Церковный календарь
Новости


2017-10-21 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 20-я (1939)
2017-10-21 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 19-я (1939)
2017-10-21 / russportal
"Кіево-Печерскій Патерикъ". Житіе преп. Симона, еп. Владимірскаго (1967)
2017-10-21 / russportal
"Печерскій Патерикъ". Житіе преп. Нестора, лѣтописца Россійскаго (1967)
2017-10-21 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Христосъ Воскресе! (1975)
2017-10-21 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Есть ли у насъ покаяніе? (1975)
2017-10-21 / russportal
И. А. Ильинъ. «О сопротивленіи злу силою». Глава 15-я (1925)
2017-10-21 / russportal
И. А. Ильинъ. «О сопротивленіи злу силою». Глава 14-я (1925)
2017-10-20 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 18-я (1939)
2017-10-20 / russportal
П. Н. Красновъ. "На рубежѣ Китая". Глава 17-я (1939)
2017-10-20 / russportal
"Кіево-Печерскій Патерикъ". Житіе преподобнаго Нифонта (1967)
2017-10-20 / russportal
"Кіево-Печерскій Патерикъ". Житіе преп. Тита пресвитера (1967)
2017-10-20 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). "Боже, милостивъ буди намъ, грѣшнымъ" (1975)
2017-10-20 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Слова и рѣчи. Томъ II. (1961-1968). Вступленіе (1975)
2017-10-19 / russportal
Іером. Серафимъ (Роузъ). "Православіе и религія будущаго". Глава 4-я (1991)
2017-10-19 / russportal
Іером. Серафимъ (Роузъ). "Православіе и религія будущаго". Глава 3-я (1991)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - воскресенiе, 22 октября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 16.
Русская литература

К. П. Побѣдоносцевъ († 1907 г.).
«МОСКОВСКІЙ СБОРНИКЪ».

Вѣра.

I.

Здѣсь, на землѣ, подлинно мы ходимъ вѣрою, а не видѣніемъ, и жестоко ошибается тотъ, кто думаетъ, что погасилъ въ себѣ вѣру, и хочетъ жить отнынѣ однимъ видѣніемъ. Какъ бы высоко ни поставилъ себя надъ міромъ умъ человѣческій, онъ не раздѣленъ съ душою, а душа все стремится вѣровать, и вѣровать безусловно: безъ вѣры прожить нельзя человѣку. И не жалкій-ли это обманъ, что человѣкъ, отвергая вѣру въ дѣйствительное, въ существующее, въ то, что сказывается душѣ его реальною истиной, дѣлаетъ предметомъ своей вѣры теорію и формулу, ее чествуетъ, ей, какъ идолу, покланяется, ей готовъ принесть въ жертву себя самого и цѣлый міръ въ душѣ своей, и свободу свою, и всѣхъ своихъ ближнихъ. Теорія и формула, какія бы ни были, не могутъ заключать въ себѣ безусловное, и каждая изъ нихъ, возникнувъ въ умѣ человѣческомъ, есть, по необходимости, нѣчто неполное, сомнительное, условное и лживое. Что выше меня неизмѣримо, что отъ вѣка было и есть, что неизмѣнно и безконечно, чего не могу я обнять, но что меня обѣемлетъ и держитъ — вотъ, во что хочу я вѣрить какъ въ безусловную /с. 141/ истину, — а не въ дѣло рукъ своихъ, не въ твореніе ума своего, не въ логическую формулу мысли. Безконечность вселенной и начало жизни невозможно вмѣстить въ логическую формулу. Бѣдный человѣкъ, кто, составивъ себѣ такую формулу, хочетъ съ нею пройти черезъ хаосъ бытія: — хаосъ поглотитъ его вмѣстѣ съ жалкою его формулой. Сознаніе своего безсмертнаго я, вѣра въ Единаго Бога, ощущеніе грѣха, исканіе совершенства, жертва любви, чувство долга. — вотъ истины, въ которыя душа вѣритъ, не обманываясь, не идолопоклонствуя передъ формулой и теоріей.

II.

Какое таинство — религіозная жизнь народа такого, какъ нашъ, оставленнаго самому себѣ, неученаго! Спрашиваешь себя: откуда вытекаетъ она? — и когда пытаешься дойти до источника — ничего не находишь. Наше духовенство мало и рѣдко учитъ, оно служитъ въ церкви и исполняетъ требы. Для людей неграмотныхъ Библія не существуетъ; остается служба церковная и нѣсколько молитвъ, которыя, передаваясь отъ родителей къ дѣтямъ, служатъ единственнымъ соединительнымъ звеномъ между отдѣльнымъ лицомъ и церковью. И еще оказывается въ иныхъ, глухихъ мѣстностяхъ, что народъ не понимаетъ рѣшительно ничего, ни въ словахъ службы церковной, ни даже въ «Отче нашъ», повторяемомъ нерѣдко съ пропусками или съ прибавками, отнимающими всякій смыслъ у словъ молитвы.

И однако — во всѣхъ этихъ невоспитанныхъ умахъ воздвигнутъ, — какъ было въ Аѳинахъ, — неизвѣстно кѣмъ, алтарь Невѣдомому Богу; для всѣхъ — дѣйствительное присутствіе воли Провидѣнія во всѣхъ событіяхъ жизни — есть фактъ /с. 142/ столь безспорный, такъ твердо укоренившійся въ сознаніи, что, когда приходитъ смерть, эти люди, коимъ никто никогда не говорилъ о Богѣ, отверзаютъ Ему дверь свою, какъ извѣстному и давно ожидаемому Гостю. Они въ буквальномъ смыслѣ отдаютъ Богу душу.

III.

«Въ началѣ было слово» — такъ благовѣствуетъ Евангелистъ. Великій германскій писатель захотѣлъ поправить эту мысль богослова своимъ философскимъ анализомъ, заставивъ надъ нею задуматься Фауста. «Нѣтъ» — говоритъ Фаустъ: «въ началѣ было дѣло». Когда бы Гёте писалъ своего Фауста въ наше время, Фаустъ сказалъ бы, вѣроятно: «въ началѣ былъ фактъ». Фактъ — это излюбленное понятіе новѣйшей матеріальной философіи, ячейка, изъ которой она строитъ вселенную, столпъ и основаніе всего того, что она называетъ истиной.

Какая неправда! Истина есть нѣчто абсолютное, и только абсолютное можетъ быть основаніемъ жизни человѣческой. Все остальное не твердо, все остальное исчезаетъ въ колеблющихся образахъ и очертаніяхъ, стало быть не можетъ служить основаніемъ. Фактъ есть нѣчто существенно реальное, неразрывно связанное съ условіями матеріальной природы, и въ ней только мыслимое. Но едва мы пытаемся отдѣлить этотъ фактъ отъ матеріальной его среды, опредѣлить духовное его начало, уловить его истинный разумъ, — какъ уже теряемся въ сѣти предположеній, гипотезъ, недоумѣній, возникающихъ въ умѣ каждаго отдѣльнаго мыслителя, — и чувствуемъ свое безсиліе познать его истину. Вотъ почему исторія представляетъ намъ такое смѣшеніе /с. 143/ представленій о каждомъ событіи, о каждомъ историческомъ дѣятелѣ, когда мы пытаемся анализировать духовное значеніе того или другого. Самая высшая добросовѣстность историческаго изслѣдованія можетъ стремиться лишь къ начертанію вѣрной картины событій и дѣйствій въ связи съ современными имъ условіями жизни и дѣятельности, къ возстановленію факта въ полной по возможности матеріальной его обстановкѣ, съ изслѣдованіемъ причинъ, послѣдствій и побудительныхъ причинъ исторической дѣятельности. Очевидно, что наука здѣсь не можетъ обойтись безъ художества, и всякій подлинный историкъ долженъ быть художникомъ въ трудѣ своемъ. Для художества необходимъ идеалъ; слѣдовательно историкъ, въ оцѣнкѣ событій и дѣйствующихъ лицъ, непремѣнно имѣетъ въ виду идеалъ, черты коего могутъ быть не одинаковы у каждаго. Каждый наклоненъ увлекаться своимъ идеаломъ, то есть своимъ представленіемъ о совершенствѣ въ побужденіяхъ, дѣлахъ и учрежденіяхъ человѣческихъ. Къ событіямъ, во взаимной ихъ связи, историкъ относится критически, и характеръ критики опредѣляется сложившимся у каждаго міросозерцаніемъ. Вотъ почему такъ различны и часто противорѣчивы сужденія и приговоры исторической критики о знаменитѣйшихъ дѣятеляхъ и важнѣйшихъ событіяхъ исторіи. Кого одинъ возвышалъ вчера, того другой сегодня развѣнчиваетъ, и наоборотъ, кого прежде историческая наука выставляла извергомъ, въ томъ послѣ находитъ черты нравственнаго превосходства. Едва ли когда будетъ конецъ этимъ колебаніямъ исторической критики; — ибо самый идеалъ ея представляетъ колеблющіяся черты и съ каждымъ поколѣніемъ ученыхъ художниковъ измѣняется.

Несравненно раньше прагматической исторіи изъ глубины народнаго сознанія и творчества народнаго возникла легенда и продолжаетъ твориться наряду съ исторіей. Она /с. 144/ служитъ сама источникомъ для исторіи и предметомъ исторической критики, но, не взирая ни на какую критику, остается драгоцѣннымъ достояніемъ народа, сохраняя въ себѣ всю свѣжесть непосредственнаго представленія. Народъ понимаетъ ее и любитъ ее, — и, прибавимъ, продолжаетъ творить ее, не только потому, что склоняется къ чудесному, но потому еще, что чуетъ въ ней глубокую истину, абсолютную истину идеи и чувства, — истину, которой не можетъ дать ему никакой — самый тонкій и художественный — критическій анализъ фактовъ. Тѣхъ героевъ народной поэмы, которыхъ развѣнчиваетъ исторія, народъ продолжаетъ чтить; въ нихъ драгоцѣнны для него черты идеала — идеала силы, добродѣтели, святости, ибо въ этихъ идеалахъ, а не въ людяхъ, не въ событіяхъ, не въ преходящихъ образахъ жизни, народъ чуетъ абсолютную истину. Ученые не хотятъ понять, но народъ чуетъ душой, что эту абсолютную истину нельзя уловить матеріально, выставить осязательно, опредѣлить числомъ и мѣрою, — но въ нее можно и должно вѣровать, ибо абсолютная истина доступна только вѣрѣ. Ничего нѣтъ совершеннаго, ничего — цѣльнаго, ничего — единаго въ дѣлахъ, чувствахъ и побужденіяхъ человѣческихъ, ибо всякій человѣкъ раздвоенъ самъ въ себѣ и только стремится къ объединенію, падая и колеблясь на каждомъ шагу. И такъ, если подойдемъ съ анализомъ къ каждому подвигу, къ каждому событію, къ каждому историческому лицу, — никто его не выдержитъ, и героевъ не будетъ ни единаго. Каждому подвигу предшествуетъ такая цѣпь нравственныхъ колебаній, его объемлетъ такая сѣть разнохарактерныхъ ощущеній, побужденій, случайныхъ событій, направляющихъ, измѣняющихъ, разсѣкающихъ волю человѣческую, — что для пытливаго ума не остается и мѣста подвигу, какъ цѣльному, свободному проявленію воли, направленной къ идеалу. Но /с. 145/ въ народномъ представленіи подвигъ является именно цѣльнымъ и живымъ проявленіемъ силы: такъ вѣруетъ народъ, и безъ этой вѣры жить не можетъ, ибо на ней вся жизнь человѣка держится, посреди рыданія и жалости, и горя, и лжи, коею она матеріально наполнена.

Вотъ почему заблуждаются тѣ, которые хотятъ разложить эту вѣру въ народѣ, отнять ее у него, подъ предлогомъ заботы о мнимой исторической истинѣ. Людямъ необходима вѣра въ идеалъ истины и добра; — но какъ сохранить эту вѣру, какъ поддержать ее, если она не воплощается въ живомъ образѣ? Отнять у людей этотъ образъ, значитъ — отнять самую вѣру, которая въ немъ выражается, вѣру въ абсолютную истину, въ цѣльное совершенство. Вотъ почему, между прочимъ, любимое по преимуществу чтеніе русскаго народа — житія святыхъ, Четья-минея, вся составленная изъ живыхъ образовъ подвига, добродѣтели, нравственнаго совершенства. Каждый изъ этихъ героевъ святости былъ — человѣкъ, со всѣми слабостями человѣческой природы, со всякимъ колебаніемъ мысли, побужденія и воли, со всею низостью паденія человѣческаго, и еслибъ можно было разложить душу его, мы бы увидѣли въ ней всю тайну первороднаго грѣха и все безсиліе борьбы человѣка съ самимъ собою. Но изъ этой борьбы вышелъ онъ побѣдителемъ, но борьба эта совершалась во имя высшихъ идеаловъ совершенства, коего мѣра не на землѣ, а на небѣ, въ области абсолютнаго. И этотъ подвигъ его борьбы описала живыми чертами подобная, сочувственная душа благочестиваго списателя, которая вложила въ описаніе живую любовь къ той же истинѣ, живое стремленіе къ тому же идеалу. Вотъ въ чемъ народъ чуетъ истину — и не сомнѣвается, и вѣруетъ, въ то время, когда пытливая философія ученаго агностика пытаетъ факты и, думая познать въ нихъ матеріальную истину, въ то же /с. 146/ время о духовной истинѣ, объ истинѣ, которая сама отзывается въ вѣрующей душѣ, — насмѣшливо спрашиваетъ: «Что есть истина?»

IV.

Въ миѳѣ Прометея, связаннаго Зевсомъ и пригвожденнаго къ кавказскому утесу, нельзя не распознать идею новѣйшаго скептицизма, въ сопоставленіи съ идеей Всемогущаго Бога, Создателя вселенной. Это протестъ гордаго духа противъ общаго вѣрованія въ бытіе Божіе, отрицаніе невыносимаго для гордости чувства стыдѣнія (reverentia) передъ Божествомъ, покорности и поклоненія Божеству. Нужды нѣтъ, что отъ Божества взятъ, у Божества похищенъ священный огонь, которымъ живетъ, согрѣвается, оплодотворяется человѣчество, — человѣкъ знать этого не хочетъ, и владѣя Божественнымъ огнемъ, хочетъ жить въ отчужденіи отъ Божества, самовластно.



Сфинксъ древней басни сидѣлъ на распутіи и предлагалъ каждому путнику свою загадку. Кто не умѣлъ разгадать ее, тотъ былъ жертвою сфинкса и повергался въ пропасть: одолѣть чудовище могъ лишь мудрецъ, находившій разгадку.

Что такое сфинксъ въ нашей жизни? Вся наша жизнь — безконечная, съ виду механическая цѣпь явленій и событій — (фактовъ). Другъ друга смѣняя, совокупляясь другъ съ другомъ, всѣ они, пролетая мимо, несутъ на крыльяхъ свои вопросы духу человѣческому, и каждая минута, въ коловращеніи времени, проводитъ свои, современные вопросы. Потребна мудрость духа, чтобы отвѣтить на нихъ, чтобъ разрѣшить ихъ: у кого нѣтъ ея, тотъ становится рабомъ фактовъ /с. 147/ и явленій, — рабомъ своего времени — хотя бы и величался человѣкъ современнымъ. Факты подавляютъ его со всѣхъ сторонъ, господствуютъ надъ нимъ, — и выходитъ человѣкъ пошлыхъ путей, чувственнаго обычая (рутинеръ), — и до того доходитъ въ слѣпомъ повиновеніи фактамъ, что исчезнетъ въ немъ наконецъ послѣдняя искра свѣта, просвѣщающаго всякое существо достойное имени и званія человѣческаго. Но когда человѣкъ остается вѣренъ лучшимъ духовнымъ побужденіямъ своей природы, когда умѣетъ различать основныя начала духовной жизни и твердо стоитъ въ духѣ, не повинуясь фактамъ, но господствуя надъ ними, тогда всѣ они ровно ложатся около него въ жизни, каждый на свое мѣсто: не они его одолѣли, но онъ одолѣлъ ихъ...



Сфинксъ древняго Египта не то, что сфинксъ древней Греціи, хотя и тотъ и другой выражаетъ таинство души человѣческой.

Египетскій сфинксъ — мирное существо получеловѣческое, полуживотное. Передъ храмомъ, передъ царскою гробницей, проходя длиннымъ рядомъ сфинксовъ, человѣкъ ощущаетъ близость Божества — и таинства смерти. Сфинксъ является образомъ таинственнаго созерцанія, погруженнаго въ себя и въ идею Божества: древніе египтяне олицетворяли въ немъ Божество солнечнаго свѣта.

Не таковъ сфинксъ новаго міра, созданіе Греческой фантазіи. Это существо демоническаго происхожденія, порожденіе чудовищнаго Тифона и Ехидны, олицетвореніе не свѣтлаго Божества, но темной силы Тартара, — существо звѣрское, хищное, губительное. И въ немъ выражается таинство, но не таинство погруженнаго въ себя созерцанія, — а таинство страстной, отрицательной, насильственной и разрушительной мысли.

/с. 148/ И этотъ сфинксъ донынѣ не перестаетъ задавать человѣчеству страшныя, таинственныя загадки, — загадки неразрѣшимыя. Тысячи умовъ пытаются найти рѣшеніе, разгадать загадку жизни и религіи, — и не могутъ. Но каждая и безуспѣшная попытка рѣшенія — только погружаетъ мысль и чувство въ новыя бездны, и каждая загадка пораждаетъ лишь сотни и тысячи новыхъ неразрѣшимыхъ загадокъ, — и передъ бѣднымъ человѣчествомъ разверзается, въ виду чудовища, бездна погибели, и оно ринется въ бездну, если не остановится на камнѣ простой твердой вѣры и яснаго мышленія...

V.

Великій вопросъ, не престающій смущать умъ и совѣсть во всемъ человѣчествѣ — вопросъ объ осуществленіи въ отношеніяхъ человѣческихъ правды и любви, заповѣданныхъ Христомъ, полагаемыхъ христіанскою Церковью въ основаніе своего ученія. Нѣтъ разума, который нашелъ бы ключъ къ разрѣшенію этого противорѣчія, нѣтъ совѣсти, которая успокоилась бы на немъ. Проходя мыслью кровавую исторію войнъ, раздоровъ, насилія, неправды, невѣжества и суевѣрія, длящуюся съ начала міра до днешняго дня, — и въ общественной и въ частной жизни, всякій съ ужасомъ спрашиваетъ себя — гдѣ же и въ чемъ же исполненіе закона Христова посреди того ада, въ которомъ живемъ мы и движемся? Гдѣ выходъ изъ того состоянія, въ которомъ самая религія представляется какъ бы зерцаломъ лжи и лицемѣрія, показателемъ противорѣчій между дѣломъ и сознаніемъ, сѣтью обрядовъ и формальностей, служащихъ покровомъ прельщаемой совѣсти и мнимымъ оправданіемъ неправды? Есть избранные, есть люди правды, смиренные сердцемъ, /с. 149/ есть дѣла любви и разума, на которыхъ мысль отдыхаетъ и временно успокоивается; но, обозрѣвая совокупность жизни, видитъ начальства и власти, забывающія свое призваніе, видитъ неправедные прибытки въ чести и славѣ, богатство нажитое хищеніемъ, поглотившее самую власть и владѣющее міромъ, видитъ беззаконіе самоувѣренное подъ покровомъ наружнаго благочестія, видитъ тысячи и милліоны, приносимые въ жертву богу войны, идолу вражды и насилія, видитъ наконецъ безчисленныя массы, прозябающія безъ сознанія, раздираемыя нуждою, живущія и умирающія въ страданіи. Гдѣ-же, спрашиваетъ, царство Христово, царство любви и правды, гдѣ-же дѣйственная сила религіи, — гдѣ цѣль и конецъ бѣдственной человѣческой жизни?

Сколько разъ слышалось и слышится — издревле и до нашихъ дней ожиданіе золотого вѣка въ человѣчествѣ — и оканчивается оно разочарованіемъ, если не безнадежностью — ибо христіанинъ не можетъ, не долженъ быть безнадеженъ. Ветхозавѣтные пророки изображаютъ будущее состояніе мира и благоденствія въ человѣчествѣ. Христосъ принесъ на землю заповѣдь любви и мира, но не исполненіе этой заповѣди — исполненіе, въ которомъ не оставалось бы мѣста свободѣ: эта самая заповѣдь, по Его слову, явилась мечемъ и должна была зажечь огонь въ сердцахъ человѣческихъ. И когда, по воскресеніи Его, отъ сердецъ, загорѣвшихся надеждою на обновленіе міра, послышался робкій вопросъ: «Господи, не въ это ли лѣто устрояешь Ты царство Израилево?» отвѣтъ Его былъ: «не дано вамъ разумѣть времена и лѣта: ихъ Господь положилъ во Своей власти». — Время, размѣренное малыми долями у людей, безгранично у Господа Бога: у Него и тысяча лѣтъ какъ день, и день какъ тысяча лѣтъ.

/с. 150/ И юная Церковь Христова первыхъ столѣтій, посреди гоненій, посреди пороковъ и бѣдъ, жила тою же надеждой на устроеніе царства Израилева: эта надежда на побѣду правды въ человѣчествѣ была новою силой, которую внесло въ безотрадный языческій міръ христіанство. Настало страшное время, когда эта сила повидимому изсякла, и надежда перешла въ отчаяніе. Взятіе и разрушеніе Рима Аларихомъ поразило весь христіанскій міръ невыразимымъ ужасомъ; и вѣрующія души омрачились сомнѣніемъ: гдѣ же сила христіанства, гдѣ же спасеніе? А міръ языческій вопіялъ: всѣ бѣды эти отъ новой религіи Христовой. Тогда Блаженный Августинъ ободрилъ смущенную совѣсть и возстановилъ надежду христіанскую своей одушевленною книгой «О градѣ Божіемъ», разъясняя людямъ судьбы Промысла Божественнаго въ исторіи человѣчества и непреложность ученія о царствѣ, еже не отъ міра сего.

Съ тѣхъ поръ и донынѣ, въ эпохи общественныхъ бѣдствій, въ разгарѣ насилія и разврата общественнаго, сколько разъ поднимается тотъ же самый вопросъ въ христіанскомъ мірѣ! И мы переживаемъ такое время, когда начинаетъ повидимому оживать давно прошедшее язычество, и поднимая голову, стремятся превозмочь христіанство, отрицая и догматы его, и установленія, и даже нравственныя начала его ученія, — когда новые проповѣдники, подобно языческимъ философамъ древняго вѣка, съ злобною ироніей обращаютъ къ остатку вѣрующихъ горькое слово: «вотъ къ чему привело міръ ваше христіанство? вотъ чего стóитъ ваша вѣра, исказившая природу человѣческую, отнявшая у ней свободу похоти, въ которой состоитъ счастіе!» Что-же, неужели погибаетъ передъ напоромъ древняго язычества «побѣда, побѣдившая міръ, вѣра наша»?

Нѣтъ, она остается цѣлою, въ святой Церкви, о коей Создавшій ее сказалъ: «врата адовы не одолѣютъ ей». Она /с. 151/ хранитъ въ себѣ ключи истины, и въ наши дни, какъ и во всѣ времена, всякъ, кто отъ истины, слушаетъ гласа ея. Въ ней, подъ покровами образовъ и символовъ, содержатся силы, долженствующія собрать отовсюду разсѣянное и обновить лице земли. Когда это будетъ, вѣдаетъ Единъ, времена и лѣта положивый въ Своей власти.

А между тѣмъ, отъ самаго начала Церкви, нетерпѣливыя сердцá, гордые умы не перестаютъ искать, помимо Церкви и вопреки ей, новыхъ ученій, долженствующихъ обновить человѣчество, исполнить законъ любви и правды, водворить міръ и благоденствіе на землѣ. Поражаясь чудовищными противорѣчіями между ученіемъ Христа Спасителя и жизнію христіанъ, составляющихъ Церковь Христову, — они возлагаютъ вину на Церковь съ ея установленіями и, приходя къ отрицанію существующей отъ начала христіанства Церкви, думаютъ утвердить вмѣсто нея свое, очищенное по мнѣнію ихъ, ученіе Христово, отрѣшенное отъ Церкви, выводимое по ихъ усмотрѣнію изъ отдѣльныхъ текстовъ Евангелія.

Странное заблужденіе. Люди, подверженные той же похоти и тому же грѣху, какому подвержено все окружающее ихъ общество, люди одного со всѣми естества, раздвоеннаго въ себѣ, склоннаго хотѣть, чего не дѣлаетъ, и дѣлать, чего не хочетъ, — себя однихъ представляютъ едиными въ духѣ и являются непризванными учителями и пророками. Похоже на то, какъ бы они одни воображали себя стоящими на неподвижной точкѣ, тогда какъ весь міръ и они вмѣстѣ съ міромъ кругомъ обращаются. Начиная съ разрушенія закона, сами они не въ силахъ создать новый законъ изъ тѣхъ частей и обрывковъ цѣльнаго ученія, которое отвергли. Отрицая Церковь, — они приходятъ, однако, къ тому, что хотятъ создать свою церковь съ своими проповѣдниками и служи/с. 152/телями, и если успѣваютъ въ томъ, повторяется на нихъ то же, что они осуждали и противъ чего возставали, — только съ новымъ умноженіемъ лжи и лицемѣрія, и безумной гордости, возвышающейся надъ міромъ. Гордость ума, съ презрѣніемъ къ людямъ той же плоти и крови, возбуждаетъ ихъ разорять старый законъ и созидать новый. Они забываютъ, что Тотъ же Учитель Божественный, имя Коего призываютъ они, будучи кротокъ и смиренъ сердцемъ, не хотѣлъ измѣнять ни одной черты въ законѣ, но каждую черту оживотворялъ духомъ любви, въ ней сокрытымъ.

Осуждая догматизмъ и обрядность, они сами подъ конецъ обращаются въ узкихъ и властолюбивыхъ догматиковъ; возставая противъ фанатизма и нетерпимости, они сами становятся злѣйшими фанатиками и гонителями; проповѣдуя любовь и правду, сами безсознательно проникаются духомъ злобы и пристрастія. Гордость, ослѣпляя ихъ, не допускаетъ ихъ сознать, какой соблазнъ вносятъ они въ область вѣры, разрушая простоту ея и цѣльность въ душахъ простыхъ, которыя Церковь не успѣла еще воспитать и привесть въ сознаніе вѣры.

Не трудно, — но и какъ безумно, какъ безсовѣстно, соблазнить простую душу, въ которой есть только чистое, незанятое поле религіознаго чувства, душу невоспитанную, невѣжественную въ истинахъ вѣры! Ужасно подумать, что къ такой душѣ приступаютъ съ голымъ отрицаніемъ Церкви, и хотятъ ее увѣрить, что эта Церковь съ ея ученіемъ и таинствами, съ ея символами, обрядами и преданіями, съ ея поэзіей, одушевлявшей изъ вѣка въ вѣкъ множество поколѣній, есть ложное и ненавистное учрежденіе. Простая душа была душа смиренная: сектантство возводитъ ее на высоту гордости — своею, особливою вѣрой, а вѣру вмѣщаетъ въ узкую рамку сектантской формулы. Нѣтъ души, какъ бы /с. 153/ ни была она невѣжественна, — къ коей нельзя было бы привить такую безмысленную гордость съ увѣренностью въ своей правдѣ — предъ кѣмъ? Предъ цѣлымъ народомъ, составляющимъ Церковь и живущимъ въ смиренномъ сознаніи своей грѣховности передъ Богомъ и въ смиренной надеждѣ на прощеніе грѣховъ и на спасеніе въ молитвѣ церковной. Плоды этой гордости въ дальнѣйшемъ ея развитіи очевидны. Это — лицемѣріе въ самодовлѣющемъ сознаніи праведности; это — злобное раздраженіе противу всѣхъ иначе вѣрующихъ, и до страсти доходящее стремленіе къ отвлеченію отъ церковнаго стада разсѣянныхъ овецъ его, — при чемъ всякія средства считаются годными для достиженія цѣли.

Церковь подлинно корабль спасенія для пытливыхъ умовъ, мучимыхъ вопросами о томъ, во что вѣровать и какъ вѣровать. Пуститься съ этими вопросами въ безбрежное море изслѣдованій, сомнѣній и логическихъ выводовъ — страшно для ограниченнаго ума человѣческаго, для прихотливаго воображенія, для самолюбія, стремящагося искать новыхъ путей. Утвердившись на своей, надуманной вѣрѣ, ставя себя съ нею выше авторитета церковнаго, человѣкъ въ сущности можетъ кончить тѣмъ, что увѣруетъ въ себя, какъ носителя вѣры; можетъ дойти до нетерпимости и фанатизма, до страннаго обольщенія мысли — принимать вѣру за самодовлѣющій элементъ спасенія, отрѣшенный отъ жизни и дѣятельности.

VI.

Передовые люди, основатели религій, на высотахъ созерцанія сознавая, въ системѣ вѣроученія, идею Божества и Его отношенія къ человѣку, создаютъ въ примѣненіи /с. 154/ къ ней и формы культа, одухотворенныя тою же идеей. Но масса народная пребываетъ въ долинѣ, и свѣтъ чистаго созерцанія, озаряющій верхи горъ, не скоро до нея доходитъ. Въ массѣ религіозное представленіе, религіозное чувство выражается во множествѣ обрядностей и преданій, которыя съ высшей точки зрѣнія могутъ казаться суевѣріемъ и идолослуженіемъ. Строгій ревнитель вѣры возмущается, негодуетъ и стремится разбить насильственною рукой эту оболочку народной вѣры, подобно тому какъ Моисей разбилъ тельца, слитаго Аарономъ по просьбѣ народа, въ то время когда пророкъ пребывалъ въ высокомъ созерцаніи на высотахъ Синайскихъ. Отсюда, доходящая до фанатизма, пуританская ревность вѣроучителей.

Но въ этой оболочкѣ, не рѣдко грубой, народнаго вѣрованія таится самое зерно вѣры, способное къ развитію и одухотворенію, таится та же вѣчная истина. Въ обрядахъ, въ преданіяхъ, въ символахъ и обычаяхъ — масса народная видитъ реальное и дѣйственное воплощеніе того, что въ отвлеченной идеѣ было бы для нея не реально и бездѣйственно. Что, если, разбивъ оболочку, истребимъ и самое зерно истины; что, если, исторгая плевелы, исторгнемъ вмѣстѣ съ ними и пшеницу? Что, если, стремясь разомъ очистить народное вѣрованіе подъ предлогомъ суевѣрія, истребимъ и самое вѣрованіе? Если формы, въ которыхъ простые люди выражаютъ свою вѣру въ живаго Бога, иногда смущаютъ насъ, — подумаемъ, не къ намъ ли относится заповѣдь Божественнаго Учителя: «блюдите, да не презрите единаго отъ малыхъ сихъ вѣрующихъ въ Мя».

Въ одной арабской поэмѣ встрѣчается такое поучительное сказаніе знаменитаго учителя Джелалледина. Однажды Моисей, странствуя въ пустынѣ, встрѣтилъ пастуха, усердно молившагося Богу. И вотъ какою молитвою /с. 155/ молился онъ: «О, Господи Боже мой, какъ бы знать мнѣ, гдѣ найти Тебя и стать рабомъ Твоимъ. Какъ бы хотѣлось надѣвать сандаліи Твои и расчесывать Тебѣ волосы и мыть платье Твое, и лобызать ноги Твои, и убирать жилище Твое, и подавать Тебѣ молоко отъ стада моего: такъ Тебя желаетъ мое сердце!» Распалился Моисей гнѣвомъ на такія слова и сказалъ пастуху: «ты богохульствуешь. Безтѣлесенъ Всевышній Богъ, не нужно Ему ни платья, ни жилища, ни прислуги. Что ты говоришь, невѣрный?»

Тогда омрачилось сердце у пастуха, ибо не могъ онъ представить себѣ образъ безъ тѣлесной формы и безъ нуждъ тѣлесныхъ: онъ предался отчаянію и отсталъ служить Господу.

Но Господь возглаголалъ къ Моисею и такъ сказалъ ему: «для чего отогналъ ты отъ Меня раба Моего? всякій человѣкъ принялъ отъ Меня образъ бытія своего и складъ языка своего. Что у тебя зло, то другому добро: тебѣ ядъ, а иному медъ сладкій. Слова ничего не значатъ: Я взираю на сердце человѣка».

VII.

Древній Персидскій поэтъ Мухаммедъ Руми (13 стол.) — авторъ знаменитой поэмы Маснави. Въ ней есть замѣчательные стихи о молитвѣ, достойные вѣрующей души.

«Нѣкто, въ сладость устамъ своимъ возопилъ въ тишинѣ ночной: "о Алла!" А сатана сказалъ ему: "молчи ты, угрюмецъ, долго ли тебѣ болтать пустыя слова? не дождешься ты отвѣта съ высоты престольной, сколько ни станешь кричать: "Алла!" и дѣлать печальный видъ".

Смутился человѣкъ, горько ему стало, и повѣсилъ онъ голову. Тогда явился ему пророкъ Кизръ въ видѣніи и /с. 156/ сказалъ: "Зачѣмъ пересталъ ты призывать Бога и раскаялся отъ молитвы своей?" И отвѣчалъ человѣкъ: "не слыхалъ я отвѣта, не было гласа: "Я здѣсь", и боюсь я, что отверженъ сталъ отъ благодатной двери". И сказалъ ему Кизръ: "Вотъ что повелѣлъ мнѣ Богъ. Иди къ нему и скажи: О, искушенный во многомъ человѣкъ! Не Я ли поставилъ тебя на служеніе Свое? Не Я ли заповѣдалъ тебѣ взывать ко Мнѣ? И Мое: "Здѣсь Я" одно и то же, что и твой вопль: "Алла! " И твоя скорбь и стремленіе твое и горячность твоя — все это Мои къ тебѣ вѣстники; когда ты боролся въ себѣ и взывалъ о помощи — этой борьбою и воплемъ Я привлекалъ тебя къ Себѣ и возбуждалъ твою молитву. Страхъ твой и любовь твоя — покровы Моей милости, и въ одномъ твоемъ словѣ: "о Господи!" множество отзывается голосовъ: "Я здѣсь съ тобою!"»

Источникъ: «Московскій Сборникъ». Изданіе К. П. Побѣдоносцева третье, дополненное. — М.: Синодальная Типографія, 1896. — С. 140-156.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.