Церковный календарь
Новости


2017-08-18 / russportal
Свщмч. Кипріанъ. Письмо (56-е) къ клиру и народу испанскому (1879)
2017-08-18 / russportal
Свщмч. Кипріанъ. Письмо (55-е) къ Стефану о Макріанѣ Арелатскомъ (1879)
2017-08-17 / russportal
П. Н. Красновъ. "Павлоны". Часть 2-я. Глава 12-я (1943)
2017-08-17 / russportal
П. Н. Красновъ. "Павлоны". Часть 2-я. Глава 11-я (1943)
2017-08-17 / russportal
Митр. Арсеній (Москвинъ). Слово (2-е) въ день Преображенія Господня (1874)
2017-08-17 / russportal
Митр. Арсеній (Москвинъ). Слово (1-е) въ день Преображенія Господня (1874)
2017-08-17 / russportal
Рождественское Посланіе 1948 г. митр. Анастасія (Грибановскаго) (1948)
2017-08-17 / russportal
Владимірское Посланіе 1938 г. митр. Анастасія (Грибановскаго) (1963)
2017-08-17 / russportal
Свщмч. Кипріанъ. Письмо (54-е) къ Флоренцію Пупіану о поносителяхъ (1879)
2017-08-17 / russportal
Свщмч. Кипріанъ. Письмо (53-е) къ епископамъ о выкупѣ плѣнныхъ (1879)
2017-08-16 / russportal
П. Н. Красновъ. "Павлоны". Часть 2-я. Глава 10-я (1943)
2017-08-16 / russportal
П. Н. Красновъ. "Павлоны". Часть 2-я. Глава 9-я (1943)
2017-08-16 / russportal
"Проповѣдн. хрестоматія". Поученіе (2-е) на Преображеніе Господне (1965)
2017-08-16 / russportal
"Проповѣдн. хрестоматія". Поученіе (1-е) на Преображеніе Господне (1965)
2017-08-16 / russportal
Слово митр. Анастасія въ 7-ю годовщину муч. кончины Царской Семьи (1963)
2017-08-16 / russportal
Рѣчь архим. Анастасія (Грибановскаго) при нареч. его во еп. Серпуховскаго (1963)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - пятница, 18 августа 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 9.
Русская литература

К. П. Побѣдоносцевъ († 1907 г.).
«МОСКОВСКІЙ СБОРНИКЪ».

Идеалы невѣрія.

I.

Древнее слово «рече безуменъ въ сердцѣ своемъ: нѣсть Богъ» выступаетъ нынѣ во всей своей силѣ. Правда его ясна какъ солнце, хотя нынѣ всѣми «передовыми умами» овладѣло какое-то страстное желаніе обойтись безъ Бога, спрятать Его, упразднить Его. Люди, — по мысли добродѣтельные и честные, тѣ задаютъ себѣ вопросъ, какъ бы сдѣлать конструкцію добродѣтели, чести и совѣсти безъ Бога. Жалкія усилія!

Франція, дойдя до крайней степени политическаго разложенія, задумала, въ лицѣ своего правительства, организовать народную школу «безъ Бога». На бѣду, у насъ, иные представители интеллигенціи недалеко ушли отъ московской княжны, лепетавшей: «Ахъ, Франція, нѣтъ въ мірѣ лучше края», и недавно еще прославленный педагогъ указывалъ намъ на новую французскую школу, какъ на идеалъ для подражанія.

/с. 158/ Въ числѣ новыхъ французскихъ книгъ, оффиціально предназначенныхъ для руководства при обученіи въ женскихъ школахъ насчетъ правительства, есть книга, называемая: «Нравственное и гражданское наставленіе молодымъ дѣвицамъ», сочин. г-жи Гревилль (Instruction morale et civique des jeunes filles). Это нѣчто въ родѣ гражданскаго катихизиса нравственности, коимъ предполагается замѣнить въ школахъ обученіе Закону Божію.

Книга эта весьма замѣчательна. Она раздѣлена на три части, и каждая часть на отдѣльныя главы. Первая часть содержитъ въ себѣ правила нравственности, понятія о долгѣ, о чести, совѣсти и т. под. Вторая часть содержитъ въ себѣ краткое ученіе о государствѣ и о государственныхъ учрежденіяхъ. Третья часть — ученіе о женщинѣ, о ея призваніи, качествахъ и добродѣтеляхъ. Изложеніе книги — сжатое, простое, ясное — какъ пишутся учебники, со множествомъ наглядныхъ примѣровъ, съ картинками въ текстѣ. Нельзя ничего возразить противъ сущности самаго ученія: оно зоветъ къ порядку, къ доброй нравственности, къ чистотѣ мысли и намѣренія, къ добродѣтели, и обращается энергически къ чувству и сознанію долга, а женщинѣ строго указываетъ ея обязанности въ домашней жизни и въ обществѣ.

Но примѣчательно вотъ что. Ни разу ни на одной страницѣ не упоминается о Богѣ, нѣтъ ни малѣйшаго намека на религіозное чувство. Авторъ, изъясняя глубокое и рѣшительное значеніе совѣсти въ человѣкѣ, даетъ такое опредѣленіе совѣсти: «совѣсть есть соображеніе того мнѣнія, которое имѣютъ о насъ и о дѣйствіяхъ нашихъ другіе люди» (considération de l'opinion des autres). На этомъ-то зыбкомъ и колеблющемся грунтѣ людского мнѣнія сочинители стремятся утвердить нравственныя основы цѣлой /с. 159/ жизни! Подлинно исполняется на этомъ слово: «Мнящіеся быть мудрыми — обезумѣли».

Къ несчастію, въ этотъ потокъ безумія, разливающійся нынѣ во Франціи, привлекаются, и изъ нашей бѣдной Россіи, мелкіе ручьи доморощенной интеллигенціи; и отъ глашатаевъ ея, изъ журналовъ и газетъ, изъ передовыхъ статей и фельетоновъ, слышится повторяемый хоромъ тотъ же голосъ московской княжны. Къ тому же хору присоединяются нерѣдко благонамѣренные, но чрезъ мѣру наивные и неопытные умы, воображающіе, что журналы и газеты приносятъ имъ какое-то «новое слово» цивилизаціи.

Жалко читать, какъ журнальные критики разсуждаютъ въ вопросѣ школы, что безъ религіи, конечно, нельзя, что религіозное обученіе нужно, но все это безъ церкви и ея служителей. Говорили бы уже прямѣе и проще. Мы-де не отвергаемъ религіознаго обученія, мы-де даже требуемъ его, мы не понимаемъ школы безъ него, — только не хотимъ клерикализма. А подъ покровомъ этого термина разумѣется церковь и церковность. Этотъ іезуитскій пріемъ изложенія, усвоенный новыми апостолами народной школы, вводитъ въ заблужденіе многихъ читателей, не умѣющихъ «различать духъ» писанія.

Не знаютъ эти добрые люди, что нынѣ и слово религія, какъ и многія другія слова, измѣнилось въ своемъ значеніи, и подъ нимъ стали уже многіе разумѣть нѣчто такое, отъ чего, если-бъ распозналъ, отступилъ бы съ ужасомъ человѣкъ, подлинно вѣрующій въ Бога. Не знаютъ, что въ наше время выдумана религія безъ Бога, и самое слово Богъ, въ употребленіи у такъ называемыхъ людей науки, получило особливое значеніе.

Въ 1882 году появилась замѣчательная книга, обратившая на себя общее вниманіе. Отрицаніе Бога высказывалось /с. 160/ большею частью ненавистниками всякой религіи, съ чувствомъ ожесточенія, съ выраженіемъ легкомысленной или злобной ироніи, съ проповѣдью объ исключительномъ значеніи матеріи до вселенной. Въ этой книгѣ въ первый разъ выразилось, въ спокойномъ тонѣ, съ достоинствомъ, съ идеальнымъ воззрѣніемъ на жизнь, цѣлое ученіе о религіи безъ Бога. Книга эта называется: Натуральная религія (Natural Religion, Lond. 1883). Авторъ ея — оксфордскій профессоръ Сили (Seeley), тотъ самый, коего первое сочиненіе Ecce Homo, появившееся лѣтъ за десять предъ тѣмъ, обратило тогда на себя вниманіе не только людей мірской науки, но и благочестивыхъ идеалистовъ, мнившихъ найти въ немъ какое-то новое слово о Христѣ и о христіанской вѣрѣ. Нѣкто изъ увѣровавшихъ въ эту книгу издалъ ее и въ русскомъ переводѣ.

Но людямъ церковнымъ и въ то время книга эта казалась странною и сомнительною. Нельзя было отнестись къ ней съ довѣріемъ.

Книга эта содержала въ себѣ художественный анализъ земной жизни и характеръ Іисуса Христа, исключительно въ чертахъ человѣческой Его натуры. Она была написана въ духѣ глубокаго благоговѣнія, языкомъ философскимъ, но не чуждымъ терминовъ церковныхъ и богословскихъ. Цѣлію анализа явно выказывалось намѣреніе выяснить образъ Христовъ для благоговѣйнаго подражанія. Казалось, авторъ — христіанинъ, исполненный благочестиваго чувства. Однако, многимъ благочестивымъ читателямъ этой книги было отъ нея смущеніе: какъ будто съ ихъ христіанскимъ воззрѣніемъ и чувствомъ не сходится то же, повидимому, христіанское чувство и воззрѣніе автора. Образъ Христа въ этой книгѣ былъ образомъ верховной святости, чистоты и благости, но не родной, /с. 161/ не свой, не тотъ, Кого мы привыкли съ дѣтства чтить Богочеловѣкомъ, Словомъ Божіимъ, не тотъ Христосъ, Кого славитъ Церковь Христова. Что-то неладное слышалось въ книгѣ, какъ будто авторъ ея или утратилъ вѣру, или недалеко стоитъ отъ того. Однако, въ этой книгѣ авторъ видимо утверждалъ еще вѣру въ личное бытіе Бога, въ безсмертіе души человѣческой, въ мессіанское значеніе пришествія Христа въ міръ, и даже, хотя съ нѣкоторымъ колебаніемъ, въ дѣйствительность чудесъ Христовыхъ.

Прошло 10 лѣтъ, и онъ является, какъ ни въ чемъ не бывало, восторженнымъ проповѣдникомъ религіи, но религіи новой, не Христовой. Старое откровеніе, — говоритъ онъ, — отслужило свою службу; вмѣсто него явилось новое: новѣйшіе естествоиспытатели, историки, филологипринесли намъ такое откровеніе, о коемъ и не мечтали древніе пророки. Съ этой точки зрѣнія библейская критика нѣмецкихъ ученыхъ выше и совершеннѣе самой Библіи, Обращаясь, съ необыкновенною наивностью, къ людямъ вѣрующимъ и церковнымъ, онъ говоритъ: о чемъ намъ спорить, о чемъ враждовать другъ съ другомъ? Мы можемъ соединиться въ одной вѣрѣ. Мы, люди науки, тоже вѣруемъ въ Бога. Нашъ Богъ — природа, которая есть въ извѣстномъ смыслѣ откровеніе. Итакъ, мы не безбожники, повторяетъ онъ, и весь споръ между нами, людьми науки, и вами, богословами, есть лишь споръ о словахъ. Не все ли равно: у насъ Богъ — природа, и научная теорія вселенной есть тоже теорія теизма. Вѣдь, природа есть сила внѣ насъ сущая, законъ ея для насъ безусловенъ, — вотъ, стало быть, Божество, которому мы покланяемся.

Не любопытно ли, что авторъ, отвергая личное бытіе Божіе, въ то же время протестуетъ энергически противъ обвиненія въ атеизмѣ, и самъ отвергаетъ и обсуждаетъ /с. 162/ атеизмъ. Что-же такое атеизмъ, по его мнѣнію? На этотъ вопросъ авторъ отвѣчаетъ такимъ измышленіемъ ума, который простому уму можетъ показаться безуміемъ.

«То, что обыкновенно называютъ атеизмомъ, есть очень метафизическая форма отрицанія и не имѣетъ серьезнаго значенія. Подлинный, дѣйствительный атеизмъ имѣетъ гораздо болѣе серьезное значеніе и заключаетъ въ себѣ великое нравственное зло. Настоящій атеизмъ можетъ быть названъ общимъ терминомъ своеволіе (wilfulness). Именно, всякая дѣятельность человѣческая есть сдѣлка съ природою, сдѣлка нашей потребности съ неотразимымъ закономъ природы... Не признавать ничего, кромѣ собственной воли, воображать доступнымъ все, что намѣтила сильная воля, не признавать внѣ себя никакой высшей силы, которую надлежитъ принимать въ соображеніе и склонять на свою сторону для успѣха въ предпріятіи, вотъ въ чемъ заключается чистый атеизмъ. Желая пояснить примѣромъ эту смутную и спутанную мысль, авторъ приводитъ въ примѣръ государство, являющее въ судьбахъ своихъ образъ чистаго атеизма и указываетъ на Польшу. Sedet aeternumque sedebit, — говоритъ онъ, — несчастная Польша, испытывая кару за преступное атеистическое своеволіе, за то, что услаждалась безграничною личною свободой, не хотѣвшей считаться съ природою вещей».

Составляя свою теорію религіи, авторъ описываетъ подробно, какъ выраждается, по его мнѣнію, религіозное чувство изъ науки, и какъ, проходя чрезъ призму воображенія, оно разчленяется въ нравственномъ существѣ человѣка въ форму троякой религіи: религію природы, религію человѣчества и религію красоты.

Въ этой книгѣ, написанной съ талантомъ и одушевленіемъ, высказано, хотя въ первый разъ съ такою пол/с. 163/нотою, далеко не новое ученіе; читатель встрѣчаетъ въ немъ знакомыя черты столь моднаго въ наше время позитивизма, черты, — знакомыя по сочиненіямъ Канта, Джорджа Элліота и столь излюбленнаго у русскихъ переводчиковъ Герберта Спенсера. Ни въ одномъ изъ помянутыхъ сочиненій не обличается такъ явственно внутреннее безсиліе этой модной теоріи, какъ въ книгѣ «Natural Religion». До какого безумія можетъ договориться умъ, когда, увлекаемый гордостью самообожанія, отвергаетъ сверхъестественное въ жизни и вселенной, и принимается строить свою теорію жизни въ ея отношеніяхъ ко вселенной. Эта теорія осуждена вертѣться въ заколдованномъ кругу и сама себѣ противорѣчитъ. Упраздняя личнаго Бога, она пытается удержать религію, и напрасно пытается установить предметъ религіознаго чувства, ибо кромѣ живаго Бога нѣтъ предмета для религіи. Отвергая невидимый міръ, безсмертіе души и будущую жизнь, она полагаетъ, однако, цѣлью жизни счастіе и напрасно пытается ограничить его предѣлами матеріи и земного бытія. Называя откровеніе выдумкою, или мечтою, и всякій догматъ ложью, она сама, однако, ищетъ опоры себѣ не въ иномъ чемъ, какъ въ новомъ догматѣ, выставляя, въ видѣ аксіомы, въ которую должно вѣрить, непремѣнный и безконечный прогрессъ человѣчества.

Эта теорія какъ разъ отражаетъ въ себѣ то своеволіе и гордое упорство мысли, которое нашъ авторъ соединяетъ въ своемъ понятіи съ атеизмомъ. Въ ней не видно той цѣльной и ясной увѣренности, которая служитъ признакомъ истины и прочности ученія. Проповѣдники ея — въ своей проповѣди о счастіи человѣчества — всѣ спотыкаются на дѣйствительности, которой не могутъ отрицать. Эта дѣйствительность есть неотвратимое присутствіе зла /с. 164/ и дѣйствія, насилія и неправды въ человѣческой жизни — аргументъ пессимизма. Этого аргумента нельзя утаить; одни изъ апостоловъ позитивизма стараются подавить и заглушить его, или лицемѣрно проходятъ его молчаніемъ; другіе, болѣе добросовѣстные, останавливаются передъ нимъ съ грустью и сомнѣніемъ. Къ числу послѣднихъ относится и нашъ авторъ. Прославляя новую, проповѣдуемую имъ религію природы, человѣчества и красоты, доказывая всю силу и дѣйственность соединяемаго съ нею религіознаго культа, онъ въ то же время говоритъ: «Едва начинаемъ мы успокоиваться на той мысли, что все познаваемое и естественное довлѣетъ для человѣческой жизни, какъ поднимаетъ свою голову пессимизмъ и приводитъ насъ въ смущеніе». «Если бы не пессимизмъ, замѣчаетъ онъ въ другомъ мѣстѣ, ничто не смущало бы нашего религіознаго поклоненія». И въ самомъ концѣ книги, построивъ свое зданіе, говоритъ онъ такія рѣчи:

«Чѣмъ далѣе расширяются и углубляются наши мысли по мѣрѣ того, какъ вселенная объемлетъ насъ и мы привыкаемъ къ безконечности, въ пространствѣ и времени, тѣмъ болѣе поражаетъ насъ чувство собственнаго ничтожества, и мы отъ ужаса цѣпенѣемъ — нравственный параличъ овладѣваетъ нами. На время утѣшаемъ себя идеей самопожертвованія, говоримъ: пускай я исчезну, буду думать о другихъ. Но вотъ, скоро и другіе становятся для насъ столь же презрительными, какъ сами; всѣ печали человѣческія, заодно, кажется, не стоятъ того, чтобы облегчить ихъ, счастье человѣческое — даже высшее — представляется такъ блѣдно, что не стóитъ заботиться о приращеніи. Весь міръ нравственный сводится на одну точку; градъ духовной жизни, жилище святыхъ — уходитъ вдаль и свѣтится чуть-чуть замѣтною звѣздочкой. Добро и зло, правда /с. 165/ и неправда кажутся безконечно малыми, эфемерными величинами, а вѣчность и безконечность остаются гдѣ-то внѣ нравственнаго міра. Чувство любви замираетъ и истощается въ мірѣ, гдѣ все доброе и все пребывающее — холодно, — истощается въ своей собственной сознательной слабости и безпредметности. Сверхъестественная религія — прибавляетъ авторъ тутъ же, — наполняетъ всю эту пустоту, связуя любовь и правду съ вѣчностью. А если она потрясена, то къ чему послужитъ естественная религія?»

Можно ли повѣрить, что эти слова написаны горячимъ проповѣдникомъ естественной религіи? Такъ-то серьезный умъ способенъ запутаться въ сотканной имъ же самимъ умственной сѣти.

Сущность всей этой книги, при всей умѣренности тона, при всей искренности автора — безотрадный парадоксъ. Что различныя міровоззрѣнія — научное, художественное, гуманитарное, заключаютъ въ себѣ элементы религіознаго чувства — это вѣрно. Но они не заключаютъ въ себѣ элементовъ новой вѣры, новой церкви, а есть отдѣльные члены — disjecta membra — того же христіанскаго міровоззрѣнія. Никакая религія невозможна безъ признанія аксіоматическихъ истинъ, недосягаемыхъ индуктивнымъ путемъ. Къ такимъ аксіомамъ принадлежитъ бытіе личнаго Божества, духовность души человѣческой; отсюда вытекаетъ супернатурализмъ, безъ котораго немыслима никакая религія. Научныя же истины (кромѣ математическихъ) по существу своему условны, существуютъ сознательно лишь для людей ученыхъ, и лишь обманомъ могутъ быть навязаны массамъ въ формѣ догматической. Этотъ обманъ нынѣ и происходитъ... мы при немъ присутствуемъ ежедневно.

/с. 166/

II.

Нетерпимость къ чужой вѣрѣ и къ чужому мнѣнію никогда еще не выражалась такъ рѣшительно, какъ выражается въ наше время, у проповѣдниковъ радикальныхъ и отрицательныхъ ученій: у нихъ она неумолимая, жестокая, ѣдкая, соединенная съ ненавистью и презрѣніемъ. Если вдуматься въ отношеніе этихъ новыхъ учителей къ непризнаваемой ими вѣрѣ, — оно окажется, можетъ быть, еще ужаснѣе старинной религіозной нетерпимости, вызывавшей кровавыя преслѣдованія за вѣру. Въ послѣднемъ случаѣ преслѣдованіе основывалось на безусловной же вѣрѣ въ истину безусловно существующую. Когда человѣкъ вѣруетъ въ данное положеніе, что оно должно быть истиною для всѣхъ, что на немъ зиждется безусловное начало жизни и благо для всѣхъ и каждаго, какъ магометанинъ вѣруетъ въ Коранъ, понятно, что такой человѣкъ считаетъ своимъ долгомъ не только исповѣдывать открыто свое ученіе, но въ случаѣ нужды, и насильно навязывать его другимъ. Но когда дѣло идетъ, все-таки, не болѣе какъ о мнѣніи, о предположеніи, хотя бы и наиболѣе вѣроятномъ для того, кто его вывелъ, — какъ понять фанатизмъ такого мнѣнія, какъ понять, что проповѣдникъ его не признаетъ и не допускаетъ ни для себя, ни для другихъ не только противоположнаго мнѣнія, но даже сдѣлки, хотя бы условной и временной, съ противоположнымъ мнѣніемъ? Между тѣмъ, такое страстное отношеніе къ своему мнѣнію или къ мнѣнію своей школы составляетъ принадлежность всѣхъ отрицательныхъ ученій. Отвергая, какъ будто не бывшее и не сущее, всю предшествующую исторію духовнаго развитія въ человѣчествѣ, не признавая ни за какимъ существующимъ издревле /с. 167/ вѣрованіемъ и духовнымъ состояніемъ — права на самостоятельное существованіе, не останавливаясь ни передъ одною святыней личнаго вѣрованія, заключеннаго въ душѣ человѣческой, — они требуютъ для себя свободнаго входа во всякую душу и повсюду хотятъ водворить свою такъ называемую истину. Это называется у нихъ вѣрностью своимъ убѣжденіямъ. Одинъ изъ представителей ученія Конта и позитивистовъ (John Morley On Compromise) говоритъ, напр., въ своей книгѣ, что первый долгъ всякаго человѣка въ отношеніи къ себѣ самому и къ человѣчеству — разрѣшать въ душѣ своей вопросъ: вѣруетъ онъ или не вѣруетъ въ бытіе Божіе? Затѣмъ, если положимъ, онъ пришелъ къ убѣжденію, что вѣра въ Бога есть не что иное, какъ слѣпое и безумное суевѣріе, — долгъ его, самый священный, вторгаться съ этимъ убѣжденіемъ во всякую душу, пользоваться всякимъ случаемъ и поводомъ, чтобы передавать это убѣжденіе — прежде всего роднымъ и близкимъ, а потомъ, если можно провесть его въ массу, — всюду выказывать его, и отвергать безусловно всякія явленія и формы частнаго и общественнаго быта, въ которыхъ прямо или косвенно выражается вѣра, противоположная этому убѣжденію... Такой образъ дѣйствія — что же иное, какъ не страшное насиліе надъ чужою совѣстью, и во имя чего? Во имя только своего личнаго мнѣнія!

Не видать и не слыхать ни любви, ни вѣры въ этой безднѣ самолюбія! А безъ любви и вѣры нѣтъ истины. Какая разница — слышать голосъ стараго, истиннаго учителя. Сколько вѣры и любви, сколько глубокаго знанія души человѣческой въ апостольскомъ словѣ къ Коринѳянамъ о томъ, какъ слѣдуетъ уважать человѣческую совѣсть. Онъ знаетъ, что есть истина, но и съ этою истиной духовнаго вѣдѣнія какъ осторожно велитъ онъ подступать /с. 168/ къ душѣ человѣческой. Главное дѣло состоитъ въ томъ, чтобы душа приняла и обняла новую для нея истину въ духѣ искренности и правды, безъ раздвоенія, безъ разлада съ собою, прямою цѣльною вѣрой. Все, что не отъ вѣры, — грѣхъ. И апостолъ учитъ сильныхъ, знающихъ, чтобъ они щадили совѣсть слабой братіи въ самомъ суевѣріи, покуда душа не созрѣла еще до воспріятія истины цѣльною вѣрой.

Вы знаете, — говоритъ онъ, — что пища не поставитъ насъ предъ Богомъ: ѣдимъ ли мы — не пріобрѣтаемъ, не ѣдимъ ли — не лишаемся. Вы знаете, что идолъ — ничто, что ложный богъ не существуетъ вовсе, и потому вы съ спокойною совѣстью покупаете на торгу и ѣдите мясо, которое принесено было въ жертву идолу. Но не у всѣхъ такое вѣдѣніе: есть слабые, у которыхъ можетъ быть идольская совѣсть, для которыхъ идолъ — есть еще нѣчто существующее, страшное и злое: для нихъ ѣсть такое мясо, — значитъ приносить жертву идолу, и когда они видятъ, что вы ѣдите его, ихъ слабая совѣсть соблазняется, то-есть, приходитъ въ разладъ, въ раздвоеніе по предмету вѣры. Итакъ, чтобы не соблазнять совѣстью слабаго брата, лучше не ѣсть мяса во вѣки. Апостолъ — проповѣдникъ свободы христіанской, происходящей отъ увѣренности, жертвуетъ въ этомъ случаѣ свободою — охраненію совѣсти, потому что совѣсть для него всего дороже.

III.

Удивительно безуміе, до котораго доходятъ умные люди, взросшіе въ отчужденіи отъ дѣйствительной жизни, и ослѣпленные гордою увѣренностью въ непогрѣшимости /с. 169/ разума и логики. Обожаніе разума, отвративъ ихъ отъ положительной религіи, доводитъ ихъ, наконецъ, до ненависти ко всякому вѣрованію въ Единаго Живаго Бога. Но тѣ изъ нихъ, которые добросовѣстны настолько, что не могутъ отвергать потребности въ вѣрѣ, заявляемой всѣмъ человѣчествомъ, — тѣ, у кого есть еще сердце, не совсѣмъ изсушенное черствою логикой мысли, — допускаютъ законность религіознаго чувства въ природѣ человѣческой и пытаются удовлетворить его какою-то новою, ими измышленною религіей. Вотъ тутъ и приходится дивиться мечтательности плановъ, изобрѣтаемыхъ умами, повидимому стремящимися изгнать все похожее на мечту, изъ своихъ выводовъ и соображеній. Штраусъ, въ своемъ сочиненіи «О старой и новой вѣрѣ», отвергая христіанство, говоритъ съ энтузіазмомъ о религіозномъ чувствѣ, но предметомъ его и центромъ ставитъ вмѣсто Живаго Бога, — идею вселенной, такъ называемое: Universum. Въ Лондонѣ появились въ свѣтъ найденныя по смерти Милля отрывочныя мысли его о религіи, подъ заглавіемъ: «Три статьи о религіи: Природа, Польза религіи и Деизмъ». Пользу религіи онъ признаетъ несомнѣнно, но отвергаетъ христіанство, хотя выражается о лицѣ Христа съ величайшимъ энтузіазмомъ. «Невозможно, — говоритъ онъ, — оспаривать великое значеніе религіи для отдѣльнаго человѣка: это источникъ личнаго удовлетворенія и высокаго духовнаго настроенія для каждаго. Но спрашивается, для достиженія этого блага необходимо ли переступить за границы обитаемаго нами міра, или и безъ того одна идеализація нашей земной жизни, одно возбужденіе и развитіе высшихъ о ней представленій могутъ создать для насъ поэзію, и даже въ высшемъ смыслѣ этого слова, религію, такую, которая была бы способна возвышать чувства наши и могла бы (съ по/с. 170/мощью воспитанія) еще лучше, чѣмъ вѣра въ существа невидимыя, благородить наше существованіе и дѣятельность?»

Вопросъ, — достойный Милля, какимъ мы его знаемъ по исторіи его воспитанія. Любопытно, какъ же онъ рѣшаетъ этотъ вопросъ. Милль не могъ искать рѣшенія, подобно Штраусу, въ идеѣ вселенной; не могъ потому, что Милль, странно сказать, не вѣруетъ въ природу; въ началѣ той же книги онъ, вѣрный, какъ всегда, отчужденію своему отъ жизни, входитъ въ изслѣдованіе: «насколько вѣрно то ученіе, которое полагаетъ въ природѣ мѣрило правды и неправды, добро и зло, и руководственнымъ началомъ для человѣка ставитъ сообразованіе съ природою или подражаніе природѣ». Этого ученія Милль не признаетъ, потому что въ природѣ видитъ слѣпую силу, и ничего болѣе. Она внушаетъ желанія, которыхъ не удовлетворяетъ, воздвигаетъ великія дарованія, силы и дѣла съ тѣмъ, чтобъ въ одно мгновеніе сокрушить ихъ, — словомъ сказать, разоряетъ въ мигъ, слѣпо и случайно, все, что ею самою создано. Оттого Милль отказывается строить на природѣ какую бы то ни было систему нравственности или религіи.

Что-же придумываетъ Милль? Вотъ подлинныя слова его: «Когда представимъ себѣ, до какого сильнаго и глубокаго чувства можетъ достигнуть, при благопріятныхъ условіяхъ воспитанія, любовь къ отечеству, намъ станетъ понятно, что очень возможно и любовь къ обширнѣйшему отечеству, то-есть, къ цѣлому міру, довести до подобной же силы развитія и обратить ее въ источникъ высшихъ духовныхъ ощущеній и въ начало долга. Кто желаетъ ознакомиться съ понятіями древности объ этомъ предметѣ, пусть читаетъ Цицеронову книгу: De officiis. /с. 171/ Нельзя сказать, чтобы мѣра нравственности, установляемая въ этомъ знаменитомъ разсужденіи, была очень высокая. По нашимъ понятіямъ, эта нравственность во многихъ случаяхъ очень слабая и допускающая сдѣлки съ совѣстью. Но относительно одного предмета — относительно долга къ отечеству — не допускаетъ она никакой сдѣлки. Чтобы человѣкъ, имѣющій хотя малую претензію на добродѣтель, на минуту призадумался пожертвовать отечеству жизнью, честью, семействомъ — всѣмъ, что ему дорого на свѣтѣ, этого не допускалъ и въ предположеніи славный проповѣдникъ греческой и римской нравственности. И такъ исторія показываетъ, что людямъ можно было привить воспитаніемъ не только теоретическое убѣжденіе въ томъ, что благо отечества должно быть выше всякихъ иныхъ соображеній, но и практическое сознаніе, что въ этомъ состоитъ величайшій долгъ жизни. Если это было возможно, то почему-же нельзя внушить имъ чувство точно такого же безусловнаго долга относительно общаго блага для цѣлаго міра? Такая нравственность въ натурѣ высоко одаренной почерпала бы силу изъ чувства симпатіи, благоволенія, восторженнаго одушевленія идеальнымъ величіемъ, а въ натурахъ низшей организаціи — изъ тѣхъ же чувствъ, по мѣрѣ природнаго ихъ развитія, да притомъ еще изъ чувства стыда. Эта высокая нравственность не зависѣла бы нисколько отъ надежды на награду. Единственною наградой, которую имѣли бы въ виду, и мысль о коей служила бы утѣшеніемъ въ печали и опорою въ минуты слабости, — единственною наградою было бы несомнительное загробное бытіе (!), — но въ этой жизни одобреніе всѣхъ уважаемыхъ нами людей и, въ идеальномъ смыслѣ, одобреніе всѣхъ, какъ живыхъ, такъ и умершихъ людей, кого мы чествуемъ и кого похваляемъ. Дѣйствительно, /с. 172/ та мысль, что дѣло наше одобрили бы умершіе друзья и родные наши, когда-бы были живы, способна одушевить насъ не менѣе, чѣмъ мысль объ одобреніи современниковъ... Сколько разъ люди высокаго духа одушевлялись къ дѣлу мыслью о томъ, что имъ сочувствовалъ бы Сократъ, Говардъ, Вашингтонъ, Антонинъ. Если такое настроеніе духа назовемъ просто нравственнымъ, слово это будетъ недостаточно. Оно есть дѣйствительно — религія: добрыя дѣла составляютъ только часть религіи, плоды ея, но не самую религію. Сущность религіи состоитъ въ крѣпкомъ и серьезномъ направленіи чувствъ и желаній къ идеальной цѣли, превосходящей всѣ личныя цѣли и желанія. Это условіе осуществляется въ религіи гуманности точно такъ же, какъ и въ сверхъестественныхъ религіяхъ: я убѣжденъ даже, что осуществляется еще лучше и совершеннѣе»...

Приведенныя слова сами за себя говорятъ. Они показываютъ всю близорукость, — лучше сказать — все безуміе человѣческой мудрости, когда она хочетъ дѣлать отвлеченную конструкцію жизни и человѣка, не справляясь съ жизнью и не зная души человѣческой. Такая религія, какую воображаетъ Милль, можетъ быть, пожалуй, достаточна для подобныхъ ему мыслителей, заключившихъ себя отъ всего міра въ скорлупу отвлеченнаго мышленія; но развѣ можетъ принять ее и понять ее народъ, — живой организмъ, — объединяющійся только живымъ чувствомъ и сознаніемъ, а не мертвымъ и отвлеченнымъ началомъ? Въ народѣ такая религія, если бъ могла быть введена когда-либо, оказалась бы поворотомъ къ язычеству. Народъ, который нельзя себѣ представить въ отдѣленіи отъ природы, — если бъ могъ позабыть вѣру отцовъ своихъ, — снова олицетворилъ бы для себя какъ идею — вселенную, разбивъ ее на отдѣльныя силы, или то человѣчество, которое ставятъ /с. 173/ ему въ видѣ связующаго духовнаго начала, разбивъ его на представителей силы духовной, — и явились бы только вновь многіе лживые боги вмѣсто единаго Бога истиннаго... Неужели этому суждено еще сбыться?!

Источникъ: «Московскій Сборникъ». Изданіе К. П. Побѣдоносцева третье, дополненное. — М.: Синодальная Типографія, 1896. — С. 157-173.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.