитъ за печкой, адъютантъ ворочается со стономъ съ боку на бокъ — ему жестко. А я лежу, охваченный сладкимъ чувствомъ восторга, и счастливъ тѣмъ, что я кавалеристъ, слуга Государевъ, что я солдатъ... «А бабы тутъ не причемъ», думаю я и засыпаю.

Примѣчаніе:
[1] «Шакаломъ» у юнкеровъ называютъ разносчика въ лaгерѣ. (Авторъ).

Источникъ: П. Н. Красновъ. «Ваграмъ». Очерки и разсказы изъ военной жизни. — 2-е изданіе. — СПб.: Изданіе Типографіи «Русская Скоропечатня», 1909. — C. 109-172.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.