Церковный календарь
Новости


2018-07-16 / russportal
Поиски отвѣта на вопросъ о судьбѣ останковъ Царской Семьи (1995)
2018-07-15 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 1-я. Глава 38-я (1922)
2018-07-15 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 1-я. Глава 37-я (1922)
2018-07-15 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 1-я. Глава 36-я (1922)
2018-07-15 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 1-я. Глава 35-я (1922)
2018-07-15 / russportal
Н. А. Соколовъ. "Убійство Царской Семьи". Глава 16-я (1925)
2018-07-15 / russportal
Н. А. Соколовъ. "Убійство Царской Семьи". Глава 15-я (1925)
2018-07-14 / russportal
И. А. Ильинъ. "Путь духовнаго обновленія". Гл. 4-я. Разд. 4-й (1962)
2018-07-14 / russportal
И. А. Ильинъ. "Путь духовнаго обновленія". Гл. 4-я. Разд. 3-й (1962)
2018-07-14 / russportal
И. А. Ильинъ. "Путь духовнаго обновленія". Гл. 4-я. Разд. 2-й (1962)
2018-07-14 / russportal
И. А. Ильинъ. "Путь духовнаго обновленія". Гл. 4-я. Разд. 1-й (1962)
2018-07-13 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. О блаженныхъ мѣстахъ (1897)
2018-07-13 / russportal
Преп. Ефремъ Сиринъ. О блаженныхъ обителяхъ (1897)
2018-07-13 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 1-я. Глава 34-я (1922)
2018-07-13 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 1-я. Глава 33-я (1922)
2018-07-13 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 1-я. Глава 32-я (1922)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - понедѣльникъ, 16 iюля 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 13.
Русская литература

ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ А. С. ПУШКИНА ВЪ ШЕСТИ ТОМАХЪ.
Томъ 4-й. Берлинъ: Издательство «Слово», 1921.

1830 г.
ПОВѢСТИ ПОКОЙНАГО ИВАНА ПЕТРОВИЧА БѢЛКИНА, ИЗДАННЫЯ А. П.

БАРЫШНЯ-КРЕСТЬЯНКА.

Во всѣхъ ты, Душенька, нарядахъ хороша.
                                        Богдановичъ.

Въ одной изъ отдаленныхъ нашихъ губерній находилось имѣніе Ивана Петровича Берестова. Въ молодости своей служилъ онъ въ гвардіи, вышелъ въ отставку въ началѣ 1797 года, уѣхалъ въ свою деревню и съ тѣхъ поръ оттуда не выѣзжалъ. Онъ былъ женатъ на бѣдной дворянкѣ, которая умерла въ родахъ, въ то время, какъ онъ находился въ отъѣзжемъ полѣ. Хозяйственныя упражненія скоро его утѣшили. Онъ выстроилъ домъ по собственному плану, завелъ у себя суконную фабрику, устроилъ доходы и сталъ почитать себя умнѣйшимъ человѣкомъ во всемъ околодкѣ, въ чемъ и не прекословили ему сосѣды, пріѣзжавшіе къ нему гостить съ своими семействами и собаками. Въ будни ходилъ онъ въ плисовой курткѣ, по праздникамъ надѣвалъ сюртукъ изъ сукна домашней работы, самъ записывалъ расходъ и ничего не читалъ, кромѣ Сенатскихъ Вѣдомостей. Вообще его любили, хотя и почитали гордымъ. Не ладилъ съ нимъ одинъ Григорій Ивановичъ Муромскій, ближайшій его сосѣдъ. Этотъ былъ настоящій русскій баринъ. Промотавъ въ Москвѣ большую часть имѣнія своего, и на ту пору овдовѣвъ, уѣхалъ онъ въ послѣднюю свою деревню, гдѣ продолжалъ проказничать, но уже въ новомъ родѣ. Развелъ онъ /с. 86/ англійскій садъ, на который тратилъ почти всѣ остальные доходы. Конюхи его были одѣты англійскими жокеями. У дочери его была мадамъ англичанка. Поля свои обрабатывалъ онъ по англійской методѣ;

Но на чужой манеръ хлѣбъ русской не родится,

и не смотря на значительное уменьшеніе расходовъ, доходы Григорья Ивановича не прибавлялись; онъ и въ деревнѣ находилъ способъ входить въ новые долги; со всѣмъ тѣмъ почитался человѣкомъ не глупымъ, ибо первый изъ помѣщиковъ своей губерніи догадался заложить имѣніе въ опекунскій совѣтъ — оборотъ, казавшійся въ то время чрезвычайно сложнымъ и смѣлымъ. Изъ людей, осуждавшихъ его, Берестовъ отзывался строже всѣхъ. Ненависть къ нововведеніямъ была отличительная черта его характера. Онъ не могъ равнодушно говорить объ англоманіи своего сосѣда и поминутно находилъ случай его критиковать. Показывалъ ли гостю свои владѣнія, въ отвѣтъ на похвалы его хозяйственнымъ распоряженіямъ: «да-съ!» говорилъ онъ съ лукавой усмѣшкою: «у меня не то, что у сосѣда Григорья Ивановича. Куда намъ по-англійски разоряться! Были бы мы по-русски хотъ сыты». Сіи и подобныя шутки, по усердію сосѣдовъ, доводимы были до свѣдѣнія Григорья Ивановича съ дополненіемъ и объясненіями. Англоманъ выносилъ критику столь же нетерпѣливо, какъ и наши журналисты. Онъ бѣсился и прозвалъ своего зоила медвѣдемъ и провинціаломъ.

Таковы были сношенія между сими двумя владѣльцами, какъ сынъ Берестова пріѣхалъ къ нему въ деревню. Онъ былъ воспитанъ въ *** университетѣ и намѣревался вступить въ военную службу; /с. 87/ но отецъ на то не соглашался. Къ статской службѣ молодой человѣкъ чувствовалъ себя совершенно неспособнымъ. Они другъ другу не уступали, и молодой Алексѣй сталъ жить покамѣстъ бариномъ, отпустивъ усы на всякій случай.

Алексѣй былъ, въ самомъ дѣлѣ, молодецъ. Право, было бы жаль, если бы его стройнаго стана никогда не стягивалъ военный мундиръ, и если бы онъ, вмѣсто того, чтобъ рисоваться на конѣ, провелъ свою молодость согнувшись надъ канцелярскими бумагами. Смотря, какъ онъ на охотѣ скакалъ всегда первый, не разбирая дороги, сосѣды говорили согласно, что изъ него никогда не выйдетъ путнаго столоначальника. Барышни поглядывали на него, а иногда и заглядывались; но Алексѣй мало ими занимался, а онѣ причиной его нечувствительности полагали любовную связь. Въ самомъ дѣлѣ, ходилъ по рукамъ списокъ съ адреса одного изъ его писемъ: «Акулинѣ Петровнѣ Курочкиной, въ Москвѣ, напротивъ Алексѣевскаго монастыря, въ домѣ мѣдника Савельева, а васъ покорнѣйше прошу доставить письмо сіе А. Н. Р».

Тѣ изъ моихъ читателей, которые не живали въ деревняхъ, не могутъ себѣ вообразить, что за прелесть эти уѣздныя барышни! Воспитанныя на чистомъ воздухѣ, въ тѣни своихъ садовыхъ яблонь, онѣ знаніе свѣта и жизни почерпаютъ изъ книжекъ. Уединеніе, свобода и чтеніе рано въ нихъ развиваютъ чувства и страсти, неизвѣстныя разсѣяннымъ нашимъ красавицамъ. Для барышни звонъ колокольчика есть уже приключеніе; поѣздка въ ближній городъ полагается эпохою въ жизни, и посѣщеніе гостя оставляетъ долгое, иногда и вѣчное воспоминаніе. Конечно, всякому вольно /с. 88/ смѣяться надъ нѣкоторыми ихъ странностями; но шутки поверхностнаго наблюдателя не могутъ уничтожить ихъ существенныхъ достоинствъ, изъ коихъ главное: особенность характера, самобытность (individualité), безъ чего, по мнѣнію Жанъ-Поля, не существуетъ и человѣческаго величія. Въ столицахъ женщины получаютъ, можетъ быть, лучшее образованіе; но навыкъ свѣта скоро сглаживаетъ характеръ и дѣлаетъ души столь же однообразными, какъ и головные уборы. Сіе да будетъ сказано не въ судъ и не во осужденіе, однако жъ nota nostra manet, какъ пишетъ одинъ старинный комментаторъ.

Легко вообразить, какое впечатлѣніе Алексѣй долженъ былъ произвести въ кругу нашихъ барышень. Онъ первый передъ ними являлся мрачнымъ и разочарованнымъ; первый говорилъ имъ объ утраченныхъ радостяхъ и объ увядшей своей юности; сверхъ того носилъ онъ черное кольцо съ изображеніемъ мертвой головы. Все это было чрезвычайно ново въ той губерніи. Барышни сходили по немъ съ ума.

Но всѣхъ болѣе занята была имъ дочь англомана моего, Лиза (или Бетси, какъ звалъ ее обыкновенно Григорій Ивановичъ). Отцы другъ ко другу не ѣздили; она Алексѣя еще не видала, между тѣмъ, какъ всѣ молодыя сосѣдки только объ немъ и говорили. Ей было семнадцать лѣтъ. Черные глаза оживляли ея смуглое и очень пріятное лицо. Она была единственное и слѣдственно балованное дитя. Ея рѣзвость и поминутныя проказы восхищали отца и приводили въ отчаянье ея мадамъ, миссъ Жаксонъ, сорокалѣтнюю чопорную дѣвицу, которая бѣлилась и сурмила себѣ брови, /с. 89/ два раза въ годъ перечитывала Памелу, получала за то двѣ тысячи рублей, и умирала со скуки въ этой варварской Россіи.

За Лизою ходила Настя; она была постарше, но столь же вѣтрена, какъ и ея барышня. Лиза очень любила ее, открывала ей всѣ свои тайны, вмѣстѣ съ нею обдумывала свои затѣи; словомъ, Настя была въ селѣ Прилучинѣ лицомъ гораздо болѣе значительнымъ, нежели любая наперсница во французской трагедіи.

«Позвольте мнѣ сегодня пойти въ гости», сказала однажды Настя, одѣвая барышню.

Изволь; а куда?

«Въ Тугилово, къ Берестовымъ. Поварова жена у нихъ именинница и вчера приходила звать насъ отобѣдать».

Вотъ! сказала Лиза, господа въ ссорѣ, а слуги другъ друга угощаютъ.

«А намъ какое дѣло до господъ!» возразила Настя: «къ тому же я ваша, а не папенькина. Вы вѣдь не бранились еще съ молодымъ Берестовымъ; а старики пускай себѣ дерутся,коли имъ это весело».

Постарайся, Настя, увидѣть Алексѣя Берестова, да разскажи мнѣ хорошенько, каковъ онъ собою и что онъ за человѣкъ.

Настя обѣщалась, а Лиза съ нетерпѣніемъ ожидала цѣлый день ея возвращенія. Вечеромъ Настя явилась. «Ну, Лизавета Григорьевна», сказала она входя въ комнату: «видѣла молодаго Берестова; наглядѣлась довольно; цѣлый день были вмѣстѣ».

Какъ это? Разскажи, разскажи по порядку.

«Извольте-съ: пошли мы, я, Анисья Егоровна, Ненила, Дунька...»

/с. 90/ — Хорошо, знаю. Ну, потомъ.

«Позвольте-съ, разскажу все по порядку. Вотъ пришли мы къ самому обѣду. Комната полна была народу. Были колбинскія, захарьевскія, прикащица съ дочерьми, хлупинскія...»

Ну, а Берестовъ?

«Погодите-съ. Вотъ мы сѣли за столъ, прикащица на первомъ мѣстѣ, я подлѣ нея... а дочери и надулись, да мнѣ наплевать на нихъ...»

Ахъ, Настя, какъ ты скучна съ вѣчными своими подробностями!

«Да какъ же вы нетерпѣливы! Ну вотъ вышли мы изъ-за стола... а сидѣли мы часа три, и обѣдъ былъ славный; пирожное бланманже синее, красное и полосатое... Вотъ вышли мы изъ-за стола и пошли въ садъ играть въ горѣлки, а молодой баринъ тутъ и явился».

Ну, что жъ? Правда ли, что онъ такъ хорошъ собою?

«Удивительно хорошъ; красавецъ, можно сказать. Стройный, высокій, румянецъ во всю щеку...»

Право? А я такъ думала, что у него лицо блѣдное. Что же? Каковъ онъ тебѣ показался? Печаленъ, задумчивъ?

«Что вы? Да этакаго бѣшенаго я и съ роду не видывала. Вздумалъ онъ съ нами въ горѣлки бѣгать».

Съ вами въ горѣлки бѣгать! невозможно!

«Очень возможно. Да что еще выдумалъ! Поймаетъ, и ну цаловать!»

Воля твоя, Настя, ты врешь.

«Воля ваша, не вру. Я насилу отъ него отдѣлалась. Цѣлый день съ нами такъ и провозился».

/с. 91/ — Да какъ же, говорятъ, онъ влюбленъ и ни на кого не смотритъ?

«Не знаю-съ, а на меня такъ ужъ слишкомъ смотрѣлъ, да и на Таню, прикащикову дочь, тоже; да и на Пашу колбинскую, да грѣхъ сказать, никого не обидѣлъ, такой баловникъ!»

Это удивительно! А что въ домѣ про него слышно?

«Баринъ, сказываютъ, прекрасный: такой добрый, такой веселый. Одно не хорошо: за дѣвушками слишкомъ любитъ гоняться. Да, по мнѣ, это еще не бѣда: современемъ остепенится».

— «Какъ бы мнѣ хотѣлось его видѣть!» сказала Лиза со вздохомъ.

«Да что же тутъ мудренаго? Тугилово отъ насъ не далеко — всего три версты: подите гулять въ ту сторону или поѣзжайте верхомъ; вы вѣрно встрѣтите его. Онъ же всякій день, рано поутру, ходитъ съ ружьемъ на охоту».

Да нѣтъ, не хорошо. Онъ можетъ подумать, что я за нимъ гоняюсь. Къ тому же отцы наши въ ссорѣ, такъ и мнѣ все же нельзя будетъ съ нимъ познакомиться... Ахъ, Настя! знаешь ли что? Наряжусь я крестьянкою!

«И въ самомъ дѣлѣ: надѣньте толстую рубашку, сарафанъ да и ступайте смѣло въ Тугилово; ручаюсь вамъ, что Берестовъ ужъ васъ не прозѣваетъ».

А по здѣшнему я говорить умѣю прекрасно. Ахъ, Настя, милая Настя! какая славная выдумка! И Лиза легла спать съ намѣреніемъ непремѣнно исполнить веселое свое предположеніе. На другой же день приступила она къ исполненію своего плана, послала купить на базарѣ толстаго полотна, /с. 92/ синей китайки и мѣдныхъ пуговокъ; съ помощью Насти скроила себѣ рубашку и сарафанъ, засадила за шитье всю дѣвичью, и къ вечеру все было готово. Лиза примѣрила обнову и призналась предъ зеркаломъ, что никогда еще такъ мила самой себѣ не казалась. Она повторила свою роль. На ходу низко кланялась и нѣсколько разъ потомъ качала головою, на подобіе глиняныхъ котовъ, говорила на крестьянскомъ нарѣчіи, смѣялась, закрываясь рукавомъ, и заслужила полное одобреніе Насти. Одно затрудняло ее: она попробовала было пройти по двору босая, но дернъ кололъ ея нѣжныя ноги, а песокъ и камешки показались ей нестерпимы. Настя и тутъ ей помогла: она сняла мѣрку съ Лизиной ноги, сбѣгала въ поле къ Трофиму пастуху и заказала ему пару лаптей по той мѣркѣ. На другой день, ни свѣтъ ни заря, Лиза уже проснулась. Весь домъ еще спалъ. Настя за воротами ожидала пастуха. Заигралъ рожокъ, и деревенское стадо потянулось мимо барскаго двора. Трофимъ, проходя передъ Настей, отдалъ ей маленькіе, пестрые лапти и получилъ отъ нея полтину въ награжденіе, Лиза тихонько нарядилась крестьянкою, шопотомъ дала Настѣ свои наставленія касательно миссъ Жаксонъ, вышла на заднее крыльцо и черезъ огородъ побѣжала въ поле.

Заря сіяла на востокѣ, и золотые ряды облаковъ, казалось, ожидали солнца, какъ царедворцы ожидаютъ государя; ясное небо, утренняя свѣжесть, роса, вѣтерокъ и пѣніе птичекъ наполняли сердце Лизы младенческой веселостію; боясь какой-нибудь знакомой встрѣчи, она казалось не шла, а летѣла. Приближаясь къ рощѣ, стоящей на рубежѣ отцовскаго владѣнія, Лиза пошла тише. Здѣсь она /с. 93/ должна была ожидать Алексѣя. Сердце ея сильно билось, само не зная почему; но боязнь, сопровождающая молодыя наши проказы, составляетъ и главную ихъ прелесть. Лиза вошла въ сумракъ рощи. Глухой, перекатный шумъ ея привѣтствовалъ дѣвушку. Веселость ея притихла. Мало-по-малу предалась она сладкой мечтательности. Она думала... но можно ли съ точностію опредѣлить, о чемъ думаетъ семнадцатилѣтняя барышня, одна, въ рощѣ, въ шестомъ часу весенняго утра? И такъ она шла, задумавшись, по дорогѣ, осѣненной съ обѣихъ сторонъ высокими деревьями, какъ вдругъ прекрасная лягавая собака залаяла на нее. Лиза испугалась и закричала. Въ то же время раздался голосъ: tout beau, Sbogar, ici... и молодой охотникъ показался изъ-за кустарника. — Небось, милая, сказалъ онъ Лизѣ: собака моя не кусается. — Лиза успѣла уже оправиться отъ испуга и умѣла тотчасъ воспользоваться обстоятельствами. «Да нѣтъ, баринъ», сказала она, притворяясь полуиспуганной, полузастѣнчивой: «боюсь, она вишь такая злая; опять кинется». Алексѣй (читатель уже узналъ его) между тѣмъ пристально глядѣлъ на молодую крестьянку. — Я провожу тебя, если ты боишься, сказалъ онъ ей: ты мнѣ позволишь идти подлѣ себя? — «А кто те мѣшаетъ?» отвѣчала Лиза; «вольному воля, а дорога мірская». — Откуда ты? — «Изъ Прилучина; я дочь Василья-кузнеца, иду по грибы». (Лиза несла кузовокъ на веревочкѣ). — «А ты, баринъ? Тугиловскій, что ли?» — Такъ точно, отвѣчалъ Алексѣй: я камердинеръ молодаго барина. — Алексѣю хотѣлось уравнять ихъ отношенія. Но Лиза поглядѣла на него и засмѣялась. «А лжешь», сказала она: «не на дуру /с. 94/ напалъ. Вижу, что ты самъ баринъ». — Почему же ты такъ думаешь? — «Да по всему». — Однако жъ? — «Да какъ же барина съ слугой не распознать? И одѣтъ-то не такъ, и баишь иначе, и собаку-то кличешь не по нашему». Лиза часъ отъ часу болѣе нравилась Алексѣю. Привыкнувъ не церемониться съ хорошенькими поселянками, онъ было хотѣлъ обнять ее; но Лиза отпрыгнула отъ него и приняла вдругъ на себя такой строгій и холодный видъ, что хотя это и разсмѣшило Алексѣя, но удержало его отъ дальнѣйшихъ покушеній. «Если вы хотите, чтобъ мы были впередъ пріятелями», сказала она съ важностію: «то не извольте забываться». — Кто тебя научилъ этой премудрости? спросилъ Алексѣй расхохотавшись. Ужъ не Настенька ли, моя знакомая, не дѣвушка ли барышни вашей? Вотъ какими путями распространяется просвѣщеніе! — Лиза почувствовала, что вышла было изъ своей роли, и тотчасъ поправилась. «А что думаешь?» сказала она: «развѣ я и на барскомъ дворѣ никогда не бываю? небось: всего наслышалась инаглядѣлась». «Однако», продолжала она: «болтая съ тобою, грибовъ не наберешь. Иди-ка ты, баринъ, въ сторону, а я въ другую. Прощенія просимъ...» Лиза хотѣла удалиться; Алексѣй удержалъ ее за руку. — Какъ тебя зовутъ, душа моя? — «Акулиной», отвѣчала Лиза, стараясь освободить свои пальцы отъ руки Алексѣевой: «да пусти жъ, баринъ, мнѣ и домой пора». — Ну, мой другъ Акулина, непремѣнно буду въ гости къ твоему батюшкѣ, къ Василью-кузнецу. «Что ты?» возразила съ живостію Лиза: «ради Христа, не приходи. Коли дома узнаютъ, что я съ бариномъ въ рощѣ болтала наединѣ, то мнѣ бѣда будетъ; отецъ мой, /с. 95/ Василій-кузнецъ, прибьетъ меня до смерти». — Да я непремѣнно хочу съ тобою опять видѣться. — «Ну, я когда-нибудь опять сюда приду за грибами». — Когда же? — «Да хоть завтра». — Милая Акулина, расцаловалъ бы тебя, да не смѣю. Такъ завтра, въ это время, не правда ли? — «Да, да». — И ты не обманешь меня? — «Не обману». — Побожись. — «Ну вотъ те святая пятница, приду».

Молодые люди разстались. Лиза вышла изъ лѣсу, перебралась черезъ поле, прокралась въ садъ и опрометью побѣжала въ ферму, гдѣ Настя ожидала ее. Тамъ она переодѣлась, разсѣянно отвѣчая на вопросы нетерпѣливой наперсницы и явилась въ гостиную. Столъ былъ накрытъ, завтракъ готовъ, и миссъ Жаксонъ, уже набѣленная и затянутая въ рюмочку, нарѣзывала тоненькія тартинки. Отецъ похвалилъ ее за раннюю прогулку. «Нѣтъ ничего здоровѣе», сказалъ онъ: «какъ просыпаться на зарѣ». Тутъ онъ привелъ нѣсколько примѣровъ человѣческаго долголѣтія, почерпнутыхъ изъ англійскихъ журналовъ, замѣчая, что всѣ люди, жившіе болѣе ста лѣтъ, не употребляли водки и вставали на зарѣ зимой и лѣтомъ. Лиза его не слушала. Она въ мысляхъ повторяла всѣ обстоятельства утренняго свиданія, весь разговоръ Акулины съ молодымъ охотникомъ, и совѣсть начинала ее мучить. Напрасно возражала она самой себѣ, что бесѣда ихъ не выходила изъ границъ благопристойности, что это шалость не могла имѣть никакого послѣдствія — совѣсть ея роптала громче ея разума. Обѣщаніе, данное ею на завтрашній день, всего болѣе безпокоило ее: она совсѣмъ было рѣшилась не сдержать своей торжественной клятвы. Но Алексѣй, прождавъ ее напрасно, могъ идти /с. 96/ отыскивать въ селѣ дочь Василья-кузнеца, настоящую Акулину, толстую, рябую дѣвку, и такимъ образомъ догадаться объ ея легкомысленной проказѣ. Мысль эта ужаснула Лизу, и она рѣшилась на другое утро опять явиться въ рощу Акулиной.

Съ своей стороны Алексѣй былъ въ восхищеніи; цѣлый день думалъ онъ о новой знакомкѣ; ночью образъ смуглой красавицы и во снѣ преслѣдовалъ его воображеніе. Заря едва занималась, какъ онъ уже былъ одѣтъ. Не давъ себѣ времени зарядитъ ружье, вышелъ онъ въ поле съ вѣрнымъ своимъ Сбогаромъ и побѣжалъ къ мѣсту обѣщаннаго свиданія. Около получаса прошло въ несносномъ для него ожиданіи; наконецъ онъ увидѣлъ межъ кустарника мелькнувшій синій сарафанъ и бросился навстрѣчу милой Акулины. Она улыбнулась восторгу его благодарности; но Алексѣй тотчасъ замѣтилъ на ея лицѣ слѣды унынія и безпокойства. Онъ хотѣлъ узнать тому причину. Лиза призналась, что поступокъ ея казался ей легкомысленнымъ, что она въ немъ раскаивалась, что на сей разъ не хотѣла она не сдержать даннаго слова, но что это свиданіе будетъ уже послѣднимъ, и что она проситъ его прекратить знакомство, которое ни къ чему доброму не можетъ ихъ довести. Все это, разумѣется, было сказано на крестьянскомъ нарѣчіи; но мысли и чувства, необыкновенныя въ простой дѣвушкѣ, поразили Алексѣя. Онъ употребилъ все свое краснорѣчіе, дабы отвратить Акулину отъ ея намѣренія; увѣрялъ ее въ невинности своихъ желаній, обѣщалъ никогда не подать ей повода къ раскаянію, повиноваться ей во всемъ, заклиналъ ее не лишать его одной отрады — видаться съ нею наединѣ, хотя /с. 97/ бы черезъ день, хотя бы дважды въ недѣлю. Онъ говорилъ языкомъ истинной страсти, и въ эту минуту былъ точно влюбленъ. Лиза слушала его молча. «Дай мнѣ слово», сказала она наконецъ: «что ты никогда не будешь искать меня въ деревнѣ или разспрашивать обо мнѣ. Дай мнѣ слово не искать другихъ со мною свиданій, кромѣ тѣхъ, которыя я сама назначу». Алексѣй поклялся было ей святою пятницею, но она съ улыбкой остановила его. «Мнѣ не нужно клятвы», сказала Лиза: «довольно одного твоего обѣщанія». Послѣ того они дружески разговаривали, гуляя вмѣстѣ по лѣсу, до тѣхъ поръ, пока Лиза сказала ему: «пора». Они разстались, и Алексѣй, оставшись наединѣ, не могъ понять, какимъ образомъ простая деревенская дѣвочка въ два свиданія успѣла взять надъ нимъ истинную власть. Его сношенія съ Акулиной вмѣли для него прелесть новизны, и хотя предписанія странной крестьянки казались ему тягостными, но мысль не сдержать своего слова не пришла даже ему въ голову. Дѣло въ томъ, что Алексѣй, не смотря на роковое кольцо, на таинственную переписку и на мрачную разочарованность, былъ добрый и пылкой малый и имѣлъ сердце чистое, способное чувствовать наслажденія невинности.

Если бы слушался я одной своей охоты, то непремѣнно и во всей подробности сталъ бы описывать свиданія молодыхъ людей, возрастающую взаимную склонность и довѣрчивость, занятія, разговоры; но знаю, что большая часть моихъ читателей не раздѣлила бы со мною моего удовольствія. Эти подробности вообще должны казаться приторными, и такъ я пропущу ихъ, сказавъ вкратцѣ, что /с. 98/ не прошло еще и двухъ мѣсяцевъ, а мой Алексѣй былъ уже влюбленъ безъ памяти, и Лиза была не равнодушнѣе, хотя и молчаливѣе его. Оба они были счастливы настоящимъ и мало думали о будущемъ.

Мысль о неразрывныхъ узахъ довольно часто мелькала въ ихъ умѣ; но никогда они о томъ другъ съ другомъ не говорили. Причина ясная: Алексѣй, какъ ни привязанъ былъ къ милой своей Акулинѣ, все помнилъ разстояніе, существующее между нимъ и бѣдной крестьянкою; а Лиза вѣдала, какая ненависть существовала между ихъ отцами, и не смѣла надѣяться на взаимное примиреніе. Къ тому же самолюбіе ея было втайнѣ подстрекаемо темной, романической надеждою увидѣть наконецъ тугиловскаго помѣшика у ногъ дочери прилучинскаго кузнеца. Вдругъ важное происшествіе чуть было не перемѣнило ихъ взаимныхъ отношеній.

Въ одно ясное, холодное утро (изъ тѣхъ, какими богата наша русская осень) Иванъ Петровичъ Берестовъ выѣхалъ прогуляться верхомъ, на всякій случай взявъ съ собою пары три борзыхъ, стремяннаго и нѣсколько дворовыхъ мальчишекъ съ трещотками. Въ то же самое время Григорій Ивановичъ Муромскій, соблазнясь хорошею погодою, велѣлъ осѣдлать куцую свою кобылку и рысью поѣхалъ около своихъ англизированныхъ владеній. Подъѣзжая къ лѣсу, увидѣлъ онъ сосѣда своего, гордо сидящаго верхомъ, въ чекменѣ, подбитомъ лисьимъ мѣхомъ, и поджидающаго зайца, котораго мальчишки крикомъ и трещотками выгоняли изъ-за кустарника. Если бъ Григорій Ивановичъ могъ предвидѣть эту встрѣчу, то конечно бъ онъ поворотилъ въ сторону; но онъ наѣхалъ /с. 99/ на Берестова вовсе неожиданно и вдругъ очутился отъ него въ разстояніи пистолетнаго выстрѣла. Дѣлать было нечего: Муромскій, какъ образованный европеецъ, подъѣхалъ къ своему противнику и учтиво его привѣтствовалъ. Берестовъ отвѣчалъ съ такимъ же усердіемъ, съ каковымъ цѣпной медвѣдь кланяется господамъ, по приказанію своего вожатаго. Въ сіе время заяцъ выскочилъ изъ лѣсу и побѣжалъ полемъ. Берестовъ и стремянный закричали во все горло, пустили собакъ и слѣдомъ поскакали во весь опоръ. Лошадь Муромскаго, не бывавшая никогда на охотѣ испугалась и понесла. Муромскій, провозгласившій себя отличнымъ наѣздникомъ, далъ ей волю и внутренно доволенъ былъ случаемъ, избавляющимъ его отъ непріятнаго собесѣдника. Но лошадь, доскакавъ до оврага, прежде ею незамѣченнаго, вдругъ кинулась въ сторону, и Муромскій не усидѣлъ. Упавъ довольно тяжело на мерзлую землю, лежалъ онъ, проклиная свою куцую кобылу, которая, какъ будто опомнясь, тотчасъ остановилась, какъ только почувствовала себя безъ сѣдока. Иванъ Петровичъ подскакалъ къ нему, освѣдомляясь, не ушибся ли онъ. Между тѣмъ, стремянный привелъ виновную лошадь, держа ее подъ устцы. Онъ помогъ Муромскому взобраться на сѣдло, а Берестовъ пригласилъ его къ себѣ. Муромскій не могъ отказаться, ибо чувствовалъ себя обязаннымъ, и такимъ образомъ Берестовъ возвратился домой со славою, затравивъ зайца и ведя своего противника раненымъ и почти военноплѣннымъ.

Сосѣди, завтракая, разговорились довольно дружелюбно. Муромскій попросилъ у Берестова дрожекъ, ибо признался, что отъ ушибу не былъ онъ /с. 100/ въ состояніи доѣхать до дома верхомъ. Берестовъ проводилъ его до самаго крыльца, а Муромскій уѣхалъ не прежде, какъ взявъ съ него честное слово на другой же день (и съ Алексѣемъ Ивановичемъ) пріѣхать отобѣдать по-пріятельски въ Прилучино. Такимъ образомъ, вражда старинная и глубоко укоренившаяся, казалось, готова была прекратиться отъ пугливости куцой кобылки.

Лиза выбѣжала навстрѣчу Григорью Ивановичу. «Что это значитъ, папа?» сказала она съ удивленіемъ: «отчего вы хромаете? Гдѣ ваша лошадь? Чьи это дрожки?» — Вотъ ужъ не угадаешь, my dear, отвѣчалъ ей Григорій Ивановичъ, и разсказалъ все, что случилось. Лиза не вѣрила своимъ ушамъ. Григорій Ивановичъ, не давъ ей опомниться, объявилъ, что завтра будутъ у него обѣдать оба Берестовы. «Что вы говорите!» сказала она, поблѣднѣвъ. «Берестовы, отецъ и сынъ! Завтра у насъ обѣдать! Нѣтъ, папа, какъ вамъ угодно; я ни за что не покажусь». — Что ты, съ ума сошла? возразилъ отецъ: давно ли ты стала такъ застѣнчива, или ты къ нимъ питаешь наслѣдственную ненависть, какъ романическая героиня? Полно, не дурачься... — «Нѣтъ, папа, ни за что на свѣтѣ, ни за какія сокровища не явлюсь я передъ Берестовыми». Григорій Ивановичъ пожалъ плечами и болѣе съ нею не спорилъ, ибо зналъ, что противорѣчіемъ съ нея ничего не возьмешь, и пошелъ отдыхать отъ своей достопримѣчательной прогулки.

Лизавета Григорьевна ушла въ свою комнату и призвала Настю. Обѣ долго разсуждали о завтрашнемъ посѣщеніи. Что подумаетъ Алексѣй, если узнаетъ въ благовоспитанной барышнѣ свою /с. 101/ Акулину? Какое мнѣніе будетъ онъ имѣть о ея поведеніи и правилахъ, о ея благоразуміи? Съ другой стороны, Лизѣ очень хотѣлось видѣть, какое впечатлѣніе произвело бы на него свиданіе столь неожиданное... Вдругъ мелькнула ей мысль. Она передала ее Настѣ; обѣ обрадовались ей какъ находкѣ и положили исполнить ее непремѣнно.

На другой день, за завтракомъ, Григорій Ивановичъ спросилъ у дочки, все ли намѣрена она спрятаться отъ Берестовыхъ. «Папа», отвѣчала Лиза: «я приму ихъ, если это вамъ угодно, только съ уговоромъ: какъ бы я передъ ними ни явилась, чтобъ я ни сдѣлала, вы бранить меня не будете и не дадите никакого знака удивленія или неудовольствія». — «Опять какія-нибудь проказы!» сказалъ, смѣясь, Григорій Ивановичъ. «Ну, хорошо, хорошо: согласенъ, дѣлай что хочешь, черноглазая моя шалунья». Съ этимъ словомъ онъ поцаловалъ ее въ лобъ, и Лиза побѣжала приготовляться.

Въ два часа ровно коляска домашней работы, запряженная шестью лошадьми, въѣхала на дворъ и покатилась около густо-зеленаго дерноваго круга. Старый Берестовъ взошелъ на крыльцо съ помощью двухъ ливрейныхъ лакеевъ Муромскаго. Вслѣдъ за нимъ сынъ его пріѣхалъ верхомъ и вмѣстѣ съ нимъ вошелъ въ столовую, гдѣ столъ былъ уже накрытъ. Муромскій принялъ своихъ сосѣдовъ какъ нельзя ласковѣе, предложилъ имъ осмотрѣть передъ обѣдомъ садъ и звѣринецъ и повелъ по дорожкамъ, тщательно выметеннымъ и усыпаннымъ пескомъ. Старый Берестовъ внутренно жалѣлъ о потерянномъ трудѣ и времени на столь безполезныя прихоти, но молчалъ изъ вѣжливости. Сынъ его не раздѣлялъ ни неудовольствія разсчетливаго /с. 102/ помѣщика, ни восхищенія самолюбиваго англомана; но съ нетерпѣніемъ ожидалъ появленія хозяйской дочери, о которой много наслышался; и хотя сердце его, какъ намъ извѣстно, было уже занято, но молодая красавица всегда имѣла право на его воображеніе.

Возвратясь въ гостиную, они усѣлись втроемъ: старики вспомнили прежнее время и анекдоты своей службы, а Алексѣй размышлялъ о томъ, какую роль играть ему въ присутствіи Лизы. Онъ рѣшилъ, что холодная разсѣянность во всякомъ случаѣ всего приличнѣе, и вслѣдствіе сего приготовился. Дверь отворилась; онъ повернулъ голову съ такимъ равнодушіемъ, съ такою гордою небрежностію, что сердце самой закоренѣлой кокетки непремѣнно должно было бы содрогнуться. Къ несчастію, вмѣсто Лизы, вошла старая миссъ Жаксонъ, набѣленая, затянутая, съ потупленными глазами и съ маленькимъ книксомъ, и прекрасное военное движеніе Алексѣя пропало втунѣ. Не успѣлъ онъ снова собраться съ силами, какъ дверь опять отворилась, и на сей разъ вошла Лиза. Всѣ встали; отецъ началъ было представленіе гостей, но вдругъ остановился и поспѣшно закусилъ себѣ губы... Лиза, его смуглая Лиза, набѣлена была по уши, насурмлена пуще самой миссъ Жаксонъ; фальшивые локоны, гораздо свѣтлѣе собственныхъ ея волосъ, взбиты были какъ парикъ Людовика XIV; рукава à l'imbécille торчали какъ фижмы у madame de Pompadour; талія была перетянута какъ буква иксъ, и всѣ бриліянты ея матери, еще не заложенные въ ломбардѣ, сіяли на ея пальцахъ, шеѣ и ушахъ. Алексѣй не могъ узнать свою Акулину въ этой смѣшной и блестящей барышиѣ. Отецъ его /с. 103/ подошелъ къ ея ручкѣ, и онъ съ досадою ему послѣдовалъ; когда прикоснулся онъ къ ея бѣленькимъ пальчикамъ, ему показалось, что они дрожали. Между тѣмъ, онъ успѣлъ замѣтить ножку, съ намѣреніемъ выставленную и обутую со всевозможнымъ кокетствомъ. Это помирило его нѣсколько съ остальнымъ ея нарядомъ. Что касается до бѣлилъ и до сурьмы, то въ простотѣ своего сердца, признаться, онъ ихъ съ перваго взгляда не замѣтилъ, да и послѣ не подозрѣвалъ. Григорій Ивановичъ вспомнилъ свое обѣщаніе и старался не показать и вида удивленія; но шалость его дочери казалась ему такъ забавна, что онъ едва могъ удержаться. Не до смѣху было чопорной англичанкѣ. Она догадывалась, что сурьма и бѣлилы были похищены изъ ея комода, и багровый румянецъ досады пробивался сквозь искусственную бѣлизну ея лица. Она бросала пламенные взгляды на молодую проказницу, которая, отлагая до другаго времени всякія объясненія, притворялась, будто ихъ не замѣчаетъ.

Сѣли за столъ. Алексѣй продолжалъ играть роль разсѣяннаго и задумчиваго. Лиза жеманилась, говорила сквозь зубы, нараспѣвъ, и только по-французски. Отецъ поминутно засматривался на нее, не понимая ея цѣли, но находя все это весьма забавнымъ. Англичанка бѣсилась и молчала. Одинъ Иванъ Петровичъ былъ какъ дома: ѣлъ за двоихъ, пилъ въ свою мѣру, смѣялся своему смѣху и часъ отъ часу дружелюбнѣе разговаривалъ и хохоталъ.

Наконецъ встали изъ-за стола; гости уѣхали, и Григорій Ивановичъ далъ волю смѣху и вопросамъ. «Что тебѣ вздумалось дурачить ихъ?» спросилъ /с. 104/ онъ Лизу. «А знаешь ли что? Бѣлилы, право, тебѣ пристали; не вхожу въ тайны дамскаго туалета, но на твоемъ мѣстѣ я бы сталъ бѣлиться; разумѣется, не слишкомъ, а слегка». Лиза была въ восхищеніи отъ успѣха своей выдумки. Она обняла отца, обѣщалась ему подумать о его совѣтѣ и побѣжала умилостивлять раздраженную миссъ Жаксонъ, которая насилу согласилась отпереть ей свою дверь и выслушать ея оправданія. Лизѣ было совѣстно показаться передъ незнакомцами такой чернавкою; она не смѣла просить... она была увѣрена, что добрая, милая миссъ Жаксонъ проститъ ей... и проч., и проч. Миссъ Жаксонъ, удостовѣрясь, что Лиза не думала поднять ее на смѣхъ, успокоилась, поцаловала Лизу и, въ залогъ примиренія, подарила ей баночку англійскихъ бѣлилъ, которую Лиза и приняла съ изъявленіемъ искренней благодарности.

Читатель догадается, что на другой день утромъ Лиза не замедлила явиться въ рощѣ свиданій. «Ты былъ, баринъ, вечоръ у нашихъ господъ?» сказала она тотчасъ Алексѣю: «какова показалась тебѣ барышня?» Алексѣй отвѣчалъ, что онъ ея не замѣтилъ. «Жаль», возразила Лиза. — А почему же? спросилъ Алексѣй. «А потому, что я хотѣла бы спросить у тебя, правда ли, говорятъ...» — Что же говорятъ? — «Правда ли говорятъ, будто бы я на барышню похожа?» — Какой вздоръ! Она передъ тобой уродъ уродомъ. — «Ахъ, баринъ, грѣхъ тебѣ это говорить; барышня наша такая бѣленькая, такая щеголиха! Куда мнѣ съ нею равняться!» Алексѣй божился ей, что она лучше всевозможныхъ бѣленькихъ барышень, и чтобъ успокоить ее совсѣмъ, началъ описывать ея госпожу такими смѣшными чертами, что Лиза хохотала отъ души. /с. 105/ «Однако жъ», сказала она со вздохомъ: «хоть барышня можетъ и смѣшна, все же я передъ нею дура безграмотная». — И! сказалъ Алексѣй: есть о чемъ сокрушаться! Да коли хочешь! я тотчасъ выучу тебя грамотѣ. — «А взаправду», сказала Лиза: «не попытатъся ли и въ самомъ дѣлѣ?» — Изволь, милая; начнемъ хоть сейчасъ. — Они сѣли. Алексѣй вынулъ изъ кармана карандашъ и записную книжку, и Акулина выучилась азбукѣ удивительно скоро. Алексѣй не могъ надивиться ея понятливости. На слѣдующее утро, она захотѣла попробовать и писать; сначала карандашъ не слушался ея, но черезъ нѣсколько минутъ она и вырисовывать буквы стала довольно порядочно. «Что за чудо!» говорилъ Алексѣй. «Да у насъ ученіе идетъ скорѣе, чѣмъ по ланкастерской системѣ». Въ самомъ дѣлѣ, на третьемъ урокѣ Акулина разбирала уже по складамъ «Наталью Боярскую дочь», прерывая чтеніе замѣчаніями, отъ которыхъ Алексѣй истинно былъ въ изумленіи, и круглый листъ измарала афоризмами, выбранными изъ той же повѣсти.

Прошла недѣля, и между ними завелась переписка. Почтовая контора учреждена была въ дуплѣ стараго дуба. Настя втайнѣ исправляла должность почталіона. Туда приносилъ Алексѣй крупнымъ почеркомъ написанныя письма и тамъ же находилъ на синей простой бумагѣ каракульки своей любезной. Акулина видимо привыкала къ лучшему складу рѣчей, и умъ ея примѣтно развивался и о бразовывался.

Между тѣмъ, недавнее знакомство между Иваномъ Петровичемъ Берестовымъ и Григорьемъ Ивановичемъ Муромскимъ болѣе укрѣплялось и вскорѣ превратилось въ дружбу, вотъ по какимъ обсто/с. 106/ятельствамъ. Муромскій нерѣдко думалъ о томъ, что, по смерти Ивана Петровича, все его имѣніе перейдетъ въ руки Алексѣю Ивановичу, что въ такомъ случаѣ Алексѣй Ивановичъ будетъ однимъ изъ самыхъ богатыхъ помѣщиковъ той губерніи, и что нѣтъ ему никакой причины не жениться на Лизѣ. Старый же Берестовъ, съ своей стороны, хотя и признавалъ въ своемъ сосѣдѣ нѣкоторое сумасбродство (или, по его выраженію, англійскую дурь), однако жъ не отрицалъ въ немъ и многихъ отличныхъ достоинствъ, напримѣръ, рѣдкой оборотливости; Григорій Ивановичъ былъ близкій родственникъ графу Пронскому, человѣку знатному и сильному; графъ могъ быть очень полезенъ Алексѣю, а Муромскій (такъ думалъ Иванъ Петровичъ), вѣроятно, обрадуется случаю выдать свою дочь выгоднымъ образомъ. Старики до тѣхъ поръ обдумывали все это каждый про себя, что наконецъ другъ съ другомъ и переговорили, обнялись, обѣщались дѣло порядкомъ обработать и принялись о немъ хлопотать каждый со своей стороны. Муромскому предстояло затрудненіе: уговорить свою Бетси познакомиться короче съ Алексѣемъ, котораго не видала она съ самаго достопамятнаго обѣда. Казалось, они другъ другу не очень нравились; по крайней мѣрѣ Алексѣй уже не возвращался въ Прилучино, а Лиза уходила въ свою комнату всякій разъ, какъ Иванъ Петровичъ удостоивалъ ихъ своимъ посѣщеніемъ. «Но, думалъ Григорій Ивановичъ, если Алексѣй будетъ у меня всякій день, то Бетси должна же будетъ въ него влюбиться. Это въ порядкѣ вещей. Время все сладитъ». Иванъ Петровичъ менѣе безпокоился объ успѣхѣ /с. 107/ своихъ намѣреній. Въ тотъ же вечеръ призвалъ онъ сына въ свой кабинетъ, закурилъ трубку и, немного помолчавъ, сказалъ: «Что же ты, Алеша, давно про военную службу не поговариваешь? Или гусарскій мундиръ уже тебя не прельщаетъ?» — Нѣтъ, батюшка, отвѣчалъ почтительно Алексѣй: я вижу, вамъ не угодно, чтобъ я шелъ въ гусары; мой долгъ вамъ повиноваться. «Хорошо», отвѣчалъ Иванъ Петровичъ: «вижу, что ты послушный сынъ; это мнѣ утѣшительно; не хочу жъ и я тебя неволить: не понуждаю тебя вступить... тотчасъ... въ статскую службу; а покамѣстъ намѣренъ я тебя женить».

На комъ это, батюшка? спросилъ изумленный Алексѣй.

«На Лизаветѣ Григорьевнѣ Муромской», отвѣчалъ Иванъ Петровичъ: «невѣста хоть куда, не правда ли?»

Батюшка, я о женитьбѣ, еще не думаю.

«Ты не думаешь, такъ я за тебя думалъ и передумалъ».

Воля ваша, Лиза Муромская мнѣ вовсе не нравится.

«Послѣ понравится. Стерпится — слюбится».

Я не чувствую себя способнымъ сдѣлать ея счастіе.

«Не твое горе, ея счастіе. Что? Такъ-то ты почитаешь волю родительскую? Добро!»

Какъ вамъ угодно, я не хочу жениться и не женюсь.

«Ты женишься, или я тебя прокляну, а имѣніе, какъ Богъ святъ! продамъ и промотаю, и тебѣ полушки не оставлю. Даю тебѣ три дня на /с. 108/ размышленіе, а покамѣстъ не смѣй на глаза мнѣ показываться».

Алексѣй зналъ, что если отецъ заберетъ себѣ что въ голову, то ужъ того, по выраженію Тараса Скотинина, у него и гвоздемъ не вышибешь; но Алексѣй былъ въ батюшку, и его столь же трудно было переспорить. Онъ ушелъ въ свою комнату и сталъ размышлять о предѣлахъ власти родительской, о Лизаветѣ Григорьевнѣ, о торжественномъ обѣщаніи отца сдѣлать его нищимъ и наконецъ объ Акулинѣ. Въ первый разъ видѣлъ онъ ясно, что онъ въ нее страстно влюбленъ; романическая мысль жениться на крестьянкѣ и жить своими трудами пришла ему въ голову, и чѣмъ болѣе думалъ онъ о семъ рѣшительномъ поступкѣ, тѣмъ болѣе находилъ въ немъ благоразумія. Съ нѣкотораго времени свиданія въ рощѣ были прекращены, по причинѣ дождливой погоды. Онъ написалъ Акулинѣ письмо самымъ четкимъ почеркомъ и самымъ бѣшенымъ слогомъ, объявлялъ ей о грозящей имъ погибели и тутъ же предлагалъ ей свою руку. Тотчасъ отнесъ онъ письмо на почту, въ дупло, и легъ спать весьма довольный собою.

На другой день Алексѣй, твердый въ своемъ намѣреніи, рано утромъ поѣхалъ къ Муромскому, дабы откровенно съ нимъ объясниться. Онъ надѣялся подстрекнуть его великодушіе и склонить его на свою сторону. «Дома ли Григорій Ивановичъ?» спросилъ онъ, останавливая свою лошадь передъ крыльцомъ прилучинскаго замка. — Никакъ нѣтъ, отвѣчалъ слуга: Григорій Ивановичъ съ утра изволили выѣхать. — «Какъ досадно!» подумалъ Алексѣй. «Дома ли, по крайней мѣрѣ, Лизавета Григорьевна?» — Дома-съ. — И Алексѣй /с. 109/ спрыгнулъ съ лошади, отдалъ поводья въ руки лакею и пошелъ безъ доклада.

«Все будетъ рѣшено, думалъ онъ, подходя къ гостиной: объяснюсь съ нею самою». Онъ вошелъ... и остолбенѣлъ! Лиза... нѣтъ, Акулина, милая, смуглая Акулина, не въ сарафанѣ, а въ бѣломъ утреннемъ платьицѣ, сидѣла передъ окномъ и читала его письмо; она такъ была занята, что не слыхала, какъ онъ и вошелъ. Алексѣй не могъ удержаться отъ радостнаго восклицашя. Лиза вздрогнула, подняла голову, закричала и хотѣла убѣжать. Онъ бросился ее удерживать. «Акулина, Акулина!...» Лиза старалась отъ него освободиться... Mais laissez-moi donc, Monsieur: mais êtce-vous fou?» повторяла она, отворачиваясь. «Акулина! другъ мой Акулина!» повторялъ онъ, цалуя ея руки. Миссъ Жаксонъ, свидѣтельница этой сцены, не знала, что подумать. Въ эту минуту дверь отворилась, и Григорій Ивановичъ вошелъ.

«Ага!» сказалъ Муромскій: «да у васъ, кажется дѣло совсѣмъ уже слажено...»

Читатели избавятъ меня отъ излишней обязанности описыватъ развязку.

20 сентября 9 час. веч. 1830 г. Болдино.

Источникъ: Полное собраніе сочиненій А. С. Пушкина въ шести томахъ. Томъ четвертый. — Берлинъ: Книгоиздательство «Слово», 1921. — С. 85-109.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.