Церковный календарь
Новости


2017-09-25 / russportal
"Книга Правилъ". Канон. посланіе св. Василія Великаго къ Григорію пресвитеру (1974)
2017-09-25 / russportal
"Книга Правилъ". Канон. посланіе св. Василія Великаго къ Діодору, еп. Тарскому (1974)
2017-09-25 / russportal
Прот. Константинъ Зноско. "Истор. очеркъ церк. уніи". Часть 2-я. Глава 6-я (1993)
2017-09-25 / russportal
Прот. Константинъ Зноско. "Истор. очеркъ церк. уніи". Часть 2-я. Глава 5-я (1993)
2017-09-25 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). "Правда о Русской Церкви..." Глава 4-я (1961)
2017-09-25 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). "Правда о Русской Церкви..." Глава 3-я (1961)
2017-09-25 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). "Правда о Русской Церкви..." Глава 2-я (1961)
2017-09-25 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). "Правда о Русской Церкви..." Глава 1-я (1961)
2017-09-24 / russportal
Іером. Серафимъ (Роузъ). "Душа послѣ смерти". Разсказъ блаж. Ѳеодоры о мытарствахъ (1991)
2017-09-24 / russportal
Свт. Тихонъ, патр. Всероссійскій. Рѣчь къ новорукоположенному іерею (1986)
2017-09-24 / russportal
Свт. Тихонъ, патр. Всероссійскій. Рѣчь въ день празднованія 50-лѣтія шт. Калифорнія (1986)
2017-09-24 / russportal
Свт. Тихонъ, патр. Всероссійскій. Рѣчь, сказан. въ каѳедр. соборѣ въ Санъ-Франциско (1986)
2017-09-24 / russportal
Свт. Тихонъ, патр. Всероссійскій. Поученіе къ новопоставленному іерею (1986)
2017-09-24 / russportal
Свт. Тихонъ, патр. Всероссійскій. Предложеніе Аляскинскому духовному правленію (1986)
2017-09-24 / russportal
Свт. Тихонъ, патр. Всероссійскій. Отвѣтъ ген. агенту по народн. образованію (1986)
2017-09-24 / russportal
Свт. Тихонъ, патр. Всероссійскій. Слово въ недѣлю 17-ю по Пятьдесятницѣ (1986)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - вторникъ, 26 сентября 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 13.
Русская литература

ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ А. С. ПУШКИНА ВЪ ШЕСТИ ТОМАХЪ.
Томъ 4-й. Берлинъ: Издательство «Слово», 1921.

1827 г.
АРАПЪ ПЕТРА ВЕЛИКАГО.

Глава первая.

Въ числѣ молодыхъ людей, отправленныхъ Петромъ Великимъ въ чужіе края для пріобрѣтенія свѣдѣній, необходимыхъ государству преобразованному, находился его крестникъ, арапъ Ибрагимъ. Онъ обучался въ парижскомъ военномъ училищѣ, выпущенъ былъ капитаномъ артиллеріи, отличился въ испанской войнѣ — и, тяжело раненый, возвратился въ Парижъ. Императоръ, посреди обширныхъ своихъ трудовъ, не переставалъ освѣдомляться о своемъ любимцѣ и всегда получалъ лестные отзывы на счетъ его успѣховъ и поведенія. Петръ былъ чрезвычайно имъ доволенъ и неоднократно звалъ его въ Россію; но Ибрагимъ не торопился. Онъ отговаривался подъ различными предлогами: то раною, то желаніемъ усовершенствовать свои познанія, то недостаткомъ въ деньгахъ — и Петръ снисходительствовалъ его просьбамъ, просилъ заботиться о своемъ здоровьи, благодарилъ за ревность къ ученію — и крайне бережливый въ собственныхъ своихъ расходахъ, не жалѣлъ для него своей казны, присовокупляя къ червонцамъ отеческіе совѣты и предостерегательныя наставленія.

По свидѣтельству всѣхъ историческихъ записокъ, ничто не могло сравниться съ легкомысліемъ, /с. 8/ безумствомъ и роскошью французовъ того времени. Послѣдніе годы царствованія Людовика XIV, ознаменованные строгой набожностію, важностію и приличіемъ двора, не оставили никакихъ слѣдовъ. Герцогъ Орлеанскій, соединяя многія блестящія качества съ пороками всякаго рода, къ несчастію, не имѣлъ и тѣни лицемѣрія. Оргіи Пале-Рояля не были тайною для Парижа; примѣръ былъ заразителенъ. На ту пору явился Laws; алчность къ деньгамъ соединилась съ жаждою наслажденій и разсѣянности; имѣнія исчезали, нравственность гибла; французы смѣялись и разсчитывали — и государство распадалось подъ игривые припѣвы сатирическихъ водевилей.

Между тѣмъ общества представляли картину самую занимательную. Образованность и потребность веселиться сблизили всѣ состоянія. Богатство, любезность, слава, таланты, самая странность — все, что подавало пищу любопытству или обѣщало удовольствіе, было принято съ одинаковой благосклонностію. Литература, ученость и философія оставляли тихій свой кабинетъ и являлись въ кругу большаго свѣта угождать модѣ, управляя ея мнѣніями. Женщины царствовали, но уже не требовали обожанія. Поверхностная вѣжливость замѣнила глубокое къ нимъ почтеніе. Проказы герцога Ришельё, Алкивіада новѣйшихъ Аѳинъ, принадлежатъ исторіи и даютъ понятіе о нравахъ сего времени.

Temps fortuné, marqué par la licence,
Où la folie, agitant son grelot,
D'un pied léger parcourt toute la France,
Où nul mortel ne daigne être dévot,
Où l'on fait tout excepté pénitence.

/с. 9/ Появленіе Ибрагима, его наружность, образованность и природный умъ возбудили въ Парижѣ общее вниманіе. Всѣ дамы желали видѣтъ у себя le nègre du czar, и ловили его на перехватъ. Регентъ приглашалъ его не разъ на свои веселые вечера; онъ присутствовалъ на ужинахъ, одушевленныхъ молодостію Аруэта и старостію Шольё, разговорами Монтескьё и Фонтенеля; не пропускалъ ни одного бала, ни одного праздника, ни одного перваго представленія и предавался общему вихрю со всею пылкостію своихъ лѣтъ и своей породы. Но мысль промѣнять это разсѣяніе, эти блестящія забавы на суровую простоту петербургскаго двора — не одна ужасала Ибрагима; другія, сильнѣйшія узы привязывали его къ Парижу. Молодой африканецъ любилъ.

Графиня L., уже не въ первомъ цвѣтѣ лѣтъ, славилась еще своею красотою. Семнадцати лѣтъ, при выходѣ ея изъ монастыря, выдали ее за человѣка, котораго она не успѣла полюбить и который впослѣдствіи никогда о томъ не заботился. Молва приписывала ей любовниковъ, но, по снисходительному уложенію свѣта, она пользовалась добрымъ именемъ, ибо нельзя было упрекнуть ее въ какомъ-нибудь смѣшномъ или соблазнительномъ приключеніи. Домъ еz былъ самый модный: у ней соединялось лучшее парижское общество. Ибрагима представилъ ей молодой Мервиль, почитаемый вообще послѣднимъ ея любовникомъ, что и старался онъ дать почувствовать всѣми способами.

Графиня приняла Ибрагима учтиво, но безъ всякаго особеннаго вниманія: это польстило ему. Обыкновенно смотрѣли на молодаго негра какъ на чудо, окружали его, осыпали привѣтствіями и /с. 10/ вопросами — и это любопытство, хотя и прикрытое видомъ благосклонности, оскорбляло его самолюбіе. Сладостное вниманіе женщинъ, почти единственная цѣль нашихъ усилій, не только не радовало его, но даже исполняло горечью и негодованіемъ. Онъ чувствовалъ, что онъ для нихъ родъ какого-то рѣдкаго звѣря, творенія особеннаго, чужаго, случайно перенесеннаго въ міръ, не имѣющій съ нимъ ничего общаго. Онъ даже завидовалъ людямъ, никѣмъ незамѣченнымъ, и почиталъ ихъ ничтожество благополучіемъ.

Мысль, что природа не создала его для взаимной страсти, избавила его отъ самонадѣянности и притязаній самолюбія, что придавало рѣдкую прелесть обращенію его съ женщинами. Разговоръ его былъ простъ и важенъ; онъ понравицся графинѣ L., которой надоѣли вѣчныя шутки и тонкіе намеки французскаго остроумія. Ибрагимъ часто бывалъ у ней. Мало-по-малу она привыкла къ наружности молодаго негра и даже стала находить что-то пріятное въ этой курчавой головѣ, чернѣющей посреди пудреныхъ париковъ ея гостиной (Ибрагимъ былъ раненъ въ голову и, вмѣсто парика, носилъ повязку). Ему было 27 лѣтъ отъ роду; онъ былъ высокъ и строенъ — и не одна красавица заглядывалась на него съ чувствомъ болѣе лестнымъ, нежели простое любопытство; но предупрежденный Ибрагимъ или ничего не замѣчалъ, или видѣлъ одно лишь кокетство. Когда же взоры его встрѣчались со взорами графини, недовѣрчивость его исчезала. Ея глаза выражали такое милое добродушіе, ея обхожденіе съ нимъ было такъ просто, такъ непринужденно, что невозможно было въ ней подозрѣвать и тѣни кокетства или насмѣшливости.

/с. 11/ Любовь не приходила ему на умъ, а уже видѣть графиню каждый день было для него необходимо. Онъ повсюду искалъ ея встрѣчи, и встрѣча съ нею казалась ему каждый разъ неожиданною милостію неба. Графиня, прежде чѣмъ онъ самъ, угадала его чувства. Что ни говори, а любовь безъ надеждъ и требованій трогаетъ сердце женское вѣрнѣе всѣхъ разсчетовъ обольщенія. Въ присутствіи Ибрагима, графиня слѣдовала за всѣми его движеніями, вслушивалась во всѣ его рѣчи; безъ него она задумывалась и впадала въ обыкновенную свою разсѣянность... Мервиль первый замѣтилъ эту взаимную склонность и поздравилъ Ибрагима. Ничто такъ не воспламеняетъ любви, какъ одобрительное замѣчаніе посторонняго; любовь слѣпа и, не довѣряя самой себѣ, торопливо хватается за всякую опору.

Слова Мервиля пробудили Ибрагима. Возможность обладать любимою женщиной доселѣ не представлялась его воображенію; надежда вдругъ озарила его душу; онъ влюбился безъ памяти. Напрасно графиня, испуганная изступленіемъ его страсти, хотѣла противопоставить ей увѣщанія дружбы и совѣты благоразумія, она сама ослабѣвала... Неосторожныя вознагражденія быстро слѣдовали одно за другимъ. И наконецъ, увлеченная силою страсти, ею же внушенною, изнемогая подъ ея вліяніемъ, она отдалась восхищенному Ибрагиму...

Ничто не скрывается отъ взоровъ наблюдательнаго свѣта. Новая связь графини стала скоро всѣмъ извѣстна. Нѣкоторыя дамы изумлялись ея выбору; многимъ казался онъ очень естественнымъ. Однѣ смѣялись, другія видѣли съ ея стороны /с. 12/ непростительную неосторожность. Въ первомъ упоеніи страсти Ибрагимъ и графиня ничего не замѣчали; но вскорѣ двусмысленныя шутки мужчинъ и колкія замѣчанія женщинъ стали до нихъ доходить. Важное и холодное обращеніе Ибрагима доселѣ ограждало его отъ подобныхъ нападеній; онъ выносилъ ихъ нетерпѣливо и не зналъ, чѣмъ отразить. Графиня, привыкшая къ уваженію свѣта, не могла хладнокровно видѣть себя предметомъ сплетней и насмѣшекъ. Она то со слезами жаловалась Ибрагиму, то горько упрекала его, то умоляла за нее не вступаться, чтобъ напраснымъ шумомъ не погубить ея совершенно.

Новое обстоятельство еще болѣе запутало ея положеніе: обнаружилось слѣдствіе неосторожной любви. (Графиня съ отчаяніемъ объявила Ибрагиму, что она брюхата). Утѣшенія, совѣты, предложенія — все было истощено и все отвергнуто. Графиня видѣла неминуемую гибель и съ отчаяніемъ ожидала ее.

Какъ скоро положеніе графини стало извѣстно, толки начались съ новою силою; чувствительныя дамы ахали отъ ужаса; мужчины бились объ закладъ, кого родитъ графиня: бѣлаго ли, или чернаго ребенка. Эпиграммы сыпались на счетъ ея мужа, который одинъ во всемъ Парижѣ ничего не зналъ и ничего не подозрѣвалъ.

Роковая минута приближалась. Состояніе графини было ужасно. Ибрагимъ каждый день былъ у нея. Онъ видѣлъ, какъ силы душевныя и тѣлесныя постепенно въ ней исчезали. Ея слезы, ея ужасъ возобновлялись поминутно. Наконецъ она почувствовала первыя муки. Мѣры были приняты наскоро. Графа нашли способъ удалить. Докторъ /с. 13/ пріѣхалъ. Дня за два передъ симъ уговорили одну бѣдную женщину уступить въ чужія руки новорожденнаго своего младенца; за нимъ послали повѣреннаго. Ибрагимъ находился въ кабинетѣ близъ самой спальни, гдѣ лежала несчастная графиня. Не смѣя дышать, онъ слышалъ ея глухія стенанья, шопотъ служанки и приказанія доктора. Она мучилась долго. Каждый стонъ ея раздиралъ его душу; каждый промежутокъ молчанія обливалъ его ужасомъ... Вдругъ онъ услышалъ слабый крикъ ребенка и, не имѣя силы удержать своего восторга, бросился въ комнату графини. — Черный младенецъ лежалъ на постелѣ въ ея ногахъ. Ибрагимъ къ нему прижался. Сердце его билось сильно. Онъ благословилъ сына дрожащею рукою. Графиня слабо улыбнулась и протянула ему слабую руку... но докторъ, опасаясь для больной слишкомъ сильныхъ потрясеній, оттащилъ Ибрагима отъ ея постели. Новорожденнаго положили въ крытую корзину и вынесли изъ дому по потаенной лѣстницѣ. Принесли другаго ребенка и поставили его колыбель въ спальнѣ роженицы. Ибрагимъ уѣхалъ, немного успокоенный. Ждали графа. Онъ возвратился поздно, узналъ о счастливомъ разрѣшеніи супруги и былъ очень доволенъ. Такимъ образомъ публика, ожидавшая соблазнительнаго шума, обманулась въ своей надеждѣ и была принуждена утѣшиться единымъ злословіемъ. Все вошло въ обыкновенный порядокъ.

Но Ибрагимъ чувствовалъ, что судьба его должна была перемѣниться, и что связь его рано или поздно должна дойти до свѣдѣнія графа L. Въ такомъ случаѣ, что бы ни произошло, погибель гра/с. 14/фини была неизбѣжна. Ибрагимъ любилъ страстно и также былъ любимъ; но графиня была своенравна и легкомысленна: она любила не въ первый разъ. Отвращеніе, ненависть могли замѣнить въ ея сердцѣ чувства самыя нѣжныя. Ибрагимъ предвидѣлъ уже минуту ея охлажденія. Доселѣ онъ не вѣдалъ ревности, но съ ужасомъ ее предчувствовалъ; онъ воображалъ, что страданія разлуки должны быть менѣе мучительны, и уже намѣревался разорвать несчастную связь, оставить Парижъ и отправиться въ Россію, куда давно призывали его и Петръ и темное чувство собственнаго долга.

Глава вторая.

Дни, мѣсяцы проходили — и влюбленный Ибрагимъ не могъ рѣшиться оставить имъ обольщенную женщину. Графиня часъ отъ часу болѣе къ нему привязывалась. Сынъ ихъ воспитывался въ отдаленной провинціи. Сплетни свѣта стали утихать, и любовники начали наслаждаться большимъ спокойствіемъ, молча помня минувшую бурю и стараясь не думать о будущемъ.

Однажды Ибрагимъ былъ у выхода герцога Орлеанскаго. Герцогъ, проходя мимо его, остановился и вручилъ ему письмо, приказавъ прочесть на досугѣ. Это было письмо Петра I. Государь, угадывая истинную причину его отсутствія, писалъ герцогу, что онъ ни въ чемъ неволить Ибрагима не намѣренъ, что предоставляетъ его доброй волѣ возвратиться въ Россію, или нѣтъ; но что во всякомъ случаѣ онъ никогда не оставитъ прежняго своего питомца. Это письмо тронуло Ибрагима до глубины сердца. Съ той минуты участь его была /с. 15/ рѣшена. На другой день онъ объявилъ регенту свое намѣреніе немедленно отправиться въ Россію. «Подумайте о томъ, что дѣлаете», сказалъ ему герцогъ: «Россія не есть ваше отечество; не думаю, чтобы вамъ когда-нибудь удалось опять увидѣть знойную вашу родину; но ваше долговременное пребываніе во Франціи сдѣлало васъ равно чуждымъ климату и образу жизни полудикой Россіи. Вы не родились подданнымъ Петра. Повѣрьте мнѣ: воспользуйтесь его великодушнымъ позволеніемъ, останьтесь во Франціи, за которую уже вы проливали свою кровь, и будьте увѣрены, что и здѣсь ваши заслуги и дарованія не останутся безъ достойнаго вознагражденія». Ибрагимъ искренно благодарилъ герцога, но остался твердъ въ своемъ намѣреніи. «Жалѣю», сказалъ ему регентъ; «но, впрочемъ, вы правы». Онъ обѣщалъ ему отставку и написалъ обо всемъ русскому царю.

Ибрагимъ скоро собрался въ дорогу. Наканунѣ своего отъѣзда провелъ онъ, по обыкновенію, вечеръ у графини L. Она ничего не знала. Ибрагимъ не имѣлъ духу ей открыться. Графиня была спокойна и весела. Она нѣсколько разъ подзывала его къ себѣ и шутила надъ его задумчивостію. Послѣ ужина всѣ разъѣхались. Остались въ гостиной графиня, ея мужъ, да Ибрагимъ. Несчастный отдалъ бы все на свѣтѣ, чтобы только остаться съ нею наединѣ; но графъ L., казалось, расположился у камина такъ спокойно, что нельзя было надѣяться выжить его изъ комнаты. Всѣ трое молчали. «Bonne nuit», сказала наконецъ графиня. Сердце Ибрагима стѣснилось и вдругъ почувствовало всѣ ужасы разлуки. Онъ стоялъ неподвижно. «Bonne nuit, messieurs», повторила графиня. Онъ все не /с. 16/ двигался... Наконецъ глаза его потемнѣли, голова закружилась: онъ едва могъ выйти изъ комнаты. Пріѣхавъ домой, онъ почти въ безпамятствѣ написалъ слѣдующее письмо.

«Я ѣду, милая Леонора; оставляю тебя навсегда. Пишу тебѣ, потому что не имѣю силъ иначе съ тобою объясниться.

«Счастіе мое не могло продолжаться: я наслаждался имъ вопреки судьбѣ и природѣ. Ты должна была меня разлюбить; очарованіе должно было исчезнуть. Эта мысль меня всегда преслѣдовала, даже въ тѣ минуты, когда, казалось, забывалъ я все; когда у твоихъ ногъ упивался я твоимъ страстнымъ самоотверженіемъ, твоею неограниченною нѣжностію... Легкомысленный свѣтъ безпощадно гонитъ на самомъ дѣлѣ то, что дозволяетъ въ теоріи: его холодная насмѣшливость рано или поздно побѣдила бы тебя, смирила бы твою пламенную душу, и ты, наконецъ, устыдилась бы своей страсти... Что было бъ тогда со мною? Нѣтъ, лучше умереть, лучше оставить тебя прежде ужасной этой минуты...

«Твое спокойствіе мнѣ всего дороже: ты не могла имъ наслаждаться, пока взоры свѣта были на насъ устремлены. Вспомни все, что ты вытерпѣла — всѣ оскорбленія самолюбія, всѣ мученія боязни; вспомни ужасное рожденіе нашего сына. Подумай: долженъ ли я подвергать тебя долѣе тѣмъ же волненіямъ и опасностямъ? Зачѣмъ силиться соединить судьбу столь нѣжнаго, прекраснаго созданія съ бѣдственной судьбою негра, жалкаго творенія, едва удостоиваемаго названія человѣка?

«Прости, Леонора; прости, милый, единственный другъ. Оставляю тебя, оставляю первыя и послѣднія радости моей жизни. Не имѣю отечества, ни /с. 17/ ближнихъ; ѣду въ печальную Россію, гдѣ мнѣ отрадою будетъ мое совершенное уединеніе. Строгія занятія, которымъ отнынѣ предаюсь, если не заглушатъ, то по крайней мѣрѣ будутъ развлекать мучительныя воспоминанія о дняхъ восторговъ и блаженства... Прости, Леонора — отрываюсь отъ этого письма, какъ будто отъ твоихъ объятій. Прости, будь счастлива и думай иногда о бѣдномъ негрѣ, о твоемъ вѣрномъ Ибрагимѣ.»

Въ ту же ночь онъ отправился въ Россію.

Путешествіе не показалось ему столь ужасно, какъ онъ того ожидалъ. Воображеніе его восторжествовало надъ существенностію. Чѣмъ болѣе удалялся онъ отъ Парижа, тѣмъ живѣе, тѣмъ ближе представлялъ онъ себѣ предметы, имъ покидаемые навѣкъ.

Нечувствительнымъ образомъ очутился онъ на русской границѣ. Осень уже наступала; но ямщики, несмотря на дурную дорогу, везли его съ быстротою вѣтра — и въ 17 день своего путешествія прибылъ онъ утромъ въ Красное Село, черезъ которое шла тогдашняя большая дорога.

Оставалось 28 верстъ до Петербурга. Пока закладывали лошадей, Ибрагимъ вошелъ въ ямскую избу. Въ углу человѣкъ высокаго роста, въ зеленомъ кафтанѣ, съ глиняною трубкою во рту, облокотясь на столъ, читалъ гамбургскія газеты. Услышавъ, что кто-то вошелъ, онъ поднялъ голову. «Ба, Ибрагимъ!» закричалъ онъ, вставая съ лавки: «здорово, крестникъ!» Ибрагимъ узналъ Петра, въ радости къ нему бросился, но почтительно остановился. Государь приблизился, обнялъ его и поцѣловалъ въ голову. «Я былъ предувѣдомленъ о твоемъ пріѣздѣ», сказалъ Петръ — «и поѣхалъ тебѣ /с. 18/ навстрѣчу. Жду тебя здѣсь со вчерашняго дня». Ибрагимъ не находилъ словъ для изъявленія своей благодарности. «Вели же», продолжалъ государь, «твою повозку везти за нами, а самъ садись со мною и поѣдемъ ко мнѣ». Подали государеву коляску; онъ сѣлъ съ Ибрагимомъ, и они поскакали. Черезъ полтора часа они пріѣхали въ Петербургъ. Ибрагимъ съ любопытствомъ смотрѣлъ на новорожденную столицу, которая подымалась изъ болота по манію самодержавія. Обнаженныя плотины, каналы безъ набережной, деревянные мосты повсюду являли недавнюю побѣду человѣческой воли надъ сопротивленіемъ стихій. Дома казались наскоро построены. Во всемъ городѣ не было ничего великолѣпнаго, кромѣ Невы, не украшенной еще гранитною рамою, но уже покрытой военными и торговыми судами. Государева коляска остановилась у дворца, т. н. Царицына Сада. На крыльцѣ встрѣтила Петра женщина лѣтъ 35, прекрасная собою, одѣтая по послѣдней парижской модѣ. Петръ поцѣловалъ ее въ губы и, взявъ Ибрагима за руку, сказалъ: «узнала ли ты, Катенька, моего крестника? Прошу любить и жаловать его по прежнему». Екатерина устремила на него черные, проницательные глаза и благосклонно протянула ему ручку. Двѣ юныя красавицы, высокія, стройныя, свѣжія какъ розы, стояли за нею и почтительно приближились къ Петру. «Лиза», сказалъ онъ одной изъ нихъ, «помнишь ли ты маленькаго арапа, который для тебя кралъ у меня яблоки въ Ораніенбаумѣ? Вотъ онъ; представляю тебѣ его». Великая княжна засмѣялась и покраснѣла. Пошли въ столовую. Въ ожиданіи государя столъ былъ накрытъ. Петръ со всѣмъ семействомъ сѣлъ обѣдать, пригласивъ и /с. 19/ Ибрагима. Во время обѣда государь съ нимъ разговаривалъ о разныхъ предметахъ, разспрашивалъ его объ испанской войнѣ, о внутреннихъ дѣлахъ Франціи, о регентѣ, котораго онъ любилъ, хотя и осуждалъ въ немъ многое. Ибрагимъ отличался умомъ точнымъ и наблюдательнымъ. Петръ былъ очень доволенъ его отвѣтами; онъ вспомнилъ нѣкоторыя черты Ибрагимова младенчества и разсказывалъ ихъ съ такимъ добродушіемъ и веселостью, что никто въ ласковомъ и гостепріимномъ хозяинѣ не могъ бы подозрѣвать героя полтавскаго, могучаго и грознаго преобразователя Россіи.

Послѣ обѣда государь, по русскому обыкновенію, пошелъ отдохнуть. Ибрагимъ остался съ императрицей и великими княжнами. Онъ старался удовлетворить ихъ любопытству, описывалъ образъ парижской жизни, тамошніе праздники и своенравныя моды. Между тѣмъ нѣкоторыя изъ особъ, приближенныхъ къ государю, собрались во дворецъ. Ибрагимъ узналъ великолѣпнаго князя Меншикова, который, увидя арапа, разговаривающаго съ Екатериной, гордо на него покосился; князя Якова Долгорукаго, крутаго совѣтника Петра; ученаго Брюса, прослывшаго въ народѣ русскимъ Фаустомъ; молодаго Рагузинскаго, бывшаго своего товарища и другихъ, пришедшихъ къ государю съ докладами и за приказаніями.

Государь вышелъ часа черезъ два. «Посмотримъ», сказалъ онъ Ибрагиму, «не позабылъ ли ты твоей старой должности. Возьми-ка аспидную доску, да ступай за мною». Петръ заперся въ токарнѣ и занялся государственными дѣлами. Онъ по очереди работалъ съ Брюсомъ, съ княземъ Долгорукимъ, съ генералъ-полицмейстеромъ Девіеромъ и про/с. 20/диктовалъ Ибрагиму нѣсколько указовъ и рѣшеній. Ибрагимъ не могъ надивиться быстрому и твердому его разуму, силѣ и гибкости вниманія и разнообразію дѣятельности. По окончаніи трудовъ, Петръ вынулъ карманную книжку, дабы справиться, все ли имъ предполагаемое на сей день исполнено. Потомъ, выходя изъ токарни, сказалъ Ибрагиму: «ужъ поздно; ты, я чай, усталъ: ночуй здѣсь, какъ бывало въ старину; завтра я тебя разбужу».

Ибрагимъ, оставшись наединѣ, едва могъ опомниться. Онъ находился въ Петербургѣ; онъ видѣлъ вновь великаго человѣка, близъ котораго, еще не зная ему цѣны, провелъ онъ свое младенчество. Почти съ раскаяніемъ признавался онъ въ душѣ своей, что графиня L., въ первый разъ послѣ разлуки, не была во весь день единственной его мыслію. Онъ увидѣлъ, что новый образъ жизни, ожидающій его, дѣятельность и постоянныя занятія могутъ оживить его душу, утомленную страстями, праздностію и тайнымъ уныніемъ. Мысль быть сподвижникомъ великаго человѣка и совокупно съ нимъ дѣйствовать на судьбу великаго народа возбудила въ немъ въ первый разъ благородное чувство честолюбія. Въ семъ расположеніи духа онъ легъ въ приготовленную для него походную кровать, и тогда привычное сновидѣніе перенесло его въ дальній Парижъ, въ объятія милой графини.

Глава третья.

На другой день Петръ, по своему обѣщанію, разбудилъ Ибрагима и поздравилъ его капитанъ-лейтенантомъ бомбардирской роты Преображенскаго полка, въ коей онъ самъ былъ капитаномъ. /с. 21/ Придворные окружили Ибрагима, всякій по своему стараясь обласкать новаго любимца. Надменный князь Меншиковъ дружески пожалъ ему руку; Шереметевъ освѣдомился о своихъ парижскихъ знакомыхъ, а Головинъ позвалъ обѣдать. Сему послѣднему примѣру послѣдовали и прочіе, такъ что Ибрагимъ получилъ приглашеній по крайней мѣрѣ на цѣлый мѣсяцъ.

Ибрагимъ проводилъ дни однообразные, но дѣятельные — слѣдственно не зналъ скуки. Онъ день ото дня болѣе привязывался къ государю, лучше постигалъ его высокую душу. Слѣдовать за мыслями великаго человѣка есть наука самая занимательная. Ибрагимъ видалъ Петра въ сенатѣ, оспариваемаго Бутурлинымъ и Долгорукимъ, разбирающаго важные запросы законодательства; въ адмиралтейской коллеііи, утверждающаго морское величіе Россіи; видалъ его съ Ѳеофаномъ, Гавріиломъ Бужинскимъ и Копіевичемъ, въ часы отдохновенія разсматривающаго переводы иностранныхъ публицистовъ, или посѣщающаго фабрику купца, рабочую ремесленника и кабинетъ ученаго. Россія представлялась Ибрагиму огромной мастерскою, гдѣ движутся однѣ машины, гдѣ каждый работникъ, подчиненный заведенному порядку, занятъ своимъ дѣломъ. Онъ почиталъ и себя обязаннымъ трудиться у собственнаго станка, и старался какъ можно менѣе сожалѣть объ увеселеніяхъ парижской жизни. Труднѣе было ему удалить отъ себя другое, милое воспоминаніе: часто думалъ онъ о графинѣ L., воображалъ ея справедливое негодованіе, слезы и уныніе... Но иногда мысль ужасная стѣсняла его грудь; разсѣяніе большаго свѣта, новая связь, другой счастливецъ — онъ /с. 22/ содрогался; ревность начинала бурлить въ африканской его крови и горячія слезы готовы были течь по его черному лицу.

Однажды утромъ сидѣлъ онъ въ своемъ кабинетѣ, окруженный дѣловыми бумагами, какъ вдругъ услышалъ громкое привѣтствіе на французскомъ языкѣ. Ибрагимъ съ живостію оборотился — и молодой К., котораго оставилъ онъ въ Парижѣ въ вихрѣ большаго свѣта, обнялъ его съ радостными восклицаніями. «Я сейчасъ только пріѣхалъ», сказалъ К., «и прямо прибѣжалъ къ тебѣ. Всѣ наши парижскіе знакомые кланяются, жалѣютъ о твоемъ отсутствіи. Графиня L. велѣла звать тебя непремѣнно, и вотъ тебѣ отъ нея письмо». Ибрагимъ схватилъ его съ трепетомъ и смотрѣлъ на знакомый почеркъ надписи, не смѣя вѣрить своимъ глазамъ. «Какъ я радъ», продолжалъ К., «что ты еще не умеръ со скуки въ этомъ варварскомъ Петербургѣ! Что здѣсь дѣлаютъ? чѣмъ занимаются? кто твой портной? заведена ли у васъ хоть опера?» Ибрагимъ въ разсѣяніи отвѣчалъ, что вѣроятно государь работаетъ теперь на корабельной верфи. К. засмѣялся. «Вижу», сказалъ онъ, «что тебѣ теперь не до меня; въ другое время наговоримся досыта; ѣду представляться государю». Съ этимъ словомъ онъ перевернулся на одной ножкѣ и выбѣжалъ изъ комнаты.

Ибрагимъ, оставшись наединѣ, поспѣшно распечаталъ письмо. Графиня нѣжно ему жаловалась, упрекая его въ притворствѣ и недовѣрчивости. «Ты говоришь», писала она, «что мое спокойствіе дороже тебѣ всего на свѣтѣ. Ибрагимъ! если бы это была правда, могъ ли бы ты подвергнуть меня состоянію, въ которое привела меня нечаянная вѣсть /с. 23/ о твоемъ отъѣздѣ? Ты боялся, чтобъ я тебя не удержала; будь увѣренъ, что, не смотря на мою любовь, я умѣла бы ею пожертвовать твоему благополучію и тому, что почитаешь ты своимъ долгомъ». Графиня заключала письмо страстными увѣреніями въ любви и заклинала его хоть изрѣдка ей писать, если уже не было для нихъ надежды снова увидѣться когда-нибудь.

Ибрагимъ двадцать разъ перечелъ это письмо, съ восторгомъ цѣлуя безцѣнныя строки. Онъ горѣлъ нетерпѣніемъ услышать что-нибудь о графинѣ, и собрался ѣхать въ адмиралтейство, надѣясь тамъ застать еще Корсакова, но дверь отворилась, и самъ К. явился опять. Онъ уже представлялся государю — и, по своему обыкновенію, казался очень собою доволенъ. «Entre nous», сказалъ онъ Ибрагиму, «государь престранный человѣкъ; вообрази, что я засталъ его въ какой-то холстяной фуфайкѣ, на мачтѣ корабля, куда принужденъ я былъ карабкаться съ моими депешами. Я стоялъ на веревочной лѣстницѣ и не имѣлъ довольно мѣста, чтобы сдѣлать приличный реверансъ, и совершенно замѣшался, чего отъ роду со мною не случалось. Однакожъ государь, прочитавъ бумаги, посмотрѣлъ на меня съ головы до ногъ и вѣроятно былъ пріятно пораженъ вкусомъ и щегольствомъ моего наряда; по крайней мѣрѣ онъ улыбнулся и позвалъ меня на сегодняшнюю ассамблею. Но я въ Петербургѣ совершенно чужестранецъ; во время шестилѣтняго отсутствія я вовсе позабылъ здѣшнія обыкновенія; пожалуйста, будь моимъ менторомъ, заѣзжай за мной и представь меня». Ибрагимъ согласился и спѣшилъ обратить разговоръ къ предмету болѣе для него занимательному. «Ну, что графиня L.?»

/с. 24/ — «Графиня? Она, разумѣется, сначала очень была огорчена твоимъ отъѣздомъ; потомъ, разумѣется, мало-по-малу утѣшилась и взяла себѣ новаго любовника; знаешь кого? длиннаго маркиза R. Что же ты вытаращилъ свои арапскіе бѣлки? или это кажется тебѣ страннымъ? Развѣ ты не знаешь, что долгая печаль не въ природѣ человѣческой, особенно женской? Подумай объ этомъ хорошенько, а я пойду отдохну съ дороги; не забудь же за мною заѣхать».

Какія чувства наполнили душу Ибрагима? Ревность? бѣшенство? отчаянье? нѣтъ; но глубокое, стѣсненное уныніе. Онъ повторялъ себѣ: это я предвидѣлъ, это должно было случиться. Потомъ открылъ письмо графини, перечелъ его снова, повѣсилъ голову и горько заплакалъ. Онъ плакалъ долго. Слезы облегчили его сердце. Посмотрѣвъ на часы, увидѣлъ онъ, что время ѣхать. Ибрагимъ былъ бы очень радъ избавиться, но ассамблея была дѣло должностное, и государь строго требовалъ присутствія своихъ приближенныхъ. Онъ одѣлся и поѣхалъ за Корсаковымъ.

К. сидѣлъ въ шлафрокѣ, читая французскую книгу. «Такъ рано?» сказалъ онъ Ибрагиму, увидя его. «Помилуй!» отвѣчалъ тотъ: «ужъ половина шестаго, мы опоздаемъ; скорѣй одѣвайся и поѣдемъ». Корсаковъ засуетился, сталъ звонить изо всей мочи; люди сбѣжались; онъ сталъ поспѣшно одѣваться. Французъ камердинеръ подалъ ему башмаки съ красными каблуками, голубые бархатные штаны, розовый кафтанъ, шитый блестками; въ передней наскоро пудрили парикъ; его принесли; К. всунулъ въ него стриженую голову, потребовалъ шпагу и перчатки, разъ десять пере/с. 25/вернулся передъ зеркаломъ и объявилъ Ибрагиму, что онъ готовъ. Гайдуки подали имъ медвѣжьи шубы и они поѣхали въ Зимній дворецъ.

Корсаковъ осылалъ Ибрагима вопросами: кто въ Петербургѣ первая красавица? кто славится первымъ танцовщикомъ? какой танецъ нынче въ модѣ? Ибрагимъ весьма неохотно удовлетворялъ его любопытству. Между тѣмъ они подъѣхали ко дворцу. Множество длинныхъ саней, старыхъ колымагъ и раззолоченныхъ каретъ стояло уже на лугу. У крыльца толпились кучера въ ливреяхъ и въ усахъ; скороходы, блистающіе мишурою, въ перьяхъ и съ булавами; гусары, пажи, неуклюжіе гайдуки, навьюченные шубами и муфтами своихъ господъ: свита, необходимая по понятіямъ бояръ тогдашняго времени. При видѣ Ибрагима поднялся между ними общій шопотъ: арапъ, арапъ, царской арапъ! Онъ поскорѣе провелъ Корсакова сквозь эту пеструю челядь. Придворный лакей отворилъ имъ двери настежъ, и они вошли въ залу. Корсаковъ остолбенѣлъ... Въ большой комнатѣ, освѣщенной сальными свѣчами, которыя тускло горѣли въ облакахъ табачнаго дыму, вельможи съ голубыми лентами черезъ плечо, посланники, иностранные купцы, офицеры гвардіи въ зеленыхъ мундирахъ, корабельные мастера въ курткахъ и полосатыхъ панталонахъ, толпою двигались взадъ и впередъ при безпрерывномъ звукѣ духовой музыки. Дамы сидѣли около стѣнъ; молодыя блистали всею роскошью моды. Золото и серебро блистало на ихъ робахъ; изъ пышныхъ фижмъ возвышалась, какъ стебель, ихъ узкая талія; алмазы блистали въ ушахъ, въ длинныхъ локонахъ и около шеи. Онѣ весело повертывались направо и налѣво, ожидая /с. 26/ кавалеровъ и начала танцевъ. Барыни пожилыя старались хитро сочетать новый образъ одежды съ гонимою стариною: чепцы сбивались на соболью шапочку царицы Натальи Кириловны, а робронды и мантильи какъ-то напоминали сарафанъ и душегрѣйку. Казалось, онѣ болѣе съ удивленіемъ, чѣмъ съ удовольствіемъ присутствовали на сихъ нововеденныхъ игрищахъ, и съ досадою косилисъ на женъ и дочерей голландскихъ шхиперовъ, которыя, въ канифасныхъ юбкахъ и въ красныхъ кофточкахъ, вязали свой чулокъ, между собою смѣясь и разговаривая, какъ будто дома. Замѣтя новыхъ гостей, слуга подошелъ въ нимъ съ пивомъ и стаканами на подносѣ. «Que diable est ce que tout cela?» спрашивалъ К. вполголоса у Ибрагима. Ибрагимъ не могъ не улыбнуться. Императрица и великія княжны, блистая красотою и нарядами, прохаживались между рядами гостей, привѣтливо съ ними разговаривая. Государь былъ въ другой комнатѣ. К., желая ему показаться, насилу могъ туда пробраться сквозь безпрестанно движущуюся толпу. Тамъ сидѣли большею частію иностранцы, важно покуривая свои глиняныя трубки и опоражнивая глиняныя кружки. На столахъ разставлены были бутылки пива и вина, кожаные мѣшки съ табакомъ, стаканы съ пуншемъ и шахматныя доски. За однимъ изъ сихъ столовъ Петръ игралъ въ шашки съ однимъ широкоплечимъ англійскимъ шхиперомъ. Они усердно салютовали другъ друга залпами табачнаго дыма, и государь такъ былъ озадаченъ нечаяннымъ ходомъ своего противника, что не замѣтилъ К., какъ онъ около ихъ ни вертѣлся. Въ это время толстый господинъ, съ толстымъ букетомъ на груди, суетливо вошелъ, объявилъ громогласно, /с. 27/ что танцы начались, и тотчасъ ушелъ; за нимъ послѣдовало множество гостей, въ томъ числѣ и К...

Неожиданное зрѣлище его поразило. Во всю длину танцовальной залы, при звукѣ плачевной музыки, дамы и кавалеры стояли въ два ряда другъ противъ друга; кавалеры низко кланялись, дамы еще ниже присѣдали, сперва прямо противъ себя, потомъ поворотясь направо, потомъ налѣво, тамъ опять прямо, опять направо, и такъ далѣе. К..., смотря на сіе затѣйливое препровождевіе времени, таращилъ глаза и кусалъ себѣ губы. Присѣданія и поклоны продолжались около получаса; наконецъ, они прекратились, и толстый господинъ съ букетомъ провозгласилъ, что церемоніальные танцы кончились, и приказалъ музыкантамъ играть менуэтъ. К... обрадовался и приготовился блеснуть. Между молодыми гостьями одна въ особенности ему понравилась. Ей было около шестнадцати лѣтъ; она была одѣта богато, но со вкусомъ, и сидѣла подлѣ мужчины пожилыхъ лѣтъ, вида важнаго и суроваго. К... къ ней разлетѣлся и просилъ сдѣлать честь пойти съ нимъ танцовать. Молодая красавица смотрѣла на него съ замѣшательствомъ и, казалось, не знала, что ему сказать. Мужчина, сидѣвшій подлѣ нея, нахмурился еще болѣе. К... ждалъ ея рѣшенія; но господинъ съ букетомъ подошелъ къ нему, отвелъ на средину залы и важно сказалъ: «государь мой, ты провинился: во-первыхъ, подошелъ къ сей молодой персонѣ, не отдавъ ей три должные реверанса, а во вторыхъ, взявъ на себя самому ее выбрать, тогда какъ въ менуэтахъ право сіе подобаетъ дамѣ, а не кавалеру; сего ради имѣешь ты быть весьма наказанъ, именно, долженъ выпитькубокъ большаго орла». /с. 28/ К. часъ отъ часу болѣе дивился. Въ одну минуту гости его окружили, шумно требуя немедленнаго исполненія закона. Петръ, услыша хохотъ и крики, вышелъ изъ другой комнаты, будучи большой охотникъ лично присутствовать при таковыхъ наказаніяхъ. Передъ нимъ толпа раздвинулась, и Онъ вступилъ въ кругъ, гдѣ стоялъ осужденный и передъ нимъ маршалъ ассамблеи съ огромнымъ кубкомъ, наполненнымъ мальвазіей. Онъ тщетно уговаривалъ преступника доброволыю повиноваться закону. «Ага!» сказалъ Петръ, увидя К..., «попался, братъ. Изволь же, мосьё, пить и не морщиться». Дѣлать было нечего: бѣдный щеголь, не переводя духу, осушилъ весь кубокъ и отдалъ его маршалу. «Послушай К...», сказалъ ему Петръ: «штаны-то на тебѣ бархатные, какихъ и Я не ношу, а Я тебя гораздо богаче. Это мотовство; смотри, чтобъ Я съ тобой не побранился». Выслушавъ сей выговоръ, К... хотѣлъ выйти изъ круга, но зашатался и чуть не упалъ, къ неописанному удовольствію государя и всей веселой компаніи. Сей эпизодъ не только не повредилъ единству и занимательности главнаго дѣйствія, но еще оживилъ его. Кавалеры стали шаркать и кланяться, а дамы присѣдать и постукивать каблучками съ бóльшимъ усердіемъ и ужъ вовсе не наблюдая каданса. К... не могъ участвовать въ общемъ весельи. Дама, имъ выбраиная, по повелѣнію отца своего, Гаврилы Аѳанасьевича Ржевскаго, подошла къ Ибрагиму и, потупя голубые глаза, робко подала ему руку. Ибрагимъ протанцовалъ съ нею менуэтъ и отвелъ ее на прежнее мѣсто; потомъ, отыскавъ К..., вывелъ его изъ залы, посадилъ въ карету и отвезъ домой. Дорóгою К,.. сначала невнятно лепеталъ: «проклятая ассам/с. 29/блея!... проклятый кубокъ большаго орла!...». но вскорѣ заснулъ крѣпкимъ сномъ, не чувствовалъ, какъ онъ пріѣхалъ домой, какъ его раздѣли и уложили, и проснулся на другой день съ головною болью, смутно помня шарканья, присѣданія, табачный дымъ, господина съ букетомъ и кубокъ большаго орла.

Глава четвертая.

Не скоро ѣли предки наши,
Не скоро двигались кругомъ
Ковши, серебряныя чаши
Съ кипящимъ пивомъ и виномъ.
                (Русланъ и Людмила).

Теперь долженъ я благосклоннаго читателя познакомить съ Гаврилою Аѳанасьевичемъ Ржевскимъ. Онъ происходилъ отъ древняго боярскаго рода, владѣлъ огромнымъ имѣніемъ, былъ хлѣбосолъ, любилъ соколиную охоту, дворня его была многочисленна; словомъ, онъ былъ коренной русскій баринъ; по его выраженію, не терпѣлъ нѣмецкаго духу и старался въ домашнемъ быту сохранить обычай любезной ему старины. Дочери его было семнадцать лѣтъ отъ роду. Еще ребенкомъ лишилась она матери. Она была воспитана по старинному, т. е. окружена мамушками, нянюшками, подружками и сѣнными дѣвушками; шила золотомъ и не знала грамоты. Отецъ ея, не смотря на отвращеніе свое отъ всего заморскаго, не могъ противиться ея желанію учиться пляскамъ нѣмецкимъ у плѣннаго шведскаго офицера, живущаго въ ихъ домѣ. Сей заслуженный танцмейстеръ имѣлъ лѣтъ пятьдесятъ отъ роду; правая нога была у него прострѣлена подъ Нарвою, и потому была не весьма /с. 30/ способна къ менуэтамъ и курантамъ, зато лѣвая съ удивительнымъ искусствомъ и легкостію выдѣлывала самыя трудныя па. Ученица дѣлала честь его стараніямъ. Наталья Гавриловна славилась на ассамблеяхъ лучшею танцовщицей, что и было отчасти причиною проступка К., который на другой день пріѣзжалъ извиняться передъ Гаврилою Аѳанасьевичемъ; но ловкость и щегольство молодаго франта не понравились гордому боярину, который прозвалъ его остроумно французской обезьяною.

День былъ праздничный. Гаврила Аѳанасьевичъ ожидалъ нѣсколько родныхъ и пріятелей. Въ старинной залѣ накрывали длинный столъ. Гости съѣзжались съ женами и дочерьми, наконецъ освобожденными отъ затворничества домашняго указами государя и собственнымъ его примѣромъ. Наталья Гавриловна поднесла каждому гостю серебряный подносъ, уставленный золотыми чарочками, и каждый выпилъ свою, жалѣя, что поцѣлуй, получаемый въ старину при такомъ случаѣ, вышелъ ужъ изъ обыкновенія. Пошли за столъ. На первомъ мѣстѣ подлѣ хозяина, сѣлъ тесть его, князь Борисъ Алексѣевичъ Лыковъ, семидесятилѣтній бояринъ; прочіе гости, наблюдая старшинство рода и тѣмъ поминая счастливыя времена мѣстничества, сѣли — мужчины по одной сторонѣ, женщины по другой; въ концѣ заняли свои привычныя мѣста: барская барыня, въ старинномъ шушунѣи кичкѣ; карлица, тридцатилѣтняя малютка, чопорная и сморщенная, и плѣнный Шведъ въ синемъ, поношенномъ мундирѣ. Столъ, уставленный множествомъ блюдъ, былъ окруженъ суетливой и многочисленной челядью, между которою отличался дворецкой строгимъ взоромъ, толстымъ брюхомъ и /с. 31/ величавой неподвижностію. Первыя минуты обѣда посвящены были единственно на вниманіе къ произведеніямъ старинной нашей кухни; звонъ тарелокъ и дѣятельныхъ ложекъ возмущалъ одинъ общее безмолвіе. Наконецъ хозяинъ, видя, что время занять гостей пріятною бесѣдою, оборотился и спросилъ: «а гдѣ же Екимовна? Позвать ее сюда!» Нѣсколько слугъ бросились было въ разныя стороны, но въ ту же минуту старая женщина, набѣленая и нарумяненая, убранная цвѣтами и мишурою, въ штофномъ роброндѣ, съ открытой шеей и грудью, вошла, припѣвая и подплясывая. Ея появленіе произвело общее удовольствіе.

— «Здравствуй, Екимовна», сказалъ князь Лыковъ: «какова поживаешь?»

— «По добру, по здорову, кумъ; поючи да пляшучи, женишковъ поджидаючи».

— «Гдѣ ты была, дура?» спросилъ хозяинъ.

— «Наряжалась, кумъ, для дорогихъ гостей, для Божія праздника, по царскому наказу, по боярскому приказу, на смѣхъ всему міру, по нѣмецкому маниру».

При сихъ словахъ поднялся громкой хохотъ, и дура стала на свое мѣсто, за стуломъ хозяина.

«А дура-то вретъ, вретъ, да и правду совретъ», сказала Татьяна Аѳанасьевна, старшая сестра хозяина, сердечно имъ уважаемая. «Подлинно, вынѣшніе наряды на смѣхъ всему міру. Коли ужъ и вы, батюшки, обрили себѣ бороду и надѣли кургузый кафтанъ, такъ про женское тряпье толковать, конечно, нечего; а право жаль сарафана, дѣвичьей ленты и повойника! Вѣдь посмотрѣть на нынѣшнихъ красавицъ, и смѣхъ и жалость: волоски-то взбиты, что войлокъ, насалены, засыпаны /с. 32/ французской мукою; животикъ перетянутъ такъ, что еле не перервется; исподницы напялены на обручи: въ колымагу садятся бочкомъ; въ двери входятъ — нагибаются; ни стать, ни сѣсть, ни духъ перевести — сущія мученицы, мои голубушки!»

— «Охъ, матушка Татьяна Аѳанасьевна!» сказалъ Кирила Петровичъ Т., бывшій въ Рязани воеводой, гдѣ нажилъ себѣ три тысячи душъ и молодую жену, то и другое съ грѣхомъ пополамъ. «По мнѣ, жена какъ хочешь одѣвайся: хоть кутафьей, хоть болдыханомъ, только бъ не каждый мѣсяцъ заказывала себѣ новыя платья, а прежнія бросала новёшенькія. Бывало, внучкѣ въ приданое доставался бабушкинъ сарафанъ, а нынѣшніе робронды — поглядишь — сегодня на барынѣ, а завтра на холопкѣ. Что дѣлать? Разореніе русскому дворянству! бѣда, да и только!» При сихъ словахъ онъ со вздохомъ посмотрѣлъ на свою Марью Ильинишну, которой, казалось, вовсе не нравились ни похвалы старинѣ, ни порицанія новѣйшихъ обычаевъ. Прочія красавицы раздѣляли ея неудовольствіе, но молчали, ибо скромность почиталась тогда необходимой принадлежностію молодой женщины.

— «А кто виноватъ?» сказалъ Гаврила Аѳанасьевичъ, напѣня кружку кислыхъ щей: «не мы ли сами? Молоденькія бабы дурачатся, а мы имъ потакаемъ».

— «А что намъ дѣлать, коли не наша воля?» возразилъ Кирила Петровичъ. «Иной бы радъ былъ запереть жену въ теремѣ, а ее съ барабаннымъ боемъ требуютъ на ассамблею; мужъ за плетку, а жена за наряды. Охъ, ужъ эти ассамблеи! наказалъ насъ ими Господь за прегрѣшенія наши».

Марья Ильинишна сидѣла какъ на иголкахъ, языкъ у нея такъ и свербѣлъ; наконецъ она не /с. 33/ вытерпѣла, и обратясь къ мужу, спросила его съ кисленькой улыбкою, что находитъ онъ дурнаго въ ассамблеяхъ?

— «А то въ нихъ дурно», отвѣчалъ разгоряченный супругъ, «что съ тѣхъ поръ, какъ онѣ завелись, мужья не сладятъ съ женами; жены позабыли слово Апостольское: жена да убоится своего мужа; хлопочутъ не о хозяйствѣ, а объ обновахъ; не думаютъ, какъ бы мужу угодить, а какъ бы приглянуться офицерамъ-вертопрахамъ. Да и прилично ли, сударыня, русской боярынѣ или боярышнѣ находиться вмѣстѣ съ нѣмцами-табачниками, да съ ихъ работницами? Слыхано ли дѣло, до ночи плясать и разговаривать съ молодыми мужчинами! и добро бы еще съ родственниками, а то съ чужими, съ незнакомыми!»

— «Сказалъ бы словечко, да волкъ недалечко», сказалъ, нахмурясь, Гаврила Аѳанасьевичъ. «Признаюсь, ассамблеи и мнѣ не по нраву: того и гляди, что на пьянаго натолкнешься, аль и самого на смѣхъ пьянымъ напоятъ. Того и гляди, чтобъ какой-нибудь повѣса не напроказилъ чего съ дочерью, а нынче молодежь такъ избаловалась, что ни на что не похоже. Вотъ, напримѣръ, сынъ покойнаго Евграфа Сергѣевича К... на прошедшей ассамблеѣ надѣлалъ такого шуму съ Наташей, что привелъ меня въ краску. На другой день, гляжу, катитъ ко мнѣ прямо на дворъ; я думалъ: кого-то Богъ несетъ, ужъ не князя ли Александра Даниловича? Не тутъ-то было: Ивана Евграфовича! Небось, не могъ остановиться у воротъ, да потрудиться пѣшкомъ дойти до крыльца — куды! влетѣлъ, расшаркался, разболтался, (что и Боже упаси)! Дура Екимовна уморительно его пере/с. 34/дразниваетъ; кстати: представь, дура, заморскую обезьяну».

Дура Екимовна схватила крышку съ одного блюда, взяла подъ мышку будто шляпу и начала кривляться, шаркать и кланяться во всѣ стороны, приговаривая: «мусье... мамзель... ассамблея... пардонъ». Общій и продолжительный хохотъ снова изъявилъ удовольствіе гостей.

— «Ни дать, ни взять К....», сказалъ старый князь Лыковъ, отирая слезы отъ смѣха, когда спокойствіе мало-по-малу возстановилось. — «А что грѣха таить? Не онъ первый, не онъ послѣдній воротился изъ Нѣметчины на святую Русь скоморохомъ. Чему тамъ научаются наши дѣти? Шаркать, болтать, Богъ вѣсть на какомъ нарѣчіи, не почитать старшихъ, да волочиться за чужими женами. Изо всѣхъ молодыхъ людей, воспитанныхъ въ чужихъ краяхъ (прости Господи!), царской арапъ всѣхъ болѣе на человѣка походитъ.

— «Ахти-батюшки, князь», сказала Татьяна Аѳанасьевна; «видѣла, видѣла его близехонько; какая жъ у него страшная морда! перепугалъ онъ меня, грѣшную!»

Конечно, замѣтилъ Гаврила Аѳанасьевичъ: человѣкъ онъ степенный и порядочный, не чета вѣтрогону... Это кто еще въѣхалъ въ ворота на дворъ? Ужъ не опять ли обезьяна заморская? Вы что зѣваете, скоты? продолжалъ онъ, обращаясь къ слугамъ: бѣгите отказать ему; да чтобъ и впредь...

«Старая борода, не бредишь ли?» прервала дура Екимовна. «Али ты слѣпъ: сани-то государевы; царь пріѣхалъ».

/с. 35/ Гаврила Аѳанасьевичъ всталъ поспѣшно изъ-за стола; всѣ бросились къ окнамъ и въ самомъ дѣлѣ увидѣли государя, который всходилъ на крыльцо, опираясь на плечо своего деньщика. Сдѣлалась суматоха. Хозяинъ бросился навстрѣчу Петра; слуги разбѣгались, (какъ одурѣлые; гости перетрусились); иные даже думали, какъ бы убраться поскорѣе домой. Вдругъ въ передней раздался громозвучный голосъ Петра; все утихло, и царь вошелъ въ сопровожденіи хозяина, оторопѣлаго отъ радости. — «Здорово, господа!» сказалъ Петръ съ веселымъ лицомъ. Всѣ низко поклонились. Быстрые взоры царя отыскали въ толпѣ молодую хозяйскую дочь; онъ подозвалъ ее. Наталья Гавриловна приближилась довольно смѣло, но покраснѣвъ не только по уши, а даже по плеча. «Ты часъ отъ часу хорошѣешь», сказалъ ей государь, и по своему обыкновенію поцѣловалъ ее въ голову; потомъ, обратясь къ гостямъ: «что же? я вамъ помѣшалъ? вы обѣдали? прошу садиться опять, а мнѣ, Гаврила Аѳанасьевичъ, дай-ка анисовой водки». Хозяинъ бросился къ величавому дворецкому, выхватилъ изъ рукъ у него подносъ, самъ налилъ золотую чарочку и подалъ ее съ поклономъ государю. Петръ, выпивъ, закусилъ кренделемъ и вторично пригласилъ гостей продолжать обѣдъ. Всѣ заняли свои прежнія мѣста, кромѣ карлицы и барской барыни, которыя не смѣли оставаться за столомъ, удостоеннымъ царскимъ присутствіемъ. Петръ сѣлъ подлѣ хозяина и спросилъ себѣ щей. Государевъ деньщикъ подалъ ему деревянную ложку, оправленную слоновою костью, ножикъ и вилку съ зелеными костяными черенками, ибо Петръ никогда не употреблялъ другаго /с. 36/ прибора, кромѣ своего. Обѣдъ, за минуту предъ симъ шумно оживленный весельемъ и говорливостію, продолжался въ тишинѣ и принужденности. Хозяинъ, изъ почтенія и радости, ничего не ѣлъ; гости также чинились и съ благоговѣніемъ слушали, какъ государь по-нѣмецки разговаривалъ съ плѣннымъ шведомъ о походѣ 1701 года. Дура Екимовна, нѣсколько разъ вопрошаемая государемъ, отвѣчала съ какою-то робкой холодностію, что, замѣчу мимоходомъ, вовсе не доказывало природной ея глупости. Наконецъ обѣдъ кончился. Государь всталъ, за нимъ и всѣ гости. «Гаврила Аѳанасьевичъ!» сказалъ онъ хозяину: «мнѣ нужно съ тобою поговорить наединѣ», и взявъ его подъ руку, увелъ въ гостиную и заперъ за собою дверь. Гости остались въ столовой, шопотомъ толкуя объ этомъ неожиданномъ посѣщеніи, и опасаясь быть нескромными, вскорѣ разъѣхались одинъ за другимъ, не поблагодаривъ хозяина за его хлѣбъ-соль. Тесть его, дочь и сестра провожали ихъ тихонько до порога и остались одни въ столовой, ожидая выхода Государева.

Глава пятая.

Чрезъ полчаса дверь отворилась, и Петръ вышелъ. Важнымъ наклоненіемъ головы отвѣтствовалъ онъ на тройной поклонъ князя Лыкова, Татьяны Аѳанасьевны и Наташи, и пошелъ прямо въ переднюю. Хозяинъ подалъ ему красный его тулупъ, проводилъ его до саней и на крыльцѣ еще благодарилъ за оказанную честь.

Петръ уѣхалъ.

Возвратясь въ столовую, Гаврила Аѳанасьевичъ казался очень озабоченъ; сердито приказалъ онъ /с. 37/ слугамъ скорѣе сбирать со стола, отослалъ Наташу въ ея свѣтлицу, и объявивъ сестрѣ и тестю, что ему нужно съ ними поговорить, повелъ ихъ въ опочивальню, гдѣ обыкновенно отдыхалъ онъ послѣ обѣда. Старый князь легъ на дубовую кровать; Татьяна Аѳанасьевна сѣла на старинныя штофныя кресла, придвинувъ подъ ноги скамеечку; Гаврила Аѳанасьевичъ заперъ всѣ двери, сѣлъ на кровать въ ногахъ князя Лыкова и началъ вполголоса слѣдующій разговоръ.

— «Недаромъ государь ко мнѣ пожаловалъ: угадайте, о чемъ онъ изволилъ со мною бесѣдовать?»

— «Какъ намъ знать, батюшка-братецъ!» сказала Татьяна Аѳанасьевна.

— «Не приказалъ ли тебѣ царь вѣдать какое-либо воеводство? сказалъ тесть: давно пора; али предложилъ быть въ отвѣтѣ? что же? вѣдь не однихъ дьяковъ — и знатныхъ людей посылаютъ къ чужимъ государямъ».

— «Нѣтъ», отвѣчалъ зять, нахмурясь. «Я человѣкъ стараго покроя, а нынѣ служба наша не нужна, хоть, можетъ быть, православный русскій дворянинъ стóитъ нынѣшнихъ новичковъ, блинниковъ да басурмановъ. Но это статья особая».

— «Такъ о чемъ же, братецъ, сказала Татьяна Аѳанасьевна, изволилъ онъ такъ долго съ тобою толковать? Ужъ не бѣда ли какая съ тобою приключилась? Господь упаси и помилуй!»

— «Бѣда не бѣда, а признаюсь, я было призадумался».

— «Что же такое, братецъ? О чемъ дѣло?»

— «Дѣло о Наташѣ: царь пріѣзжалъ ее сватать».

— «Слава Богу!» сказала Татьяна Аѳанасьевна, перекрестясь. «Дѣвушка на-выданьи, а каковъ /с. 38/ сватъ, таковъ и женихъ. Дай Богъ любовь да совѣтъ, а чести много. За кого же царь ее сватаетъ?»

— «Гмъ!» крякнулъ Гаврила Аѳанасьевичъ: «за кого? то-то, за кого!»

— «А за кого же?» повторилъ князь Лыковъ, начинавшій уже дремать.

— «Отгадайте», сказалъ Гаврила Аѳанасьевичъ.

— «Батюшка-братецъ», отвѣчала старушка: «какъ намъ угадать? Мало ли жениховъ при дворѣ: всякій радъ взять за себя твою Наташу. Долгорукой, что ли?»

— «Нѣтъ, не Долгорукой».

— «Да и Богъ съ нимъ: больно спѣсивъ. Шеинъ? Троекуровъ?»

— «Нѣтъ, ни тотъ, ни другой».

— «Да и мнѣ они не по сердцу: вѣтрогоны, слишкомъ понабрались нѣмецкаго духу. Ну, такъ Милославской?»

— «Нѣтъ, не онъ».

— «И Богъ съ нимъ: богатъ и глупъ. Что же? Елецкій? Львовъ? Неужто Рагузинскій? Воля твоя: ума не приложу. Да за кого же царь сватаетъ Наташу?»

— «За арапа Ибрагима».

Старушка ахнула и всплеснула руками. Князь Лыковъ приподнялъ голову съ подушекъ и съ изумленіемъ повторилъ: «за арапа Ибрагима?»

— «Батюшка-братецъ! сказала старушка слезливымъ голосомъ: не погуби ты своего родимаго дитяти, не дай ты Наташеньки въ когти черному дьяволу».

— «Но какъ же», возразилъ Гаврила Аѳанасьевичъ, «отказать государю, который за то обѣщаетъ намъ свою милость, мнѣ и всему нашему роду?»

/с. 39/ — «Какъ!» воскликнулъ старый князь, у котораго сонъ совсѣмъ прошелъ: «Наташу, внучку мою, выдать за купленнаго арапа?»

— «Онъ роду не простаго», сказалъ Гаврила Аѳанасьевичъ: «онъ сынъ арапскаго салтана. Бусурмане взяли его въ плѣнъ и продали въ Цареградѣ, а нашъ посланникъ выручилъ и подарилъ его царю. Старшій вбратъ арапа пріѣзжалъ въ Россію съ знатнымъ выкупомъ и...»

— «Батюшка, Гаврила Аѳанасьевичъ!» перервала старушка: «слыхали мы сказку про Бову Королевича, да Еруслана Лазаревича! Разскажи-тко намъ лучше, какъ отвѣчалъ ты государю на его сватанье».

— «Я сказалъ, что власть его съ нами, а наше холопье дѣло повиноваться ему во всемъ».

Въ эту минуту за дверью раздался шумъ. Гаврила Аѳанасьевичъ пошелъ отворить ее, но почувствовалъ сопротивленіе. Онъ сильно ее толкнулъ, дверь отворилась — и увидѣли Наташу въ обморокѣ, простертую на окровавленномъ полу.

Сердце въ ней замерло, когда государь заперся съ ея отцомъ, какое-то предчувствіе шепнуло ей, что дѣло касается до нея, и когда Гаврила Аѳанасьевичъ отослалъ ее, объявивъ, что долженъ говорить ея теткѣ и дѣду, она не могла противиться влеченію женскаго любопытства, тихо черезъ внутренніе покои подкралась къ дверямъ опочивальни и не пропустила ни одного слова изъ всего ужаснаго разговора; когда же услышала послѣднія отцовскія слова, бѣдная дѣвушка лишилась чувствъ и, падая, расшибла голову о кованый сундукъ, гдѣ хранилось ея приданое.

/с. 40/ Люди сбѣжались: Наташу подняли, понесли въ ея свѣтлицу и положили на кровать. Черезъ нѣсколько времени она очнулась, открыла глаза, но не узнала ни отца, ни тетки. Сильный жаръ обнаружился; она твердила въ бреду о царскомъ арапѣ, о свадьбѣ и вдругъ закричала жалобнымъ и пронзительнымъ голосомъ: «Валерьянъ, милый Валерьянъ, жизнь моя! спаси меня; вотъ они, вотъ они!...». Татьяна Аѳанасьевна съ безпокойствомъ взглянула на брата, который поблѣднѣлъ, закусилъ губы и молча вышелъ изъ свѣтлицы. Онъ возвратился къ старому князю, который, не могши взойти на лѣстницу, оставался внизу. «Что Наташа?» спросилъ онъ. — «Худо», отвѣчалъ огорченный отецъ: «хуже, чѣмъ я думалъ: она въ безпамятствѣ бредитъ Валерьяномъ».

— «Кто этотъ Валерьянъ?» спросилъ встревоженный старикъ. «Неужели тотъ сирота, стрѣлецкій сынъ, что воспитывался у тебя въ домѣ?»

«Онъ самъ, на бѣду мою!» отвѣчалъ Гаврила Аѳанасьевичъ. «Отецъ его во время бунта спасъ мнѣ жизнь, и чортъ меня догадалъ принять въ свой домъ проклятаго волченка. Когда, тому два года, по его просьбѣ, записали его въ полкъ, Наташа, прощаясь съ нимъ, расплакалась, а онъ стоялъ какъ окаменѣлый. Мнѣ показалось это подозрительнымъ, и я говорилъ о томъ сестрѣ. Но съ тѣхъ поръ Наташа о немъ не упоминала, а про него не было ни духу, ни слуху. Я думалъ, она его забыла; анъ видно нѣтъ. Но рѣшено: она выйдетъ за арапа».

Князь Лыковъ не противорѣчилъ: это было бы напрасно; онъ поѣхалъ домой; Татьяна Аѳанасьевна осталась у Наташиной постели; Гаврила Аѳа/с. 41/насьевичъ, пославъ за лѣкаремъ, заперся въ своей комнатѣ, и въ его домѣ все стало тихо и печально.

Неожиданное сватовство удивило Ибрагима, по крайней мѣрѣ столь же, какъ и Гаврилу Аѳанасьевича. Вотъ какъ это случилось. Нѣсколько дней спустя (послѣ достопамятной, ассамблеи) Петръ, занимаясь дѣлами съ Ибрагимомъ, сказалъ ему: «я замѣчаю, братъ, что ты пріунылъ; говори прямо, чего тебѣ не достаетъ?» Ибрагимъ увѣрилъ государя, что онъ доволенъ своей участью и лучшей не желаетъ. «Добро», сказалъ государь: «если ты скучаешь безо всякой причины, такъ я знаю, чѣмъ тебя развеселить».

По окончаніи работы, Петръ спросилъ Ибрагима: «нравится ли тебѣ дѣвушка, съ которой ты танцовалъ менуэтъ на прошедшей ассамблеѣ?» — Она, государь, очень мила и, кажется, дѣвушка скромная и добрая. — «Такъ я жъ тебя съ нею познакомлю покороче. Хочешь ли ты на ней жениться?» — Я, государь?.... «Послушай, Ибрагимъ: ты человѣкъ одинокій, безъ роду и племени, чужой для всѣхъ, кромѣ одного меня. Умри я сегодня, завтра что съ тобою будетъ, бѣдный мой арапъ? Надобно тебѣ пристроиться, пока есть еще время, найти опору въ новыхъ связяхъ, вступить въ союзъ съ русскимъ боярствомъ». — Государь, я счастливъ покровительствомъ и милостями вашего величества. Дай Богъ мнѣ не пережить моего царя и благодѣтеля — болѣе ничего не желаю; но если бъ и имѣлъ въ виду жениться, то согласится ли молодая дѣвушка и ея родственники? Моя наружность..... «Твоя наружность? какой вздоръ! чѣмъ ты не молодецъ? Молодая дѣвушка должна повиноваться волѣ родителей, а посмотримъ, что скажетъ старый Га/с. 42/врила Ржевскій, когда я самъ буду твоимъ сватомъ?»

При сихъ словахъ государь велѣлъ подавать сани и оставилъ Ибрагима, погруженнаго въ глубокія размышленія.

«Жениться?» думалъ африканецъ; «зачѣмъ же нѣтъ? Ужели суждено мнѣ провести жизнь въ одиночествѣ и не знать лучшихъ наслажденій и священнѣйшихъ обязанностей человѣка, потому только, что я родился подъ . . . . градусомъ? Мнѣ нельзя надѣяться быть любимымъ: дѣтское возраженіе! Развѣ можно вѣрить любви? развѣ существуетъ она въ женскомъ легкомысленномъ сердцѣ? Отказавшись навѣкъ отъ милыхъ заблужденій, я выбралъ иныя обольщенія, болѣе существенныя. Государь правъ: мнѣ должно обезпечить будущую судьбу мою. Свадьба съ молодою Ржевскою присоединитъ меня къ гордому русскому дворянству, и я перестану быть пришельцемъ въ новомъ моемъ отечествѣ. Отъ жены я не стану требовать любви: буду довольствоваться ея вѣрностію, а дружбу пріобрѣту постоянной нѣжностію, довѣренностію и снисхожденіемъ».

Ибрагимъ, по своему обыкновенію, хотѣлъ заняться дѣломъ, но воображеніе его слишкомъ было развлечено. Онъ оставилъ бумаги и пошелъ бродить по невской набережной. Вдругъ услышалъ онъ голосъ Петра, оглянулся и увидѣлъ государя, который, отпустивъ сани, шелъ за нимъ съ веселымъ видомъ. «Все, братъ, кончено!» сказалъ Петръ, взявъ его подъ руку: «Я тебя сосваталъ. Завтра поѣзжай къ своему тестю, но, смотри, потѣшь его боярскую спѣсь: оставь сани у воротъ, пройди черезъ дворъ пѣшкомъ, поговори съ нимъ о его /с. 43/ заслугахъ и знатности — и онъ будетъ отъ тебя безъ памяти. — Теперь, продолжалъ онъ, потряхивая дубинкою: заведи меня къ плуту Данилычу, съ которымъ надо мнѣ перевѣдаться за его новыя проказы».

Ибрагимъ, сердечно отблагодаривъ Петра за его отеческую заботливость о немъ, довелъ его до великолѣпныхъ палатъ князя Меншикова и возвратился домой.

Глава шестая.

Тихо теплилась лампада передъ стекляннымъ кивотомъ, въ коемъ блистали золотые и серебряные оклады наслѣдственныхъ иконъ. Дрожащій свѣтъ ея слабо озарялъ занавѣшенную кровать и столикъ, уставленный стклянками съ ярлыками. У печки сидѣла служанка за самопрялкою, и легкій шумъ ея веретена прерывалъ одинъ тишину свѣтлицы.

«Кто здѣсь?» произнесъ слабый голосъ. Служанка встала тотчасъ, подошла къ кровати и тихо приподняла пологъ. «Скоро ли разсвѣтетъ?» спросила Наталья. — Теперь уже полдень, отвѣчала служанка. «Ахъ, Боже мой, отчего же такъ темно?» — Окна закрыты, барышня. «Дай же мнѣ поскорѣе одѣваться». — Нельзя, барышня: дохтуръ не приказалъ. — «Развѣ я больна? давно ли? — Вотъ уже двѣ недѣли. — «Неужто? а мнѣ казалось, будто я вчера только легла...»

Наташа умолкла; она старалась собрать разсѣянныя мысли: что-то съ нею случилось, но что именно — не могла вспомнить. Служанка все стояла передъ нею, ожидая приказаній. Въ это время /с. 44/ раздался внизу глухой шумъ. «Что такое?» спросила больная. — Господа откушали, отвѣчала служанка: встаютъ изъ-за стола. Сейчасъ придетъ сюда Татьяна Аѳанасьевна. — Наташа, казалось, обрадовалась; она махнула слабою рукою. Служанка задернула занавѣсъ и сѣла опять за самопрялку.

Черезъ нѣсколько минутъ изъ-за двери показалась голова въ бѣломъ широкомъ чепцѣ съ темными лентами и спросила вполголоса: что Наташа? «Здравствуй, тетенька», сказала тихо больная, и Татьяна Аѳанасьевна къ ней поспѣшила. «Барышня въ памяти», сказала служанка, осторожно придвигая кресла. Старушка со слезами поцаловала блѣдное, томное лицо племянницы и сѣла подлѣ нея. Вслѣдъ за нею нѣмецъ-лѣкарь, въ черномъ кафтанѣ и въ ученомъ парикѣ, вошелъ, пощупалъ у Наташи пульсъ и объявилъ по-латыни, а потомъ по-русски, что опасность миновалась. Онъ потребовалъ бумаги и чернильницу, написалъ новый рецептъ и уѣхалъ; а старушка встала и, снова поцаловавъ Наталью, тотчасъ отправилась съ доброю вѣстію внизъ къ Гаврилѣ Аѳанасьевичу.

Въ гостиной, въ мундирѣ, при шпагѣ, со шляпою въ рукахъ, сидѣлъ царскій арапъ, почтительно разговаривая съ Гаврилою Аѳанасьевичемъ. Корсаковъ, растянувшись на пуховомъ диванѣ, слушалъ ихъ разсѣянно и дразнилъ заслуженную борзую собаку; наскуча симъ занятіемъ, онъ подошелъ къ зеркалу, обыкновенному прибѣжищу праздности, и въ немъ увидѣлъ Татьяну Аѳанасьевну, которая изъ-за двери дѣлала брату незамѣчаемые знаки. «Васъ зовутъ, Гаврила Аѳанасьевичъ», сказалъ Корсаковъ, оборотясь къ нему и перебивъ рѣчь /с. 45/ Ибрагима. Гаврила Аѳанасьевичъ тотчасъ пошелъ къ сестрѣ и притворилъ за собою дверь.

«Дивлюсь твоему терпѣнію», сказалъ Корсаковъ Ибрагиму. «Битый часъ слушаешь ты бредни о древности рода Лыковыхъ и Ржевскихъ и еще присовокупляешь къ тому свои нравоучительныя примѣчанія! На твоемъ мѣстѣ j'aurais planté là стараго враля и весь его родъ, включая тутъ же и Наталью Гавриловну, которая жеманится, притворяется больной — une petite santé. Скажи по совѣсти: «ужели ты влюбленъ въ эту маленькую mijaurée?» — Нѣтъ, отвѣчалъ Ибрагимъ: я женюсь, конечно, не по страсти, но по соображенію, и то, если она не имѣетъ отъ меня рѣшительнаго отвращенія. — «Послушай, Ибрагимъ», сказалъ Корсаковъ, «послѣдуй хоть разъ моему совѣту; право я благоразумнѣе, нежели кажусь. Брось эту блажную мысль — не женись. Мнѣ сдается, что твоя невѣста никакого не имѣетъ особеннаго къ тебѣ расположенія. Мало ли что случается на свѣтѣ? Напримѣръ: я конечно собою недуренъ, но случалось однако жъ мнѣ обманывать мужей, которые были, ей-Богу, ничѣмъ не хуже моего. Ты самъ... помнишь нашего парижскаго пріятеля графа L.? Нельзя надѣяться на женскую вѣрность; счастливъ, кто смотритъ на это равнодушно. Но ты!... Съ твоимъ ли пылкимъ, задумчивымъ и подозрительнымъ характеромъ, съ твоимъ ли сплющеннымъ носомъ, вздутыми губами, съ этой ли шершавой головой бросаться во всѣ опасности женитьбы?..». — Благодарю за дружескій совѣтъ, прервалъ холодно Ибрагимъ, но знаешь пословицу: не твоя печаль чужихъ дѣтей качать... «Смотри, Ибрагимъ», отвѣчалъ, смѣясь, Корсаковъ: «чтобъ /с. 46/ тебѣ послѣ не пришлось эту пословицу доказывать на самомъ дѣлѣ, въ буквальномъ смыслѣ».

Но разговоръ въ другой комнатѣ становился горячъ. «Ты уморишь ее», говорила старушка: «она не вынесетъ его виду». — Но посуди ты сама, возразилъ упрямый братъ: вотъ уже двѣ недѣли ѣздитъ онъ женихомъ, а до сихъ поръ не видалъ невѣсты. Онъ наконецъ можетъ подумать, что ея болѣзнь пустая выдумка, что мы ищемъ только какъ бы время продлить, чтобъ какъ-нибудь отъ него отдѣлаться. Да что скажетъ и царь? Онъ ужъ и такъ три раза присылалъ спросить о здоровьѣ Натальи. Воля твоя, а я ссориться съ нимъ не намѣренъ. — «Господи Боже мой!» сказала Татьяна Аѳанасьевна: «что съ нею, бѣдною, будетъ! По крайней мѣрѣ пусти меня приготовить ее къ такому посѣщенію». Гаврила Аѳанасьевичъ согласился и опять вошелъ въ гостиную.

Слава Богу! сказалъ онъ Ибрагиму: опасность миновалась. Натальѣ гораздо лучше; если бъ не совѣстно было оставить здѣсь одного дорогаго гостя Ивана Евграфовича, то я повелъ бы тебя вверхъ взглянуть на твою невѣсту.

Корсаковъ поздравилъ Гаврила Аѳанасьевича, просилъ не безпокоиться, увѣрялъ, что ему необходимо ѣхать, и побѣжалъ въ переднюю, не допуская хозяина проводить себя.

Между тѣмъ Татьяна Аѳанасьевна спѣшила приготовить больную къ появленію страшнаго гостя. Вошедъ въ свѣтлицу, она сѣла, задыхаясь, у постели, взяла Наташу за руку, но не успѣла еще вымолвить слова, какъ дверь отворилась. Наташа спросила: кто пришелъ? Старушка обмерла и онѣмѣла. Гаврила Аѳанасьевичъ отдернулъ занавѣсъ, холод/с. 47/но посмотрѣлъ на больную и спросилъ, какова она. Больная хотѣла ему улыбнуться, но не могла. Суровый взглядъ отца ее поразилъ, и безпокойство овладѣло ею. Въ это время ей показалось, что кто-то страшный стоялъ у ея изголовья. Она съ усиліемъ приподняла голову и вдругъ узнала царскаго арапа. Тутъ она вспомнила все, весь ужасъ будущаго представился ей. Но изнуренная природа не получила примѣчательнаго потрясенія. Наташа снова опустила голову на подушку и закрыла глаза... сердце въ ней билось болѣзненно. Татьяна Аѳанасьевна подала брату знакъ, что больная хочетъ уснуть, и всѣ вышли потихоньку изъ свѣтлицы, кромѣ служанки, которая снова сѣла за самопрялку.

Несчастная красавица открыла глаза и, не видя уже никого около своей постели, подозвала служанку и послала ее за карлицею. Но въ ту же минуту круглая, старая крошка, какъ шарикъ, подкатилась къ ея кровати. Ласточка (такъ прозывалась карлица) во всю прыть коротенькихъ ножекъ, вслѣдъ за Гаврилою Аѳанасьевичемъ и Ибрагимомъ, пустилась вверхъ по лѣстницѣ и притаилась за дверью, не измѣняя любопытству, сродному прекрасному полу. Наташа, увидя ее, выслала служанку, и карлица сѣла у кровати на скамейку.

Никогда столь маленькое тѣло не заключало въ себѣ столь много душевной дѣятельности. Она вмѣшивалась во все, знала все, хлопотала обо всемъ. Хитрымъ и вкрадчивымъ умомъ умѣла она пріобрѣсти любовь своихъ господъ и ненависть всего дома, которымъ управляла самовластно. Гаврила Аѳанасьевичъ слушалъ ея доносы, жалобы и мелочныя просьбы; Татьяна Аѳанасьевна поминутно /с. 48/ справлялась съ ея мнѣніями и руководствовалась ея совѣтами; а Наташа имѣла къ ней неограниченную привязанность и довѣряла ей всѣ свои мысли, всѣ движенія шестнадцатилѣтняго своего сердца.

«Знаешь, ласточка», сказала она: «батюшка выдаетъ меня за арапа».

Карлица вздохнула глубоко, и сморщенное лицо ея сморщилось еще болѣе.

«Развѣ нѣтъ надежды?» продолжала Наташа: «развѣ батюшка не сжалится надо мною?»

Карлица тряхнула чепчикомъ.

«Не заступятся ли за меня дѣдушка или тетушка?»

Нѣтъ, барышня: арапъ во время твоей болѣзни всѣхъ успѣлъ заворожить. Баринъ отъ него безъ ума, князь только имъ и бредитъ, а Татьяна Аѳанасьевна говоритъ: жаль, что арапъ, а лучшаго жениха грѣхъ намъ и желать.

«Боже мой, Боже мой!» простонала Наташа.

Не печалься, красавица наша, сказала карлица, цѣлуя ея слабую руку. Если ужъ и быть тебѣ за арапомъ, то все же будешь на своей волѣ. Нынче не то, что въ старину; мужья женъ не запираютъ; арапъ, слышно, богатъ; домъ у васъ будетъ какъ полная чаша, заживешь припѣваючи.

«Бѣдный Валерьянъ!» сказала Наташа, но такъ тихо, что карлица могла только угадать, а не слышать эти слова.

То-то, барышня, сказала она, таинственно понизивъ голосъ, кабы ты меньше думала о стрѣлецкомъ сиротѣ, такъ бы въ жару о немъ не бредила, а батюшка не гнѣвался бы.

/с. 49/ «Что?» сказала испуганная Наташа: «я бредила Валерьяномъ? батюшка слышалъ? батюшка гнѣвается?»

То-то и бѣда, отвѣчала карлица. Теперь, если ты будешь просить его не выдавать тебя за арапа, такъ онъ подумаетъ, что Валерьянъ тому причиною. Дѣлать нечего: ужъ покорись волѣ родительской, а что будетъ, то будетъ.

Наташа не возразила ни слова. Мысль, что тайна ея сердца извѣстна отцу, сильно подѣйствовала на ея воображеніе. Одна надежда ей оставалась: умереть прежде совершенія ненавистнаго брака. Эта мысль ее утѣшила. Слабой и печальной душой покорилась она своему жребію.

Глава седьмая.

Въ домѣ Гаврилы Аѳанасьевича, изъ сѣней направо, находилась тѣсная каморка съ однимъ окошечкомъ. Въ ней стояла простая кровать, покрытая байковымъ одѣяломъ, а передъ кроватью еловый столикъ, на которомъ горѣла сальная свѣча и лежали открытыя ноты. На стѣнѣ висѣлъ старый синій мундиръ и его ровесница, треугольная шляпа; надъ нею тремя гвоздиками прибита была лубочная картинка, изображающая Карла XII верхомъ. Звуки флейты раздавались въ этой смиренной обители. Плѣнный танцмейстеръ, уединенный ея житель, въ колпакѣ и въ китайчатомъ шлафрокѣ, услаждалъ скуку зимняго вечера, наигрывая старинные веселые шведскіе марши, напоминающіе ему время его юности. Посвятивъ цѣлые два часа на сіе упражненіе, шведъ разобралъ свою флейту, вложилъ ее въ ящикъ и сталъ раздѣваться.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Источникъ: Полное собраніе сочиненій А. С. Пушкина въ шести томахъ. Томъ четвертый. — Берлинъ: Книгоиздательство «Слово», 1921. — С. 7-49.

Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.