Церковный календарь
Новости


2017-09-25 / russportal
"Книга Правилъ". Канон. посланіе св. Василія Великаго къ Григорію пресвитеру (1974)
2017-09-25 / russportal
"Книга Правилъ". Канон. посланіе св. Василія Великаго къ Діодору, еп. Тарскому (1974)
2017-09-25 / russportal
Прот. Константинъ Зноско. "Истор. очеркъ церк. уніи". Часть 2-я. Глава 6-я (1993)
2017-09-25 / russportal
Прот. Константинъ Зноско. "Истор. очеркъ церк. уніи". Часть 2-я. Глава 5-я (1993)
2017-09-25 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). "Правда о Русской Церкви..." Глава 4-я (1961)
2017-09-25 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). "Правда о Русской Церкви..." Глава 3-я (1961)
2017-09-25 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). "Правда о Русской Церкви..." Глава 2-я (1961)
2017-09-25 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). "Правда о Русской Церкви..." Глава 1-я (1961)
2017-09-24 / russportal
Іером. Серафимъ (Роузъ). "Душа послѣ смерти". Разсказъ блаж. Ѳеодоры о мытарствахъ (1991)
2017-09-24 / russportal
Свт. Тихонъ, патр. Всероссійскій. Рѣчь къ новорукоположенному іерею (1986)
2017-09-24 / russportal
Свт. Тихонъ, патр. Всероссійскій. Рѣчь въ день празднованія 50-лѣтія шт. Калифорнія (1986)
2017-09-24 / russportal
Свт. Тихонъ, патр. Всероссійскій. Рѣчь, сказан. въ каѳедр. соборѣ въ Санъ-Франциско (1986)
2017-09-24 / russportal
Свт. Тихонъ, патр. Всероссійскій. Поученіе къ новопоставленному іерею (1986)
2017-09-24 / russportal
Свт. Тихонъ, патр. Всероссійскій. Предложеніе Аляскинскому духовному правленію (1986)
2017-09-24 / russportal
Свт. Тихонъ, патр. Всероссійскій. Отвѣтъ ген. агенту по народн. образованію (1986)
2017-09-24 / russportal
Свт. Тихонъ, патр. Всероссійскій. Слово въ недѣлю 17-ю по Пятьдесятницѣ (1986)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - вторникъ, 26 сентября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 11.
Русская литература

ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ А. С. ПУШКИНА ВЪ ШЕСТИ ТОМАХЪ.
Томъ 1-й. Берлинъ: Издательство «Слово», 1921.

АЛЕКСАНДРЪ СЕРГѢЕВИЧЪ ПУШКИНЪ.
(Біографическій очеркъ.)

Пушкинъ хорошо зналъ исторію своего рода, гордился ею, любилъ ее вспоминать и неоднократно возвращался къ ней въ своихъ литературныхъ планахъ. Чуть ли не шестисотлѣтняя давность рода Пушкиныхъ, принадлежность къ нему лицъ, имена которыхъ были увѣковѣчены историческими актами и встрѣчались у Карамзина, какъ бы ощущеніе самой исторіи въ семейныхъ преданіяхъ — все это съ дѣтства давало обильный матеріалъ для его живой и творческой мысли.

Видѣлъ ли самъ Пушкинъ, что его предки были въ сущности средними, ничѣмъ невыдающимися людьми, сказать, разумѣется, трудно, но, можетъ быть, именно угадывая эту ихъ ординарность, онъ возвеличивалъ отдѣльныя имена. Особенно дороги ему были бояринъ Григорій Гавриловичъ Пушкинъ, посолъ въ Польшѣ при Алексѣѣ Михайловичѣ, дѣдъ матери — Абрамъ Петровичъ Ганибалъ, «Арапъ Петра Великаго», и его сынъ, герой Наварина, Иванъ Абрамовичъ.

Онъ всегда чувствовалъ въ себѣ вмѣстѣ съ русской и «африканскую» кровь, которая напоми/с. 6/нала о себѣ ему и окружающимъ въ теченіе всей его жизни.

Отецъ поэта, Сергѣй Львовичъ, совершилъ обычный путь, которымъ шли люди его времени и круга. Онъ ребенкомъ еще былъ записанъ въ полкъ, служилъ въ гвардіи и былъ типичнымъ гвардейцемъ конца Екатерининскаго царствованія. Какъ и старшій братъ его, салонный поэтъ Василій Львовичъ, онъ весь свой вѣкъ отдалъ пріятнымъ забавамъ въ обществѣ.

Служа въ Петербургѣ, онъ встрѣтился тамъ съ Надеждою Осиповною Ганибалъ, внучкою знаменитаго «арапа», понравился ей и ея дядѣ-опекуну, Ивану Абрамовичу, сдѣлалъ предложеніе и получилъ согласіе на бракъ. Вскорѣ послѣ рожденія перваго ребенка (дочери Ольги) Сергѣй Львовичъ вышелъ въ отставку, и молодые переѣхали на постоянное жительство въ Москву. Здѣсь они обзавелись подмосковной усадьбою и широко раскрыли двери гостиныхъ для пріемовъ.

Здѣсь 26 мая 1799 г. родился у нихъ второй ребенокъ, нашъ Пушкинъ.

Ни отецъ, ни мать не были подготовлены къ дѣлу воспитанія и предоставили его всецѣло бабушкѣ Маріи Алексѣевнѣ Ганибалъ, мамкамъ и нянькамъ. Оба супруга вели свѣтскій, разсѣянный образъ жизни, не заботясь ни о дѣтяхъ, ни о хозяйствѣ. Въ ихъ салонѣ бывали Карамзинъ, Дмитріевъ, Батюшковъ, шли споры и сыпались острыя слова. Только въ тѣ дни, когда приходилось сидѣть дома безъ общества, Сергѣй Львовичъ собиралъ вокругъ себя дѣтей и читалъ имъ Мольера, мало смущаясь тѣмъ, что авторъ не вполнѣ былъ имъ доступенъ.

/с. 7/ Будущій поэтъ росъ молчаливымъ и неповоротливымъ мальчикомъ, своей флегмой выводя изъ терпѣнія порывистую и страстную мать. Она отвернулась отъ него и перенесла свою любовь сперва на дочь, а потомъ на младшаго сына, Льва. Такъ шло нѣсколько лѣтъ, пока обстоятельства не перемѣнили нрава ребенка.

Какъ то водилось и въ другихъ дворянскихъ семьяхъ, Пушкины приставили къ дѣтямъ гувернантокъ, а впослѣдствіи къ мальчикамъ — гувернеровъ. Каковы они были, за исключеніемъ, можетъ быть, одного, образованнаго эмигранта графа Монфора, можно судить по тѣмъ характеристикамъ, какія Пушкинъ далъ гувернерамъ въ «Капитанской Дочкѣ» и наброскѣ «Русскій Пеламъ», а также по отрывочнымъ замѣчаніямъ начатыхъ имъ записокъ о своей жизни: «Первыя непріятности — гувернантки. Монфоръ. Русло (гувернеры). Кат. П. и Анна Ив. — нестерпимое состояніе». Вѣроятно подъ вліяніемъ «непріятностей» маленькій Пушкинъ и вышелъ изъ обычнаго своего состоянія сонливости и лѣни. Второй причиной, дѣйствовавшей на него отчасти въ этомъ же смыслѣ, было чтеніе. У Сергѣя Львовича была обширная библіотека, въ которой было собрано, повидимому, все выдающееся во французской литературѣ XVII и XVIII вв. Пушкинъ рано получилъ доступъ къ этимъ книгамъ, увлекся ими, и уже не разставался съ прывычкою къ чтенію.

Онъ перечелъ Вольтера, Руссо, Мольера, затѣмъ Парни, Вержье, Грессе, Грекура, цѣлый рядъ другихъ эротическихъ писателей, рядъ писателей во французскомъ переводѣ, а также всѣхъ русскихъ, которые были въ библіотекѣ Сергѣя Львовича.

/с. 8/ Въ кабинетѣ отца онъ оставался часто и тогда, когда тамъ собиралось общество, видѣлъ писателей, вслушивался въ ихъ разговоры, отъ дяди Василія Львовича зналъ объ ихъ жизни и работѣ и рано, подъ вліяніемъ окружающихъ примѣровъ, сталъ пробовать свои силы. Первые опыты были естественно на французскомъ языкѣ. Онъ написалъ въ подражаніе Мольеру цѣлую комедію «Escamoteur», подъ вліяніемъ Вольтера задумалъ и началъ шуточную поэму «La Tolyade», пробовалъ подражать Лафонтену, а, можетъ быть, писалъ и русскіе стихи. Все это не дошло до насъ и извѣстно по разсказамъ пережившей поэта сестры его, Ольги Сергѣевны.

Теперь онъ становится подвижнымъ непослушнымъ мальчикомъ, котораго никто не можетъ унять, никто, кромѣ бабушки и няни Арины Родіоновны, такъ какъ только ихъ однѣхъ онъ считаетъ близкими и любитъ. Родителямъ это превращеніе показалось настолько нежелательнымъ, а надзоръ за ребенкомъ настолько хлопотливымъ, что они задумываютъ помѣстить сына куда-нибудь въ закрытое учебное заведеніе и, по возможности, подальше отъ дома. Вѣроятно, по этимъ соображеніямъ они остановили свой выборъ на Петербургской Іезуитской Коллегіи. Но на счастье Пушкина какъ разъ въ это время было рѣшено создать новое учебное заведеніе въ Царскомъ Селѣ — лицей.

Василію Львовичу поручили отвезти племянника въ Петербургъ, и мальчикъ, повидимому, безъ большого горя разстался съ семьей.

12-го августа 1811 г. Пушкинъ выдержалъ вступительный экзамtнъ, а въ октябрѣ переселился /с. 9/ въ лицей. Царскосельскій лицей долгое время былъ совершенно особеннымъ учрежденіемъ, какъ по цѣлямъ, которыя ему были поставлены, такъ и по характеру своего устройства. Правительство Александра I рѣшило создать съ его помощью кадръ образованныхъ сотрудниковъ, и въ число воспитанниковъ принимало дѣтей, главнымъ образомъ, высшихъ дворянскихъ круговъ. Пушкинъ попалъ въ числѣ первыхъ тридцати воспитанниковъ по ходатайству и хлопотамъ близкаго знакомаго Сергѣя Львовича, А. И. Тургенева, который съ этого времени становится какъ бы опекуномъ и дядькою поэта.

Открытіе лицея состоялось 19 октября 1811 г. Подъ лицей была отведена часть дворца, большой четырехъэтажный домъ. Каждому воспитаннику была предоставлена комната, убранная просто, но по домашнему уютно. Учебное дѣло велось, правда, недостаточно хорошо, происходила смѣна директоровъ, лицей переживалъ полосы «междуцарствія», но главными профессорами и преподавателями были талантливые и образованные люди, какъ Куницынъ, Галичъ, Кошанскій и Де-Будри, о которыхъ Пушкинъ всегда вспоминалъ съ благодарностью. Воспитаніе было вполнѣ закрытымъ: ученикамъ запрещалось выѣзжать изъ лицея, родители могли ихъ посѣщать только по праздникамъ. Самъ Пушкинъ впослѣдствіи въ этомъ распоряженіи видѣлъ зародышъ той связи, которая тѣсно соединяла всѣхъ «первокурсныхъ» лицея.

Учебно-воспитательный режимъ въ общемъ былъ довольно свободнымъ и во многомъ непохожимъ на порядки въ другихъ заведеніяхъ того же /с. 10/ типа. Такъ, воспитанники знали, что они всѣ равны, что имъ нѣтъ надобности лгать начальству, такъ какъ ни оставленія на второй годъ, ни увольненія, ни распространенныхъ въ ту пору тѣлесныхъ наказаній въ лицеѣ не практиковалось. Обращеніе съ воспитанниками со стороны преподавателей, гувернеровъ и служащихъ было нарочито вѣжливое, что требовалось въ свою очередь и отъ дѣтей въ ихъ отношеніяхъ другъ къ другу и къ старшимъ. Запрещалось грубое обращеніе съ прислугою, хотя бы и собственной крѣпостной.

За стѣнами лицея съ перваго же года ученія Пушкина разыгрывались громадныя историческія событія, вся Россія была охвачена подъемомъ 1812 г. Неудивительно поэтому, что мальчики такъ же должиы были живо интересоваться происходящимъ. Они выписываютъ по собственному выбору, совершенно свободно, газеты и журналы, слѣдятъ за войной, завидуя старшимъ братьямъ, принимающимъ въ ней участіе. «Газетная комната никогда не была пуста въ часы свободные отъ классовъ; читались наперерывъ русскіе и иностраиные журналы при неумолкаемыхъ толкахъ и преніяхъ», говоритъ въ своихъ запискахъ И. И. Пущинъ, другъ и сосѣдъ Пушкина по лицейской комнатѣ. Война же дала толчокъ театральнымъ постановкамъ лицеистовъ. Они разучили пьесу кн. А. А. Шаховского «Ополченіе» и нѣсколько пьесъ лицейскаго гувернера Иконникова. Эта попытка школьнаго театра вызвала, правда, запрещеніе, которое было снято только черезъ три года. Тѣмъ сильнѣе отдались лицеисты чтенію, бесѣдамъ на политическія и литературныя темы, а также и самостоятельному творчеству въ /с. 11/ многочислеиныхъ рукописныхъ журналахъ и сборникахъ, которые стали возникать чуть ли не въ первые мѣсяцы со дня открытія лицея. Такое направленіе можно объяснить тѣмъ, что треть воспитанниковъ этого перваго курса, а также покровительствовавшіе ихъ литературнымъ занятіямъ профессора перешли изъ Московскаго Университетскаго Пансіона, гдѣ литературные кружки существовали по традиціи съ давнихъ поръ. (Какъ извѣстно, Московскій Пансіонъ далъ намъ Жуковскаго, Лермонтова, Кн. Одоевскаго, бр. Тургеневыхъ и рядъ декабристовъ).

Въ этихъ журналахъ Пушкинъ принималъ самое дѣятельное участіе. Другіе лицейскіе журналисты и поэты вначалѣ пробовали съ нимъ соперничать, но вскорѣ должны были признать за нимъ первенство. Темами служили происшествія лицейскои жизни, а обработка ихъ была преимущественно сатирическою. Помимо журналовъ, въ разное время появлялись составленныя изъ накопившагося матеріала лицейскія антологіи.

Изъ всего выпуска Пушкинъ дружилъ съ И. И. Пущинымъ, барономъ А. И. Дельвигомъ, В. К. Кюхельбекеромъ, М. Л. Яковлевымъ и А. Д. Илличевскимъ. Съ остальными товарищами отношенія у него были очень неровныя. Объясненіе этому даетъ И. И. Пущинъ: «Пушкинъ съ самаго начала былъ раздражительнѣе многихъ и потому не возбуждалъ общихъ симпатій: это удѣлъ эксцентрическаго существа среди людей. Не то, чтобы онъ разыгрывалъ какую-нибудь роль между нами, или поражалъ какими-нибудь странностями, какъ это было въ иныхъ; но иногда неумѣстными шутками, неловкими колкостями самъ ставилъ себя въ /с. 12/ затруднительное положеніе, не умѣя потомъ изъ него выйти. Это вело его къ новымъ промахамъ, которые никогда не ускользаютъ въ школьныхъ сношеніяхъ. Я, какъ сосѣдъ (съ другой стороны его нумера была глухая стѣна) часто, когда всѣ уже засыпали, толковалъ съ нимъ вполголоса черезъ перегородку о какомъ-нибудь вздорномъ случаѣ того дня; тутъ я видѣлъ ясно, что онъ по щекотливости всякому вздору приписывалъ какую-то важность, и это его волновало. Вмѣстѣ мы, какъ умѣли сглаживали нѣкоторыя шероховатости, хотя не всегда это удавалось. Въ немъ была смѣсь излишней смѣлости съ застѣнчивостью и то и другое невпопадъ, что тѣмъ самымъ много вредило. — Главное, ему не доставало того, что называется тактомъ, это — капиталъ, необходимый въ товарищескомъ быту, гдѣ мудрено, почти невозможно при совершенно безцеремонномъ обращеніи уберечься отъ нѣкоторыхъ непріятныхъ столкновеній вседневной жизни».

За то тѣхъ, къ кому Пушкинъ привязался въ лицеѣ, онъ любилъ всю жизнь и при всѣхъ обстоятельствахъ оставался вѣренъ старой дружбѣ. На протяженіи цѣлаго ряда лѣтъ мы встрѣчаемъ въ его творчествѣ стихотворенія, посвященныя лицейскимъ годовщинамъ, гдѣ поэтъ говоритъ о лицеѣ и друзьяхъ съ необыкновенно горячимъ чувствомъ.

Лицеистамъ въ Царскомъ Селѣ, бывшемъ въ ту пору красивой деревней, жилось очень свободно и весело, особенно послѣдніе годы. Они уходили изъ лицея, бывали въ царскосельскихъ семьяхъ, завязали сношенія съ гусарскими офицерами, появлялись на спектакляхъ въ домашнихъ крѣ/с. 13/постныхъ театрахъ и волочились за крѣпостными актрисами. Пушкинъ также отдалъ всему этому дань. Къ этому времени относится его знакомство со служившимъ тогда въ гусарахъ П. Я. Чаадаевымъ, который былъ старше Пушкина всего на какихъ-нибудь три года, но пріобрѣлъ на поэта большое вліяніе особымъ складомъ философскаго ума и образованностью. Въ Царскомъ Селѣ было положено начало ихъ дружбѣ, тянувшейся почти до самаго конца жизни Пушкина.

Ученье, особенно въ послѣдніе годы, у лицеистовъ шло плохо, и въ этомъ отношеніи Пушкинъ не отличался отъ другихъ. Отзывы профессоровъ всѣ говорятъ о томъ, что онъ обладалъ изумительною памятью и воспріимчивостью, что давало ему возможность учиться безъ большого труда. И товарищи, и преподаватели на него смотрѣли, какъ на будущую знаменитость, особенно послѣ появленія въ «Вѣстникѣ Европы» 1814 г. его стихотворенія «Къ другу стихотворцу», доставленнаго, по преданію, въ редакцію друзьями и подписаннаго «Александръ Н. к. ш. п.», и послѣ публичнаго экзамена 8 января 1815 года въ присутствіи цѣлаго ряда почетныхъ лицъ, на которомъ Пушкинъ прочелъ свои «Воспоминанія въ Царскомъ Селѣ». Въ числѣ приглашенныхъ былъ Державинъ, вяло наблюдавшій процедуру экзамена и оживившійся только тогда, когда зашла рѣчь о литературѣ. Когда Пушкинъ кончилъ читать, «патріархъ нашихъ пѣвцовъ», говоритъ Пущинъ: «въ восторгѣ, со слезами на глазахъ, бросился цѣловать поэта и осѣнилъ кудрявую его голову. Мы всѣ подъ какимъ-то невѣдомымъ вліяніемъ благоговѣйно мол/с. 14/чали. Хотѣли сами обнять нашего пѣвца, но ужъ его не было: онъ убѣжалъ».

Объ этомъ торжествѣ стало сейчасъ же извѣстно петербургскимъ и московскимъ литераторамъ, изъ которыхъ многіе уже знали «Пушкина-племянника», а нѣкоторые вели съ нимъ переписку и изрѣдка, какъ Жуковскій, Батюшковъ и кн. Вяземскій, навѣщали его.

Пушкинъ кончалъ лицей съ порядочной книгой стиховъ, бывшей у него въ рукописи. Уже одна эта производительность при признанныхъ послѣдующей критикой достоинствахъ, указываетъ на могущество таланта. (Я. К. Гротъ). Весной 1817 г. послѣ послѣдняго торжественнаго экзамена лицеисты, наконецъ, были выпущены въ жизнь.

Пушкинъ былъ опредѣленъ на службу въ Государственную Коллегію Иностранныхъ Дѣлъ (почти одновременно съ Грибоѣдовымъ, съ которымъ онъ здѣсь и познакомился).

Литературными кружками онъ былъ принятъ, какъ свой, какъ младшій и многообѣщающій товарищъ. Дядя, Василій Львовичъ, въ Москвѣ обыкновенно читалъ въ засѣданіяхъ общества любителей россійской словесности новыя вещи племянника; въ Петербургѣ же и старшее поколѣніе писателей (Крыловъ, Карамзинъ, Нелединскій, Оленинъ) и младшее (Жуковскій, Батюшковъ, кн. Вяземскій), встрѣтившія его восторженно, немедленно распахнули передъ нимъ всѣ двери. Пушкинъ вступилъ въ «Арзамасъ», гдѣ по шутливому обычаю получилъ прозвище «Сверчка», такъ какъ его голосъ впервые былъ заслышанъ еще изъ стѣнъ лицея.

/с. 15/ Всеобщимъ баловнемъ онъ легко переходилъ отъ стариковъ къ молодымъ и изъ одного салона въ другой. «Его эпиграммъ старались избѣгать и домогались посланія, какъ отличія», говоритъ первый его біографъ П. В. Анненковъ.

Поселился Пушкинъ вмѣстѣ съ родителяии, что вновь создало ту обстановку взаимной непріязни и непониманія, о которой онъ успѣлъ забыть за шесть лѣтъ жизни въ лицеѣ. Самъ не отказывавшій себѣ ни въ чемъ, свѣтскій франтъ и селадонъ, разстроившій въ конецъ иатеріальное положеніе сеиьи, Сергѣй Львовичъ сварливо журилъ сына за расточительностъ и скупо давалъ ему деньги.

Между тѣмъ поэта неудержимо привлекалъ «свѣтъ». У него уже были связи съ нимъ черезъ отца и черезъ царскосельскихъ знакомыхъ. Онъ бросается въ вихрь удовольствій и развлеченій, которыми жила столичная дворянская молодежь того времени, отдыхая отъ войны и вызванныхъ ею тяжелыхъ потрясеній. Современники говорятъ, что никогда не бывало такого оживленія и блеска въ свѣтской жизни.

Пушкинъ хотѣлъ все видѣть, все извѣдатъ и вездѣ быть первымъ. Жизнь, о которой онъ мечталъ еще въ лицеѣ, захватываетъ его цѣликомъ. А. И. Тургеневъ въ перепискѣ этого времени съ кн. П. А. Вяземскимъ то и дѣло сообщаетъ ему, что «Сверчокъ прыгаетъ по бульварамъ», не спитъ ночей, «ухаживаетъ за пріемщицей билетовъ въ звѣринцѣ», «исшалился». Слѣдствіемъ такой жизни было то, что Пушкинъ въ теченіе трехъ лѣтъ былъ три раза опасно боленъ, и врачи не ручались за его выздоровленіе.

/с. 16/ «Свѣтъ» ему скоро наскучилъ; по собственному выраженію, онъ «угорѣлъ» въ немъ и тѣмъ охотнѣе присоединился къ «счастливой семьѣ младыхъ повѣсъ», гдѣ не было никакихъ условностей и никакой связанности. Кружокъ «повѣсъ» группировался около театра, который переживалъ тогда лучшія свои времена. Они сходились на спектакляхъ, ухаживали за актрисами и воспитанницами театральнаго училища, проникали за кулисы, а послѣ театра собирались у «амфитріона» Никиты Всеволожскаго, гдѣ за ужиномъ въ веселой бесѣдѣ обмѣнивались театральными слухами и новостями, сочиняли для бенефисовъ водевили, писали рецензіи. Здѣсь же Пушкинъ читалъ свои экспромпты и эпиграммы. Такова была внѣшность этого кружка, извѣстнаго подъ именемъ кружка «Зеленой лампы».

На самомъ дѣлѣ, кромѣ пировъ съ «вѣтреными Лаисами», въ немъ происходило и другое. На слѣдствіи послѣ 14 декабря 1825 г. выяснилось, что его надо было считать однимъ изъ отдѣленій тайныхъ обществъ, а декабристъ Фонвизинъ прямо указываетъ въ своихъ запискахъ, что «Зеленая лампа» была учреждена Союзомь Благоденствія. Дѣйствительно въ числѣ ея членовъ и посѣтителей, кромѣ Пушкина, были такіе люди серьезнаго склада, съ широкими общественными и литературными интересами, какъ Грибоѣдовъ, баронъ Дельвигъ, Н. Кривцовъ, Я. Толстой и Н. Тургеневъ.

Тѣ уродливости русской общественной жизни, которыя сдѣлались очевидны участникамъ великой войны по возвращеніи изъ за-границы, особенно послѣ сравненія родныхъ порядковъ съ инозем/с. 17/ными, находили здѣсь рѣзкое осужденіе и служили матеріаломъ нескончаемыхъ бесѣдъ на тему о переустройствѣ всего государственнаго и хозяйственнаго быта Александровской Россіи.

Ближайшіе друзья Пушкина уже вошли въ тайныя общества, но поэта никто изъ нихъ не рѣшился ввести туда изъ опасенія его черезчуръ живого и измѣнчиваго характера, не подходившаго къ заговорщической работѣ. Но самъ онъ чувствовалъ около себя эту работу, жаждалъ ея и откликался на злобу дня рѣзко и сильно написанными стихами, которыя подхватывались друзьями, переписывались и расходились сначала въ обѣихъ столицахъ, а потомъ по провинціи (Noël, Ода «Вольность», эпиграммы на Аракчеева: «Всей Россіи притѣснитель», «Холопъ вѣнчаннаго солдата»).

Наряду съ этими мелкими вещами, уединяясь и уходя отъ друзей и свѣта, онъ создаетъ чисто художественныя произведенія, не перестаетъ работать надъ «Русланомъ и Людмилой», поэмой, которую онъ началъ еще въ лицеѣ. Жуковскій, Тургеневъ и Вяземскій слѣдятъ за ходомъ работы, освѣдомляютъ о ней другъ-друга и уговариваютъ поэта скорѣе кончать ее, надѣясь, что онъ остепенится, какъ только увидитъ себя среди «печатаемыхъ, и, слѣдовательно, уважаемыхъ авторовъ». 26 марта 1820 г., наконецъ, онъ прочелъ имъ послѣднюю пѣснь. Поэма уже была сдана въ печать, когда надъ поэтомъ разразилась гроза. Ода «Вольность», въ которой говорилось объ убійствѣ Павла I, злыя выходки Пушкина противъ сильныхъ людей, въ связи съ общимъ движеніемъ молодежи, существованіемъ тайныхъ кружковъ и ихъ подготовкой /с. 18/ къ дѣйствіямъ, переполнили терпѣніе правительства, и Александръ I рѣшилъ принять крутыя мѣры противъ поэта, «наводнившаго страну возмутительными стихами». По словамъ современниковъ, у него было только колебаніе въ вопросѣ, назначить ли мѣстомъ заключенія Сибирь или Соловки. Уважаемый царемъ Карамзинъ, Жуковскій и Тургеневъ, при первой вѣсти объ ожидающемъ поэта наказаніи, бросились хлопотать, и въ результатѣ было рѣшено отправить его въ служебную командировку къ намѣстнику бессарабской области, генералу И. Н. Инзову, въ Екатеринославъ.

Пушкинъ пріѣхалъ на югъ мрачнымъ, съ сознаніемъ одиночества и полнаго безсилія. Такое настроеніе еще усилилось во время приступовъ лихорадки, которую онъ схватилъ, купаясь въ Днѣпрѣ. Въ этомъ состояніи его нашелъ знакомый по Царскому Селу лейбъ-гусаръ Н. Н. Раевскій, младшій сынъ знаменитаго генерала Раевскаго, героя Отечественной войны, проѣзжавшій съ отцомъ и сестрами на Кавказскія минеральныя воды. Онъ предложилъ Пушкину присоединиться къ нимъ, и тотъ, съ разрѣшенія Инзова, полу-больной отправился въ новое путешествіе.

Дорога, общество, перспектива побывать на Кавказѣ, еще съ XVIII вѣка привлекавшемъ русскихъ писателей и никѣмъ еще не описанномъ съ натуры — развеселили поэта и заставили на время забыть о перенесенной имъ обидѣ. Онъ вернулся къ обычной своей шаловливости, овладѣвавшей имъ въ кругу людей, къ которымъ онъ чувствовалъ довѣріе и симпатію. За два мѣсяца жизни на водахъ онъ почти ничего не писалъ, отдыхая и копя наблюденія. Обратно Раевскіе поѣхали въ началѣ /с. 19/ августа по правому берегу Кубани, вдоль пограничной линіи, образованной рѣкой между нашими тогдашними владѣніями и землею не-мирныхъ черкесовъ. Ермоловъ распорядился принять всѣ необходимыя мѣры къ охранѣ путешественниковъ, предоставилъ имъ большой конвой, имѣвшій при себѣ, кромѣ обычнаго вооруженія, даже одно артиллерійское орудіе. Пушкину нравилась эта тѣнь опасности. Вѣроятно, здѣсь, въ виду врага, имъ и задуманъ былъ впервые «Кавказскій Плѣнникъ».

Въ серединѣ августа Раевскіе и Пушкинъ переѣхали на кораблѣ въ Крымъ и поселились въ Гурзуфѣ. Три недѣли, проведенныя имъ здѣсь, Пушкинъ считалъ счастливѣйшими въ своей жизни. «Суди, былъ ли я счастливъ (пишетъ онъ брату), свободная, безпечная жизнь въ кругу милаго семейства, жизнь, которую я такъ люблю и которой никогда не наслаждался — счастливое полуденное небо, прелестный край; природа, удовлетворяющая воображеніе; горы, сады, море; другъ мой, любимая моя надежда — увидѣть опять полуденный берегъ и семейство Раевскаго».

Всегда открытый и прямой, Пушкинъ нигдѣ не говоритъ точнѣе о томъ, что именно такъ привязало его къ Раевскимъ; это обстоятельтво, въ связи съ нѣкоторыми намеками въ его письмахъ и лирикѣ, а также указаніями друзей, заставляетъ думать о любви его къ одной изъ дочерей генерала.

Около 6 сентября Пушкинъ вдвоемъ съ генераломъ Раевскимъ выѣхалъ изъ Гурзуфа въ Бахчисарай, оттуда окольнымъ путемъ, мимо Ялты и Алупки, къ Перекопу; тамъ онъ разстался съ гене/с. 20/раломъ и одинъ направился въ Кишиневъ, куда изъ Екатеринослава было переведено управленіе намѣстника бессарабской области.

Кишиневъ въ это время былъ совершенно своеобразнымъ городомъ по пестротѣ населенія и особенностямъ жизни и управленія. Тамъ жили румыны, греки, евреи, болгары, албанцы, турки, французы, нѣмцы, итальянцы, русскихъ было сравнительно мало, ихъ представляли, главнымъ образомъ, чиновники и военные. Бессарабія пользовалась самоуправленіемъ, въ Кишиневѣ засѣдалъ верховный совѣтъ изъ мѣстныхъ бояръ и была выборная администрація, школьнымъ и вообще оффиціальнымъ языкомъ еще оставался румынскій языкъ.

Пушкинъ засталъ живописный старый бытъ съ его яркими цвѣтными костюмами, особыми обычаями, но на его глазахъ все это быстро мѣнялось подъ двойнымъ вліяніемъ — Петербурга и молдавской столицы Яссъ.

Инзовъ встрѣтилъ Пушкина очень хорошо, принялъ въ немъ теплое участіе, поселилъ его въ своемъ домѣ и до самаго конца не измѣнялъ къ нему своего добраго отношенія. Это былъ культурный человѣкъ, старый масонъ, строгій къ себѣ и снисходительный къ другимъ. Пушкинъ понялъ это и полюбилъ старика. Ему казалось, что онъ ненадолго пріѣхалъ въ Кишиневъ, что эта «командировка» скоро кончится, и онъ опять увидитъ петербургскихъ друзей. На самомъ дѣлѣ было иначе, время проходило, его не возвращали на сѣверъ, друзья писали рѣдко, — и Пушкинъ почувствовалъ, что его забыли. Но это было невѣрно: власти попрежнему наблюдали за нимъ. /с. 21/ Когда Пушкину случалось, съ разрѣшенія Инзова, выѣзжать изъ Кишинева (въ имѣніе Раевскихъ — Каменку, Кіевъ и Одессу) и возвращаться съ опозданіемъ, мѣстная полиція начинала бить тревогу, летѣли донесенія въ Петербургъ, а оттуда черезъ нѣсколько времени приходилъ запросъ о поведеніи Пушкина. Добрый Инзовъ неизмѣнно давалъ хорошій отзывъ.

Забытый и оставленный всѣми, какъ ему казалось, Пушкинъ былъ озлобленъ и вошелъ въ кишиневское общество дерзкимъ и задорнымъ забіякой. Онъ не уважалъ этого полу-азіатскаго общества, мало стѣснялся съ его представителями и быстро пріобрѣлъ репутацію безпокойнаго и опаснаго человѣка. Какъ въ первые годы послѣ выхода изъ лицея, онъ отдался здѣсь всѣмъ видамъ разсѣянія, чтобы заглушить тоску; ухаживалъ, завязывалъ короткія связи, ссорился и неоднократно самъ вызывалъ и былъ вызываемъ на дуэль. Столкновенія происходили, какъ это часто тогда бывало, по самымъ пустымъ поводамъ и главнымъ образомъ съ военными. Такъ однажды, проигрывая подрядъ одну ставку въ банкъ за другой, Пушкинъ замѣтилъ, что «не слѣдовало бы платить за подобнаго рода проигрыши». Банкометъ, офицеръ генеральнаго штаба Зубовъ, обидѣлся и вызвалъ его на дуэль. Встрѣча противниковъ произошла за городомъ. Первымъ стрѣлялъ обиженный, а Пушкинъ, ожидая его выстрѣла и своей очереди, спокойно ѣлъ черешни и сплевывалъ косточки. Отъ своего выстрѣла онъ отказался. Другой разъ причина была еще пустяшнѣе. Пушкинъ на балу въ кишиневскомъ казино велѣлъ музыкантамъ играть мазурку, а какой-то офицеръ — вальсъ. Оркестръ послу/с. 22/шался Пушкина. Полковой командиръ рѣшилъ заступиться за своего офицера и вызвалъ Пушкина. Дѣло было зимой. Дуэлянты сошлись въ морозъ и вьюгу и изъ-за метели не могли даже разглядѣть другъ-друга. Все кончилось любезностями съ обѣихъ сторонъ, и петербургскіе друзья, узнавъ объ этомъ случаѣ съ большимъ запозданіемъ, сообщали другъ-другу весной, что Пушкинъ «велъ себя хорошо» и что все обошлось «безъ кровопролитія».

Были столкновенія комическія, были и такія, гдѣ Пушкинъ былъ совершенно неправъ, какъ столкновеніе съ членомъ Верховнаго Совѣта старикомъ Балшемъ, жена котораго уколола самолюбиваго поэта обиднымъ замѣчаніемъ. Балшъ пріѣхалъ извиняться, а Пушкинъ, вмѣсто обычной въ такихъ случаяхъ формулы примиренія, далъ ему пощечину. Инзовъ былъ вынужденъ посадить поэта подъ домашній арестъ. Но Пушкинъ не унимался. Онъ пробовалъ отъ скуки изводить и самого Инзова. Стоя сзади него въ церкви, смѣшилъ гримасами знакомыхъ дамъ, выучилъ его попугая сквернымъ румынскимъ словамъ, которыми тотъ встрѣтилъ пріѣхавшаго къ намѣстнику архіерея, переодѣвался въ фантастическіе костюмы и гулялъ въ такомъ видѣ по городу, смущалъ румынскую аристократію тѣмъ, что присоединялся къ уличнымъ хороводамъ или деревенскимъ пляскамъ.

Самъ аскетъ, Владимиръ Соловьевъ хорошо сказалъ о геніи (имѣя въ виду Пушкина): «высокая степень духовнаго творчества предполагаетъ сильное развитіе чувственныхъ страстей. Высшее проявленіе генія требуетъ не всегдашняго безстрастія, а окончательнаго преодолѣнія могучей страст/с. 23/ности, торжества надъ нею въ рѣшительные моменты». Такъ и бывало съ Пушкинымъ. «Бѣсъ арабскій», какъ его звали друзья, вдругъ, послѣ шумныхъ столкновеній и любовныхъ интригъ, уединялся въ двухъ комнатахъ дома Инзова, никуда не выходилъ, читалъ и писалъ.

Среди военныхъ и чиновниковъ были у него и друзья (Липранди, Алексѣевъ, В. Раевскій); у нѣкоторыхъ изъ нихъ, какъ впрочемъ и у Инзова, были хорошія для провинціи библіотеки. Пушкинъ бралъ книги по общей исторіи и географіи, исторіи и географіи Турціи, славянскихъ земель и Румыніи, богословію и мистикѣ, самъ выписывалъ на послѣднія деньги книги и журналы и забывался въ этомъ чтеніи. Онъ чувствовалъ недостаточность своего образованія и много работалъ надъ собой, «чтобъ въ просвѣщеніи стать съ вѣкомъ наравнѣ».

«Жажда размышленій» и одинокій трудъ очищали его, и онъ переходилъ тогда къ творчеству. Въ Кишиневѣ и въ имѣніи Раевскихъ, Каменкѣ, онъ заканчиваетъ «Кавказскаго Плѣнника», создаетъ «Пѣснь о вѣщемъ Олегѣ», «Наполеона» и рядъ другихъ стихотвореній, начинаетъ «Бахчисарайскій фонтанъ», «Братьевъ разбойниковъ» и «Евгенія Онѣгина». Наконецъ, его заинтересовалъ и самый край, куда его забросила судьба, его этнографическія и историческія особенности. Онъ на ходу учился румынскому языку, записывалъ старинныя молдавскія преданія, разсказы о мѣстныхъ разбойникахъ (Урсулѣ и Кирджали), собиралъ отдѣльныя слова и выраженія, составилъ даже (недошедшій до насъ) русско-румынскій словарь.

«Черная шаль» и пѣсня Земфиры въ «Цыга/с. 24/нахъ» являются переработкой сдѣланныхъ имъ въ Кишиневѣ записей.

Онъ увлекается мрачной поэзіей Байрона. Ему кажется, что его собственная судьба — отверженнаго и гонимаго поэта можетъ и должна найти выраженіе въ поэзіи. Потому любимой темой его становятся вопросы объ отношеніи личности и общества.

Князь Вяземскій и А. И. Тургеневъ, издали слѣдившіе за неугомоннымъ Сверчкомъ, отмѣчаютъ, что онъ «непремѣнно хочетъ имѣть не одинъ талантъ Байрона, но и дурныя качества его», что «денегъ у него ни гроша», что онъ «пропадаетъ отъ тоски, скуки и нищеты». Къ веснѣ 1823 года у нихъ созрѣваетъ планъ перевести его въ Одессу къ вновь назначенному новороссійскимъ генералъ-губернаторомъ и полномочнымъ намѣстникомъ бессарабской области графу М. С. Воронцову. Хлопоты окончились успѣхомъ, Тургеневъ лично говорилъ съ Воронцовымъ передъ его отъѣздомъ изъ Петербурга о Пушкинѣ, «истолковалъ» ему поэта и сказалъ, «что нужно для его спасенія». «Меценатъ, климатъ, море, историческія воспоминанія — все есть; за талантомъ дѣло не станетъ, лишь бы не захлебнулся», пишетъ онъ князю Вяземскому.

Въ Одессу Пушкинъ пріѣхалъ лѣтомъ 1823 года.

Послѣ «проклятаго Кишинева» шумный и оживленный, почти европейскій городъ, съ блестящимъ обществомъ, раздѣлявшимся на кружки — старой русской и польской аристократіи, чиновной знати и разноплеменныхъ негоціантовъ, голубое море и театръ — все это разомъ плѣнило его, напом/с. 25/нивъ о Петербургѣ, тѣмъ болѣе, что здѣсь онъ встрѣтилъ своихъ друзей (Раевскихъ) и людей, близкихъ Жуковскому и Вяземскому. Денегъ у него не было, какъ и въ Кишиневѣ, но жилось весело. Молодежи имя Пушкина было хорошо извѣстно, для нея онъ былъ въ одно и тоже время и поэтомъ, и политическимъ изгнанникомъ. Эта популярность льстила ему, но вмѣстѣ съ тѣмъ она же должна была навлечь на него непріятности. Ближайшими знакомыми Пушкина за годъ жизни въ Одессѣ были люди самыхъ различныхъ круговъ: поэтъ Туманскій, негоціанты Сикаръ и Ризничъ, англичанинъ Гунчисонъ, чиновники Вигель (оставившій интересныя воспоминанія), Казначеевъ, Лексъ и человѣкъ съ полу-легендарнымъ прошлымъ, «корсаръ въ отставкѣ Морали» (Maure Ali). Но въ двухъ салонахъ Пушкинъ бывалъ чаще всего: въ кружкѣ графини Воронцовой и у Ризничъ. Мы не знаемъ, какъ это случилось, не знаемъ подробностей, но несомнѣнно, что онъ почти одновременно увлекся графиней и Амаліей Ризничъ. Двойная любовь, съ ревностью къ соперникамъ, интригами, сложными отношеніями, толки друзей и враговъ, безденежье — все это мучило и бѣсило Пушкина.

Въ такомъ состояніи, откликаясь на сплетни и нападая самъ, онъ создалъ себѣ много враговъ, и въ числѣ ихъ — самого Воронцова. Генералъ-губернаторъ съ самаго начала отнесся къ Пушкину не такъ, какъ этого хотѣли друзья поэта. Для него Пушкинъ былъ лишь чиновникомъ безъ видовъ на карьеру, вдобавокъ навлекшимъ на себя гнѣвъ и преслѣдованіе правительства. Пушкинъ былъ оскорбленъ и какъ поэтъ, и какъ представитель /с. 26/ «шестисотлѣтняго» рода. Очень рѣзкая эпиграмма («Полу-герой, полу-невѣжда») была отвѣтомъ на такое отношеніе къ нему Воронцова. Какую-то роль во всемъ этомъ сыгралъ А. Н. Раевскій, старшій сынъ генерала Раевскаго, самъ влюбленный въ графиню Воронцову. (У Пушкина есть стихотвореніе «Коварность», которое говоритъ о предательствѣ друга и, повидимому, можетъ быть примѣнено къ нему). Какъ бы то ни было, уже съ начала 1824 года въ Петербургѣ становится извѣстно, что Пушкинъ, несмотря на всѣ предупрежденія, не исправился. Въ мартѣ этого года Воронцовъ отправилъ донесеніе, въ которомъ просилъ убрать его изъ Одессы.

Пушкинъ самъ почувствовалъ, что собираются тучи. Онъ дважды просится въ отпускъ и дважды получаетъ отказъ. Ему приходитъ на мысль совсѣмъ оставить Россію, («взять тихонько трость и шляпу и поѣхать посмотрѣть на Константинополь»). Но онъ скоро убѣждается, что побѣгъ — затѣя почти неосуществимая для него. Вмѣстѣ съ тѣмъ забезпокоились и друзья. Князь Вяземскій пишетъ ему: «Сдѣлай милость, будь остороженъ на языкъ и перо. Не играй своимъ будущимъ. Въ случаѣ какой-нибудь непогоды Воронцовъ не отстоитъ тебя... Да къ тому же признаюсь откровенно: я не твердо уповаю на рыцарство Воронцова... Ты довольно сыгралъ пажескихъ шутокъ съ правительствомъ, довольно подразнилъ его, и полно!» Одно время Вяземскій и Тургеневъ были даже напуганы слухами о самоубійствѣ Пушкина. Весною, въ серединѣ марта 1824 года, Пушкинъ написалъ одному изъ друзей: «Ты хочешь знать, что я дѣлаю: /с. 27/ пишу пестрыя строфы романтической поэмы и беру уроки чистаго аѳеизма. Здѣсь англичанинъ глухой-философъ, единственный умный аѳей, котораго я еще встрѣтилъ. Онъ написалъ листовъ 1000, что бы доказать, qu'il ne peut exister d'être intelligent Createur et régulateur, — мимоходомъ уничтожая слабыя доказательства безсмертія луши. Система не столь утѣшительная, какъ обыкновенно думаютъ, но, къ несчастію, болѣе всего правдоподобная».

Это письмо, какъ, въ разное время и другія пушкинскія письма, сдѣлалось извѣстно полиціи, черезъ нее дошло до высшей власти, снова настроило ее противъ поэта и, когда Пушкинъ лѣтомъ этого же года окончательно поссорился съ Воронцовымъ, рѣшило его судьбу.

Губернаторъ въ маѣ мѣсяцѣ 1824 года приказалъ Пушкину вмѣстѣ съ самыми низшими чиновниками своей канцеляріи отправиться въ степи для истребленія саранчи. Воспоминанія современниковъ, сослуживцевъ поэта, говорятъ объ этомъ распоряженіи, какъ умышленномъ оскорбленіи Воронцова въ отместку за злыя выходки Пушкина. Пушкинъ сначала запротестовалъ, просилъ объ отставкѣ, но потомъ почему-то (говорятъ, по совѣту А. Раевскаго) рѣшилъ покориться, отправился въ унизительную командировку и по возвращеніи изъ нея, по преданію, написалъ Воронцову рѣзкое письмо, въ которомъ еще разъ требовалъ отставки. Воронцовъ отвѣтилъ, что это зависитъ отъ министра, а тѣмъ временемъ отправилъ послѣднему подробный докладъ о поведеніи Пушкина, представляя его въ самомъ неблагопріятномъ свѣтѣ.

Александръ I распорядился исключить поэта «за /с. 28/ дурное поведеніе» изъ службы и немедленно выслать его на сѣверъ, въ псковскую усадьбу отца.

Когда Пушкинъ 9 августа 1824 года пріѣхалъ въ Михайловское, онъ нашелъ въ сборѣ всю семью, съ которой не видался больше четырехъ лѣтъ. Отецъ былъ напуганъ отношеніемъ правительства къ поэту, и опасался, повидимому, дурного вліянія старшаго сына на дочь и младшаго сына, хотя встрѣтилъ его хорошо. Но Сергѣй Львовичъ имѣлъ неосторожность согласиться на предложеніе властей наблюдать за поведеніемъ сына и даже слѣдить за его перепиской, («короче — быть моимъ шпіономъ», говоритъ самъ Пушкинъ).

Такое положеніе тянулось почти три мѣсяца. Пушкинъ молчалъ, зная вспыльчивость Сергѣя Львовича, хотя послѣдній неоднократно давалъ поводъ къ столкновеніямъ. Наконецъ, однажды, не выдержавъ и желая привести все въ ясность, Пушкинъ «попросилъ позволенія объясниться откровенно». Отецъ сталъ кричать, Пушкинъ «поклонился, сѣлъ верхомъ и уѣхалъ». Сергѣй Львовичъ призвалъ младшаго сына и запретилъ ему «знаться съ этимъ чудовищемъ». Произошло новое столкновеніе, послѣ котораго отецъ объявилъ всему дому, что сынъ хотѣлъ его ударить.

Сгоряча Пушкинъ набросалъ прошеніе псковскому губернатору съ ходатайствомъ «для спокойствія отца и своего собственнаго» о переводѣ его въ одну изъ крѣпостей. Жуковскому пришлось вмѣшаться, употребить свое вліяніе на Сергѣя Львовича и добиться, чтобы все кончилось уступками. Сергѣй Львовичъ со всѣмъ семействомъ въ ноябрѣ уѣхалъ изъ Михайловскаго, а потомъ вскорѣ отказался и отъ обязанности слѣдить за сыномъ. /с. 29/ Пушкину предстояло остаться наединѣ съ самимъ собой на цѣлыхъ два года. Вначалѣ такъ казалось и ему самому. Но одиночество вскорѣ было нарушено близкимъ сосѣдствомъ: въ трехъ верстахъ отъ Михайловскаго находилось имѣніе П. А. Осиповой — Тригорское; здѣсь жила многочисленная семья, состоявшая, главнымъ образомъ, изъ молодыхъ дѣвушекъ. Сюда же часто пріѣзжали другія родственницы, между прочимъ А. П. Кернъ, съ которой Пушкинъ познакомился еще въ 1819 году на вечерѣ у Олениныхъ.

Послѣ Одессы тригорскія сосѣдки сначала показались ему «несносными дурами». Потомъ, правда, онъ перемѣнилъ о нихъ мнѣніе, сталъ часто бывать у нихъ, влюблялся, ссорился съ ними и мирился, писалъ имъ стихи въ альбомъ.

Но юга онъ все не можетъ забыть. Всякое напоминаніе о немъ причиняетъ ему боль.

«Думаю», пишетъ онъ въ одномъ черновомъ письмѣ: «что ясное небо заставило бы меня плакать отъ бѣшенства, но слава Богу: небо у насъ сивое, а луна точная рѣпа». Въ другомъ черновомъ письмѣ (Жуковскому) Пушкинъ говоритъ, что не имѣетъ духа исполнить разнесшуюся о немъ «пророческую» вѣсть (о самоубійствѣ).

Близость Петербурга дразнила своей недоступностью; хотѣлось видѣть друзей, но съ ними можно было только переписываться. «Скучно» — постоянный припѣвъ его писемъ. Тѣмъ неожиданнѣе и радостнѣе было свиданіе съ «первымъ другомъ» И. И. Пущинымъ. Рано утромъ 11 января 1825 г. тройка съ разбѣга влетѣла на занесенный снѣгомъ дворъ Пушкинской усадьбы. Заслышавъ колокольчикъ, Пушкинъ, какъ былъ /с. 30/ изъ постели, въ рубахѣ, несмотря на лютый моровъ выскочилъ на крыльцо и сжалъ въ объятіяхъ заиндевѣвшаго и покрытаго снѣгомъ пріятеля. Они провели вмѣстѣ только одинъ день, не могли наговориться, и даже незваному гостю въ лицѣ архимандрита Святогорскаго монастыря, принявшаго на себя надзоръ за опальнымъ поэтомъ и явившагося при первой вѣсти о пріѣзжемъ «провѣдать» Пушкина, не удалось омрачить этой радости. Пущинъ привезъ рукописный экземпляръ «Горя отъ ума», Пушкинъ читалъ комедію вслухъ. До глубокой ночи говорили о литературѣ и политикѣ. Но Пущину нужно было уѣзжать. Друзьямъ пришлось проститься — на этотъ разъ навѣки: послѣ 14 декабря Пущинъ былъ арестованъ, судимъ и отправленъ въ каторгу, откуда вернулся лишь въ 1856 г.

Весной 1825 г. Пушкина посѣтилъ бар. А. А. Дельвигъ и пробылъ въ Михайловскомъ нѣсколько дней. Наконецъ, осенью этого же года заѣхалъ къ нему лицейскій товарищъ кн. А. М. Горчаковъ, съ которымъ поэтъ никогда не былъ особенно близокъ.

Объ этихъ трехъ посѣщеніяхъ Пушкинъ вспоминаетъ въ одномъ изъ стихотвореніей, посвященныхъ лицейской годовщинѣ («19 октября 1825 года»).

Тѣмъ тяжелѣе становилось послѣ такихъ дней. Оставалось либо работать, либо когда работа подвигалось плохо, навѣщать Тригорское.

Онъ такъ и дѣлаетъ. Осенью онъ много пишетъ. Это любимая его пора. Много читаетъ: Шекспира, Вальтеръ-Скотта, Библію, Коранъ и все время проситъ брата присылать ему еще и еще книгъ, /с. 31/ слушаетъ пѣсни и сказки отъ няни Арины Родіоновны, увлекается исторіей. «Борисъ Годуновъ», четыре главы «Евгенія Онѣгина» (III, IV, V и VI), «Графъ Нулинъ», «Подражанія Корану», — главныя произведенія Михайловской поры. Здѣсь же онъ заканчиваетъ «Цыганъ».

Событія 14 декабря заставляютъ его сжечь свои записки и выжидать. Онъ пробуетъ почву, спрашиваетъ друзей, не вернетъ ли его изъ ссылки новый царь и, наконецъ, подаетъ Николаю I прошеніе объ этомъ.

5 сентября 1826 г. въ Михайловскомъ неожиданно появилась фельдъегерская телѣжка, напугавъ няню и тригорскихъ друзей поэта. Пушкину было велѣно немедленно ѣхатъ съ фельдъегеремъ въ Москву, гдѣ въ то время должны были начаться коронаціонныя торжества. Ничего еще не понимая, онъ подчинился.

Трое сутокъ мчался Пушкинъ съ фельдъегеремъ и уже утромъ 8 сентября былъ въ Москвѣ. Усталый и запыленный, какъ былъ въ дорожной одеждѣ, онъ былъ доставленъ въ Чудовъ дворецъ и принятъ Николаемъ I. Бесѣда произошла безъ свидѣтелей, и потому содержаніе ея точно неизвѣстно.

Какъ разсказываютъ, царь спросилъ Пушкина, что онъ дѣлалъ бы, еслибы 14 декабря оказался въ Петербургѣ. Пушкинъ отвѣтилъ: «былъ бы въ рядахъ мятежниковъ». На вопросъ же Николая, «перемѣнился ли его образъ мыслей и даетъ ли онъ слово думать и дѣйствовать иначе», Пушкинъ долго ничего не отвѣчалъ, а потомъ протянулъ государю руку и обѣщалъ сдѣлаться другимъ (такъ со словъ Николая I передаетъ баронъ Корфъ).

/с. 32/ Царь сказалъ, что позволяеть Пушкину свободно избрать мѣсто жительства, писать, представляя все ему, какъ единственному цензору, черезъ шефа жандармовъ, генерала Бенкендорфа на просмотръ.

Николай правильно расчиталъ дѣйствіе придуманнаго имъ пріема: поэтъ, самъ рыцарски прямой и смѣлый человѣкъ, вышелъ изъ дворца очарованнымъ и прирученнымъ.

Повидимому, и онъ на царя произвелъ благопріятное впечатлѣніе. По крайней мѣрѣ, вечеромъ того же дня, на балу Николай сказалъ одному изъ приближенныхъ: «знаешь ли, что я нынче долго говорилъ съ умнѣйшимъ человѣкомъ въ Россіи?»

Въ отвѣтъ на недоумѣваюшій вопросъ царь назвалъ Пушкина. Съ бала эти слова были разнесены молвой по всей Москвѣ, а послѣ коронаціи развезены и по Россіи. Современники говорятъ, что пріѣздъ Пушкина произвелъ даже въ дни торжествъ, на которыя собралось много лицъ, интересныхъ для празднаго любопытсва, необычайное волненіе. Его всюду встрѣчали оваціями, носили на рукахъ и нарасхватъ приглашали въ дома.

Онъ знакомится съ цѣлымъ рядомъ кружковъ и лицъ (кружкомъ Веневитинова, княгини Волконской, гдѣ встрѣчался съ Мицкевичемъ, и др.).

Обрадованный свободой, польщенный пріемомъ во дворцѣ, Пушкинъ искренно думалъ, что для него настала настоящая жизнь. Но дѣйствительность должна была скоро разочаровать его.

/с. 33/ Онъ прочелъ у знакомыхъ «Бориса Годунова», повторилъ чтеніе въ разныхъ домахъ и неожиданно для себя получилъ письмо отъ Бенкендорфа, въ которомъ тотъ вѣжливо, но рѣшительно далъ понять поэту, что онъ совершилъ ошибку. Шефу жандармовъ, оказалось, стало извѣстно не только о состоявшихся чтеніяхъ, но и о содержаніи нѣкоторыхъ разговоровъ Пушкина.

Поэтъ почувствовалъ, что надзоръ не снятъ и что цензорство царя безпокойнѣе обыкновенной цензуры.

Кромѣ того, полиціи попалось стихотвореніе Пушкина «Андрей Шенье», на нѣкоторыхъ рукописныхъ экземплярахъ котораго, ходившихъ въ публикѣ, кто-то поставилъ подзаголовокъ: на 14 декабря.

Напуганные власти нашли, что это дѣло необходимо разслѣдовать. Было схвачено нѣсколько лицъ, пришлось давать отвѣтъ и поэту.

Онъ показалъ, что стихотвореніе не связано съ возстаніемъ декабристовъ, но это не остановило начавшейся судебной волокиты.

Состояніе духа Пушкина выразилосъ въ постоянныхъ переѣздахъ изъ Москвы въ Петербургъ, оттуда въ тверскую губ., опять въ Москву и т. д. и въ той тревогѣ, которая долгое время владѣла имъ и поддерживалась двумя судебными процессами (второй процессъ возникъ изъ-за «Гавриліады»). Весной 1828 г., когда началась война съ Турціей, онъ подалъ просьбу о зачисленіи его въ дѣйствующую армію, но получилъ отказъ. Такъ же было встрѣчено его ходатайство о заграничномъ отпускѣ.

/с. 34/ Отсутствіе цѣли, «праздный умъ», «пустое сердце», тоска — вотъ ощущенія его въ эту пору.

Въ серединѣ лѣта судебныя дѣла завершились, наконецъ, приговоромъ, по которому поэту запрещалось выдавать что-либо въ публику безъ разрѣшенія цензуры и былъ учрежденъ негласный полицейскій надзоръ за нимъ.

Пушкинъ ничего не дѣлаетъ, играетъ въ карты, выслушивая за это упреки отъ кн. Вяземскаго, и только осенью бросается къ труду. Имъ овладѣваетъ осенній «бѣсъ стихотворства». Въ петербургской гостинницѣ Демута, забывая о ѣдѣ, не отрываясь, онъ лихорадочно работаетъ. Такъ въ какихъ нибудь двѣ недѣли у него сложилась «Полтава».

Къ зимѣ Пушкинъ опять пріѣхалъ въ Москву, гдѣ на одномъ изъ сезонныхъ баловъ впервые встрѣтилъ 16-лѣтнюю Наталію Николаевну Гончарову, только что вывезенную матерью въ свѣтъ. Ее сразу всѣ замѣтили, заговорили о ея красотѣ, блестящая молодежь окружила ее, Пушкинъ былъ очарованъ и разомъ полюбилъ ее («голова у меня закружилась», признается онъ самъ). Онъ познакомился съ семьей ея и сталъ бывать у Гончаровыхъ.

Они были когда то богаты, но къ описываемому времени разорились и переживали тяжелое положеніе. Глава семьи былъ боленъ неизлѣчимой душевной болѣзнью. Домъ и хозяйство вела мать, бывшая по своему характеру деспотомъ и грозой дѣтей и прислуги. Сурово религіозная, окруженная монахинями и странницами, она воспитывала своихъ трехъ дочерей въ особенно строгихъ правилахъ. Постоянное сожительство съ сумасшедшимъ, кото/с. 35/раго не брали спеціальныя учрежденія, придирчивость матери, необходимость кривить душою и о многомъ умалчивать, чтобы не разсердить ее, матеріальныя лишенія, необходимость скрывать ихъ отъ общества и мысль о замужествѣ, какъ избавленіи отъ окружающей обстановки — такова была жизнь сестеръ Гончаровыхъ.

Пушкинъ естественно не могъ казаться выгодной партіей. Съ матерью Наталіи Николаевны онъ съ перваго знакомства не поладилъ, потому что не хотѣлъ и не умѣлъ скрывать своихъ мыслей, казавшихся ей черезчуръ вольными.

Въ концѣ апрѣля 1829 г. онъ все-таки сдѣлалъ предложеніе. Ему отвѣтили, что Наташа молода, что надо подождать. Пушкинъ, поблагодаривъ письмомъ за то, что его не лишаютъ надежды, въ ту же ночь выѣхалъ изъ Москвы на Кавказъ. Онъ еще самъ не зналъ, что онъ тамъ будетъ дѣлать, чувствовалъ только боль и хотѣлъ ее чѣмъ-нибудь заглушить.

Командовавшій кавказской арміей Паскевичъ встрѣтилъ его хорошо, среди офицеровъ нашлось много знакомыхъ (Н. Н. Раевскій, М. И. Пущинъ, братъ И. И. Пущина и др.). Воскресли воспоминанія о первомъ посѣщеніи Кавказа, наконецъ, захватила подлинная война. Единственный штатскій среди воениыхъ, въ своемъ сюртукѣ и высокой шляпѣ, (солдаты называли его «драгунскимъ батюшкою») Пушкинъ участвовалъ въ нѣсколькихъ стычкахъ и перестрѣлкахъ и дошелъ съ войсками до Эрзерума. Здѣсь его испугало появленіе чумы, и онъ рѣшилъ уѣхать изъ арміи. На обратномъ пути онъ задержался на Мине/с. 36/ральныхъ Водахъ, много и неудачно игралъ въ карты и въ Москву вернулся въ концѣ сентября.

У Гончаровыхъ онъ нашелъ холодный пріемъ. «Со смертью въ душѣ» онъ оставилъ Москву, побывалъ въ тверской губ., Михайловскомъ и въ ноябрѣ вернулся въ Петербургъ, гдѣ его ожидали непріятности за самовольную отлучку на Кавказъ. Онъ опять сталъ проситься за границу (хотя бы даже сопровождать наше посольство въ Китай) и вновь получилъ отказъ. Его тянетъ въ Москву, и тревожатъ слухи о выходѣ Гончаровой замужъ. Онъ пробуетъ работать, дѣятельно помогаетъ Дельвигу въ изданіи «Литературной Газеты», но въ мартѣ 1830 г. онъ снова въ Москвѣ и — у Гончаровыхъ. Въ первый день Пасхи онъ рѣшился сдѣлать предложеніе. На этотъ разъ оно было принято, хотя родныхъ невѣсты смущало положеніе жениха, находившагося подъ царской опалой.

Пушкинъ написалъ черезъ Бенкендорфа царю обо всемъ откровенно, просилъ разрѣшенія вступить въ бракъ и присоединилъ просьбу напечатать «Бориса Годунова» безъ всякихъ измѣненій въ текстѣ (въ чемъ осенью 1829 г. ему было отказано).

Бенкендорфъ отвѣтилъ, что ему позволено жениться, что онъ находится «не подъ гнѣвомъ, но подъ отеческимъ попеченіемъ его величества», что секретнаго надзора надъ нимъ не учреждалось, и что государь разрѣшаетъ напечатать «Бориса Годунова» подъ личной отвѣтственностью поэта. Сергѣй Львовичъ выдѣлилъ сыну 200 нижегородскихъ душъ, доставшихся ему отъ брата Василія. Пушкину надо было устраиваться, онъ рѣшилъ заложить полученныя души, и въ августѣ 1830 г. /с. 37/ выѣхалъ въ свое нижегородское имѣніе Болдино. Здѣсь, задержанный холерными карантинами, получая письма отъ невѣсты съ большимъ опозданіемъ, безпокоясь за нее, онъ все-таки нашелъ въ себѣ достаточно бодрости для творчества, и эта осень оказалась для него исключительно плодотворною. «Что за прелесть здѣшняя деревня!» пишетъ онъ Плетневу. «Вообрази: степь да степь, сосѣдей ни души, ѣзди верхомъ, сколько душѣ угодно, пиши дома, сколько вздумается — никто не помѣшаетъ. Ужъ я тебѣ приготовлю всячины, и прозы, и стиховъ».

Дѣйствительно никогда прежде и никогда послѣ онъ не успѣвалъ сдѣлать такъ много. Передъ новой жизнью онъ какъ бы подводитъ итоги прежнему, останавливается на самыхъ важныхъ проблемахъ, надъ которыми его мысль работала съ самаго своего пробужденія: проблемахъ о смыслѣ и цѣнности человѣческой жизни. Въ какихъ-нибудь три мѣсяца имъ были написаны: «Скупой Рыцарь», «Моцартъ и Сальери», «Каменный Гость», «Пиръ во время чумы», «Повѣсти Бѣлкина», «Домикъ въ Коломнѣ», «Исторія села Горюхина», VIII и IX главы «Евгенія Онѣгина» и, кромѣ того, около тридцати лирическихъ стихотвореній («Безумныхъ лѣтъ угасшее веселье», «Бѣсы», «Октябрь ужъ наступилъ», «Моя родословная» и др.).

Думая въ одиночествѣ о предстоящей женитьбѣ, Пушкинъ набросалъ замѣтки о родословной Пушкиныхъ и Ганибаловъ. Повидимому, его тревожила особенность этихъ обѣихъ линій (со стороны отца и со стороны матери): рѣзкая ненормальность въ привязанностяхъ и брачныхъ отношеніяхъ. Онъ зналъ хорошо эту черту и, видимо, боялся за /с. 38/ себя. Но шагъ былъ сдѣланъ, и Пушкинъ не хотѣлъ отступать отъ принятаго рѣшенія. Онъ какъ бы покорялся судьбѣ и лишь хотѣлъ быть какъ всѣ. «Въ тридцать лѣтъ люди обыкновенно женятся» писалъ онъ позднѣе одному пріятелю, выражая тогдашнія свои мысли. «Я поступаю, какъ люди и, вѣроятно, не буду въ томъ раскаиваться. Къ тому же я женюсь безъ упоенія, безъ ребяческаго очарованія. Будeщность является мнѣ не въ розахъ, но въ строгой наготѣ своей. Горести не удивятъ меня: онѣ входятъ въ мои домашніе расчеты. Всякая радость будетъ мнѣ неожиданной». Недаромъ наблюдавiимъ со стороны казалось, что «онъ бы съ удовольствіемъ заключилъ отступной трактатъ».

18 февраля 1831 г. въ церкви стараго Вознесенія въ Москвѣ произошла свадьба. Приданаго молодые не получили, но чтобы и тутъ было, какъ у всѣхъ, Пушкину пришлось дать въ долгъ тещѣ 11.000 руб. Онъ рвался отъ новой родни въ Петербургъ, но удалось уѣхать только въ маѣ. Пушкины поселились въ Царскомъ Селѣ, такъ какъ въ Петербургѣ въ ту пору свирѣпствовала холера. Здѣсь у нихъ бывали Жуковскій и Гоголь. Жилось тихо и весело, «какъ будто въ глуши деревенской», и Пушкину казалось, что онъ переродился.

Но скоро дала себя знать «нагота жизни». Денегъ не хватало, надо было дѣлать долги для предстоящей зимы въ Петербургѣ. Пушкинъ надѣется получить большой гонораръ за «Повѣсти Бѣлкина», въ минуту отчаянія проситъ у царя мѣста редактора правительственнаго журнала или газеты, или же разрѣшенія заняться давно задуманной исторической работой о Петрѣ и его пре/с. 39/емникахъ. Николай Павловичъ выбралъ послѣднее: ведѣлъ зачислитъ поэта въ Иностранную Коллегію и позволилъ ему «рыться въ архивахъ».

Поэту было назначено жалованье, но пока дѣло съ опредѣленіемъ на службу тянулось, деньги изсякали, кредиторы напоминали о долгахъ, сдѣланныхъ передъ свадьбою. «Мнѣ совѣстно быть неаккуратнымъ», пишетъ онъ своему московскому другу П. В. Нащокину: «но я совершенно разстроился: женясь я думалъ издерживать втрое противъ прежняго — вышло вдесятеро». Въ его перепискѣ этого времени такъ и мелькаютъ упоминанія о векселяхъ, срокахъ, ломбардѣ, закладахъ и выкупахъ.

Позднею осенью Пушкинъ переѣхалъ въ городъ. Эпидемія кончилась, открылся сезонъ баловъ, на которыхъ появилась и Наталія Николаевна. Пушкину льстили ея успѣхи, хотя вмѣстѣ съ тѣмъ онъ видѣлъ, какъ тяжело отзывалась такая свѣтская жизнь на его средствахъ. Ему безпрестанно приходится думать о деньгахъ и искать ихъ, ѣздить для этого въ Москву къ Нащокину, проситъ взаймы и т. д. Въ февралѣ 1833 года Гоголь пишетъ своему школьному товарищу Данилевскому: «Пушкина нигдѣ не встрѣтишь, какъ только на балахъ; такъ онъ протранжиритъ всю жизнь свою, если только какой-нибудь случай, а болѣе необходимость, не затащутъ его въ деревню». «Этотъ лощеный Петербургъ его губитъ», говоритъ про Пушкина пріятель его, знаменитый партизанъ 1812 г. и поэтъ Денисъ Давыдовъ.

Пушкинъ самъ сознавалъ, что у него нѣтъ досуга, необходимаго писателю, что онъ «кружится въ свѣтѣ». «Деньги достаются черезъ труды, а труды /с. 40/ требуютъ уединенія» — пишетъ онъ въ одномъ письмѣ. Ему хотѣлось уѣхать въ деревню, онъ уже подыскивалъ при помощи своей сосѣдки по имѣнію П. А. Осиповой землю около Михайловскаго, но вмѣстѣ съ тѣмъ зналъ, что этимъ мечтамъ не осуществиться. Спасаясь отъ свѣтской сутолоки, онъ предпринимаетъ въ концѣ лѣта 1833 года, съ разрѣшенія Николая Павловича, поѣздку въ Нижній-Новгородъ, Казань, Симбирскъ, Оренбургъ и Уральскъ, чтобы на мѣстѣ собрать нѣкоторые матеріалы для исторіи Пугачевскаго бунта въ дополненіе къ уже собраннымъ архивнымъ даннымъ.

Въ этомъ путешествіи, продолжавшемся три мѣсяца, онъ освѣжился и еще разъ пережилъ радость осенняго творчества, остановившись на обратномъ пути въ Болдинѣ, гдѣ написалъ (кромѣ лирическихъ стихотвореній) «Мѣднаго Всадника», «Анджело», «Сказку о рыбакѣ и рыбкѣ», «Сказку о мертвой царевнѣ и о семи богатыряхъ» и перевелъ изъ Мицкевича «Воеводу» и «Будрыса».

1 Января 1834 года Пушкинъ записалъ въ своемъ дневникѣ: «Третьяго дня я пожалованъ въ камеръ-юнкеры (что довольно неприлично моимъ лѣтамъ). Но двору хотѣлось, чтобы Наталья Николаевна танцовала въ Аничковѣ», и дальше: «по мнѣ бы хоть въ камеръ-пажи, только бъ не заставили учиться французскимъ вокабуламъ и ариѳметикѣ». На самомъ дѣлѣ онъ отнесся къ этому не такъ благодушно. Онъ «крѣпко боялся дурныхъ шутокъ надъ своимъ неожиданнымъ камеръ-юнкерствомъ». Мы знаемъ, что онъ съ дѣтства остро чувствовалъ насмѣшку, любилъ быть, какъ всѣ, и зналъ за собой эту слабость. Сплетенъ нельзя /с. 41/ было избѣжать, онѣ поползли изъ салона въ салонъ, объявляя, что Пушкинъ мѣняетъ свои убѣжденія изъ-за выгодъ, намекая, что Наталья Николавена нравится Николаю Павловичу. Извѣстный писатель графъ Соллогубъ въ своихъ воспоминаніяхъ о Пушкинѣ, Гоголѣ и Лермонтовѣ такъ выразилъ это общее мнѣніе: «Пѣвецъ свободы, наряженный въ придворный мундиръ для сопутствованія жены-красавицы, игралъ роль жалкую, едва ли не смѣшную. Пушкинъ былъ не Пушкинъ, а царедворецъ и мужъ». Другой современникъ прямо говоритъ, что «Пушкинъ былъ огорченъ и взбѣшенъ». Позднѣе поэтъ заноситъ въ свой дневникъ: «Ни за что не поѣду представляться съ моими товарищами камеръ-юнкерами — молокососами восемнадцатилѣтними. Царь разсердится, — да что мнѣ дѣлать?»

Кромѣ своихъ денежныхъ дѣлъ, Пушкину приходилось устраивать дѣла своего отца, сестры и брата. Къ веснѣ 1834 года матеріальное положеніе стариковъ Пушкиныхъ было настолько плохо, что имѣніе чуть не пришлось уступить за долги, а, за покрытіемъ ихъ, имъ оказалось не на что жить въ теченіе полугода. «Надо взять имѣніе въ руки, а отцу назначить содержаніе. Новые долги, новыя хлопоты», пишетъ объ этомъ Пушкинъ Нащокину. Мужъ сестры требовалъ своей части, братъ кутилъ и проигрывался.

Въ этомъ состояніи вынужденнаго разсѣянія «свѣтомъ» и заботами онъ продолжаетъ работать надъ «Пиковой Дамой» и надъ «Исторіей Пугачевскаго бунта», на изданіе которой, по его просьбѣ, царь разрѣшилъ ему выдать заимообразно 20.000 руб. (на два года безъ процентовъ).

/с. 42/ Чувствуя, что петербургская обстановка не даетъ ему возможности спокойнаго труда, онъ хочетъ «плюнуть на Петербургъ, да удрать въ Болдино, да жить бариномъ» и въ іюнѣ 1834 года подаетъ прошеніе объ отставкѣ, оговариваясь, что хотѣлъ-бы пользоваться архивными бумагами. Бенкендорфъ сухо отвѣтилъ, что на службѣ его не удерживаютъ, но посѣщать архивъ дозволить не могутъ, «такъ какъ право сіе можетъ принадлежатъ единственно людямъ, пользующимся особенной довѣренностью». Жуковскій и другіе друзья напали на Пушкина, онъ самъ испугался своей «неблагодарности» и поспѣшилъ взять свою просьбу обратно.

Вмѣсто отставки пришлось удовольствоваться отпускомъ на три мѣсяца, но дѣла и хлопоты не позволили ему воспользоваться осенью 1834 г. для творчества. Онъ побывалъ, правда, въ Болдинѣ, но привезъ оттуда только «Сказку о золотомъ пѣтушкѣ».

А жить становилось все труднѣе. Родители были наканунѣ полнаго разоренія. Болдино ничего не давало самому Пушкину. Между тѣмъ Наталья Николаевна, несмотря на протестъ мужа, перевезла къ себѣ старшихъ сестеръ и стала хлопотать о пожалованіи ихъ фрейлинами. Пушкинъ предвидѣлъ, «что за скверные толки пойдутъ по свинскому Петербургу», когда узнаютъ, что его жена является въ роли просительницы передъ царемъ. «Мой совѣтъ тебѣ и сестрамъ быть подальше отъ двора: въ немъ толку мало», писалъ онъ женѣ. Но Наталья Николаевна настояла на своемъ, не подозрѣвая о томъ, какъ тяжело отзовутся на мужѣ выѣзды ея и сестеръ и какъ увеличатся общіе расходы.

/с. 43/ Изыскивая способы добыть средства, Пушкинъ рѣшилъ издавать политическую газету, но разрѣшеніе ему не удалось получить. Оставалось старое, часто приходившее ему на мысль средство: бросить Петербургъ. Онъ проситъ черезъ Бенкендорфа позволенія года на три, на четыре уѣхать съ семьей въ деревню, объясняя свое желаніе «требованіями полной необходимости». Царь соглашался, но спросилъ «хочетъ ли онъ отставки». Пушкинъ отвѣтилъ, что предаетъ свою судьбу въ царскую волю. Отвѣта не послѣдовало. Пушкинъ еще разъ написалъ Бенкендорфу и подробно разсказалъ о своихъ затрудненіяхъ, о томъ, что у него накопилось долгу 60.000 и что единственнымъ выходомъ для него является «или удаленіе въ деревню, или заемъ, единожды и навсегда значительной суммы». Царь предложилъ 10.000 рублей и отпускъ на 6 мѣсяцевъ. Пушкинъ въ отчаяніи, какъ ни тяжело было еще разъ просить, заявилъ, что изъ 60 тысячъ половину составляютъ «долги чести» и что поэтому онъ умоляетъ выдать ему 30.000 заимообразно съ удержаніемъ до погашенія долга получаемаго имъ жалованія (5.000 руб.). На это царь изъявилъ согласіе. Поэту былъ данъ опять четырехмѣсячный отпускъ, и онъ въ сентябрѣ 1835 года уѣхалъ въ Михайловское, гдѣ пробылъ немногимъ больше мѣсяца, но спокойствія тамъ не нашелъ. Ему не пишется. Онъ думаетъ «до того, что голова закружится». — «О чемъ я думаю?» пишетъ онъ женѣ: «вотъ о чемъ: чѣмъ намъ жить будетъ. Отецъ не оставитъ мнѣ имѣнія, — онъ его уже въ половину промоталъ; ваше имѣніе на волоскѣ отъ погибели. Царь не позволяетъ мнѣ ни записаться въ помѣщики, ни въ журналисты. Писать книги /с. 44/ для денегъ, видитъ Богъ, не могу. У насъ ни гроша вѣрнаго дохода, а вѣрнаго расхода 30.000».

Извѣстіе о болѣзни матери заставило Пушкина пріѣхать въ Петербургъ раньше срора. Онъ не написалъ почти ничего законченнаго на этотъ разъ и привезъ отрывки «Египетскихъ ночей» и грустное «Вновь я посѣтилъ». «Я въ жалкомъ настроеніи духа и совершенно оглушенъ» пишетъ онъ Осиповой. — Онъ становится безпокойнымъ и раздражительнымъ. Нападки литературныхъ враговъ (Булгарина, Греча и Сенковскаго) выводятъ его изъ себя. Цензура, по приказанію вышученнаго имъ (въ стихотвореніи «На выздоровленіе Лукулла») министра Уварова, притѣсняетъ его сильнѣе, чѣмъ раньше, и это болѣзненно отзывается на немъ.

Въ началѣ 1836 года Николай Павловичъ разрѣшилъ, наконецъ, изданіе трехмѣсячнаго журнала подъ названіемъ «Современникъ». Пушкину журналъ давно былъ необходимъ. Его желаніемъ было бороться съ полуоффиціальными изданіями, какъ «Сѣверная пчела» и «Библіотека для чтенія». Онъ понималъ, что затѣваетъ трудное дѣло, что теперь будетъ еще больше «зависѣть отъ полиціи». «Душа въ пятки уходитъ, какъ вспомню, что я журналистъ. Будучи еще порядочнымъ человѣкомъ, я получалъ ужъ полицейскіе выговоры... Что же теперь со мною будетъ? Мордвиновъ (начальникъ III Отдѣленія) будетъ на меня смотрѣть, какъ на Ѳаддея Булгарина и Николая Полевого, какъ на шпіона. Чортъ догадалъ меня родиться въ Россіи съ душою и съ талантомъ! Весело, нечего сказать» (письмо женѣ).

Онъ продолжалъ работать въ архивахъ по /с. 45/ исторіи Петра Великаго, искалъ сотрудниковъ для «Современника» и продолжалъ скучать въ «свѣтѣ». Общество ему надоѣло, онъ не щадитъ его представителей и получаетъ въ отвѣтъ безымянную сплетню. «За малѣйшимъ шагомъ Александра слѣдятъ» пишетъ его сестра. Пушкинъ всюду начинаетъ видѣть враговъ. Съ самаго начала 1836 года у него происходятъ столкновенія (съ Хлюстинымъ, гр. Соллогубомъ, кн. Репнинымъ и др.), не доходящія до поединка только благодаря либо стараніямъ друзей, либо большому уваженію къ поэту со стороны противника (случай съ гр. Соллогубомъ). — Онъ все больше и больше запутывается, все меньше пишетъ, замыкается въ себя. Такъ идетъ до лѣта и осени 1836 года, когда произошли событія, предопредѣлившія роковой конецъ.

Еще въ январѣ 1834 года Пушкинъ занесъ въ свой дневникъ о пріемѣ въ гвардію барона Дантеса, какъ о петербургской злобѣ дня. Лѣтомъ того же года имъ пришлось встрѣтиться и познакомитъся въ ресторанѣ Дюме. Дантесъ былъ выходецъ изъ Франціи, молодой и красивый кавалергардъ, ловкій и дерзкій, нравящійся женщинамъ. Онъ полюбился Николаю I, чѣмъ-то плѣнилъ голландскаго посланника въ Петербургѣ, барона Геккерена, и тотъ его усыновилъ, хотя отецъ Дантеса былъ живъ въ ту пору и находился во Франціи. Этотъ человѣкъ увидѣлъ въ «свѣтѣ» Наталью Николаевну и началъ за нею ухаживать. Всѣ это замѣтили и стали напряженно слѣдить за молодыми людьми. Ухаживаніе было настойчивымъ и открытымъ, при чемъ старикъ Геккеренъ игралъ въ немъ нехорошую роль посредника.

/с. 46/ Когда «свѣту» показалось, что назрѣлъ скандалъ, то какимъ-то подлымъ шутникамъ пришло въ голову извѣстить Пушкина объ измѣнѣ жены.

Утромъ 4 ноября 1836 года онъ и нѣкоторые его знакомые получили анонимныя письма, въ которыхъ стояло, что поэтъ избранъ «коадьюторомъ великаго мастера Ордена Рогоносцевъ и исторіографомъ этого ордена».

Авторы даже не сами изобрѣли форму письма: приблизительно такія же извѣщенія незадолго до того были были разсылаемы чуть ли не въ Вѣнѣ. Отсюда предположеніе, что это могли сдѣлать круги, близкіе къ дипломатическому корпусу. Пушкинъ самъ думалъ объ авторствѣ иностранца. Какъ бы то ни было, ударъ былъ хорошо расчитанъ. Внѣшне спокойный, такъ что это даже обмануло друзей, Пушкинъ сейчасъ же отправилъ вызовъ Дантесу.

Геккеренъ, узнавъ объ этомъ, кинулся къ Жуковскому. Тотъ засыпалъ поэта записками, просилъ «все остановить», «одуматься». («Дай мнѣ счастье избавить тебя отъ безумнаго злодѣйства, а жену твою — отъ совершеннаго посрамленія»). Вмѣстѣ съ тѣмъ Геккеренъ придумалъ и другой ходъ: было рѣшено объявить, что Дантесъ влюбленъ въ сестру Натальи Николаевны — Екатерину Николаевну и проситъ ея руки. Такимъ образомъ столкновеніе было предотвращено. Пушкинъ написалъ обо всемъ своему офиціальному «покровителю» — Бенкендорфу, при чемъ выразилъ свое убѣжденіе въ томъ, что авторомъ подметнаго письма является Геккеренъ, а своего секунданта, гр. Соллогуба, просилъ сообщить секундантамъ Дантеса, что беретъ вызовъ обратно.

/с. 47/ Царь пожаловалъ Е. Н. Гончаровой, какъ невѣстѣ и фрейлинѣ, свадебный подарокъ, 1 января 1837 года разрѣшилъ Дантесу вступить съ нею въ бракъ, и 10 января состоялась самая свадьба.

Пушкины къ Дантесамъ не ѣздили, у себя принимали одну Екатерину Николаевну, но въ обществѣ Наталія Николаевна по прежнему продолжала встрѣчаться съ ними обоими.

Общество, притихшее на время, стало громко говорить, что бракъ Дантеса только «прикрытіе прежнихъ, разоблаченныхъ отношеній». Геккеренъ опять выступилъ въ прежней роли, а самъ Дантесъ такъ-же открыто продолжалъ ухаживатъ. Пушкинъ все это зналъ. Кн. П. П. Вяземскій, сынъ его друга, говоритъ: «Въ зиму 1836-1837 года мнѣ какъ-то случилось пройтись нѣсколько шаговъ по Невскому проспекту съ Н. Н. Пушкиной, сестрой ея, Е. Н. Гончаровой, и молодымъ, Геккереномъ; въ эту самую минуту Пушкинъ промчался мимо насъ, какъ вихрь, не оглядываясь и мгновенно исчезъ въ толпѣ гуляющихъ. Выраженіе лица его было страшно. Для меня это былъ первый признакъ разразившейся драмы». Грозя застрѣлиться, Дантесъ просилъ Наталію Николаевну о свиданіи. Та согласилась. Пушкинъ, узнавъ объ этомъ на слѣдующій день, сейчасъ же отправилъ необычайно рѣзкое письмо Геккерену, написанное имъ еще въ ноябрѣ, но не посланное тогда по настоянію Жуковскаго и Соллогуба. Геккеренъ отвѣтилъ, что Дантесъ вызоветъ Пушкина на дуэль. Это было 26 января. До поздняго вечера Пушкинъ тщетно искалъ секунданта. На слѣдующій день случайная встрѣча съ товарищемъ по лицею Данзасомъ рѣшила этотъ /с. 48/ вопросъ. Пушкинъ свезъ его къ секунданту Дантеса, гдѣ было принято, что противники сойдутся въ тотъ же день 27 января въ 4½ ч. дня на Черной Рѣчкѣ.

Все было проведено такъ быстро по настоянію самого Пушкина, который, повидимому, боялся, чтобы опять не вмѣшались друзья.

Первымъ стрѣлялъ Дантесъ. Пушкинъ былъ тяжело раненъ, упалъ, но не отказался отъ своего выстрѣла. Онъ выстрѣлилъ лежа, пуля слегка ранила Дантеса. Пушкина перевезли домой. Мученія продолжались два дня. 29 января онъ скончался. Тотъ же А. И. Тургеневъ, который руководилъ его первыми шагами, 3 февраля, въ полночь, какъ было приказано царемъ, проводилъ его тѣло до Святогорскаго монастыря.

Н. Яковлевъ.       

Источникъ: Полное собраніе сочиненій А. С. Пушкина въ шести томахъ. Томъ первый. — Берлинъ: Книгоиздательство «Слово», 1921. — С. 5-48.

Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.