Церковный календарь
Новости


2018-10-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Каноническое положеніе РПЦЗ (1992)
2018-10-16 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Письмо въ редакцію Вѣстника РХД (1992)
2018-10-14 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Отрицаніе вмѣсто утвержденія (1992)
2018-10-14 / russportal
Помѣстный Соборъ 1917-1918 гг. Протоколъ 103-й (14 марта 1918 г.)
2018-10-13 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 5-я (1922)
2018-10-13 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 4-я (1922)
2018-10-13 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Пятьдесятъ лѣтъ жизни Зарубежной Церкви (1992)
2018-10-13 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Измѣна Православію путемъ календаря (1992)
2018-10-12 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). Тайна беззаконія въ дѣйствіи (1992)
2018-10-12 / russportal
Опредѣленіе Архіер. Собора РПЦЗ отъ 13/26 октября 1953 г. (1992)
2018-10-11 / russportal
Преп. Ѳеодоръ Студитъ. Письмо къ Григорію мірянину (1908)
2018-10-11 / russportal
Преп. Ѳеодоръ Студитъ. Письмо къ Василію патрицію (1908)
2018-10-11 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 3-я (1922)
2018-10-11 / russportal
Ген. П. Н. Красновъ. "За чертополохомъ". Часть 2-я. Глава 2-я (1922)
2018-10-11 / russportal
Еп. Григорій (Граббе). О постановленіяхъ II Ватиканскаго собора (1992)
2018-10-11 / russportal
Епископъ Григорій (Граббе). Докладъ о положеніи экуменизма (1992)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - среда, 17 октября 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 8.
Русская литература

ПОЛНОЕ СОБРАНІЕ СОЧИНЕНІЙ А. С. ПУШКИНА ВЪ ШЕСТИ ТОМАХЪ.
Томъ 4-й. Берлинъ: Издательство «Слово», 1921.

1830 г.
ПОВѢСТИ ПОКОЙНАГО ИВАНА ПЕТРОВИЧА БѢЛКИНА, ИЗДАННЫЯ А. П.

МЕТЕЛЬ.

Кони мчатся по буграмъ,
Топчутъ снѣгъ глубокой...
Вотъ въ сторонкѣ Божій храмъ
Виденъ одинокой.
.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .
Вдругъ метелица кругомъ;
Снѣгъ валитъ клоками;
Черный вранъ, свистя крыломъ,
Вьется надъ санями;
Вѣщій стонъ гласитъ печаль!
Кони торопливы
Чутко смотрятъ въ темну даль,
Воздымая гривы...
                         (Жуковскій).

Въ концѣ 1811 года, въ эпоху намъ достопамятную, жилъ въ своемъ помѣстьѣ Ненарадовѣ добрый Гаврила Гавриловичъ Р***. Онъ славился во всемъ округѣ гостепріимствомъ и радушіемъ; сосѣди поминутно ѣздили къ нему поѣсть, попить, поиграть по пяти копѣекъ въ бостонъ съ его женою, Прасковьей Петровною, а нѣкоторые для того, чтобъ поглядѣть на дочку ихъ, Марью Гавриловну, стройную, блѣдную, и семнадцатилѣтнюю дѣвицу. Она считалась богатой невѣстою, и многіе прочили ее за себя или, за сыновей.

Марья Гавриловна была воспитана на французскихъ романахъ и, слѣдственно, была влюблена. Предметъ, избранный ею, былъ бѣдный армейскій прапорщикъ, находившійся въ отпуску въ своей /с. 128/ деревнѣ. Само по себѣ разумѣется, что молодой человѣкъ, пылалъ равною страстію, и что родители его любезной, замѣтя ихъ взаимную склонность, запретили дочери о немъ и думать, а, его принимали, хуже, нежели отставнаго засѣдателя.

Наши любовники были въ перепискѣ, и всякій день видались наединѣ въ сосновой рощѣ или у старой часовни. Тамъ они клялись другъ другу въ вѣчной любви, сѣтовали на судьбу и дѣлали различныя предположенія. Переписываясь и разговаривая такимъ образомъ, они (что весьма естественно) дошли до слѣдующдго разсужденія: если мы другъ безъ друга дышать не можемъ, а воля жестокихъ родителей препятствуетъ нашему благополучію, то нельзя ли намъ будетъ обойтись безъ нея? Разумѣется, что эта счастливая мысль пришла, сперва въ голову молодому человѣку, и что она весьма понравилась романическому воображенію Марьи Гавриловны.

Наступила зима и прекратила ихъ свиданія; но переписка сдѣлалась тѣмъ живѣе. Владиміръ Николаевичъ въ каждомъ письмѣ умолялъ ее предаться ему, вѣнчаться тайно, скрываться нѣсколько времени, броситься потомъ къ ногамъ родителей, которые, конечно, будутъ тронуты наконецъ героическимъ постоянствомъ и несчастіемъ любовниковъ, и скажутъ имъ непремѣнно: «дѣти! придите въ наши объятія».

Марья Гавриловна долго колебалась; множество плановъ побѣга было отвергнуто. Наконецъ она согласилась: въ назначенный день она должна была не ужинать, удалиться въ свою комнату подъ предлогомъ головной боли. Дѣвушка ея была въ заговорѣ; обѣ онѣ должны были выйти въ садъ /с. 129/ черезъ заднее крыльцо, за садомъ найти готовыя сани, садиться въ нихъ и ѣхать за пять верстъ отъ Ненарадова, въ село Жадрино, прямо въ церковь, гдѣ ужъ Владиміръ долженъ былъ ихъ ожидать.

Наканунѣ рѣшительнаго дня, Марья Гавриловна не спала всю ночь; она укладывалась, увязывала бѣлье и платье, написала длинное письмо къ одной чувствительной барышнѣ, ея подругѣ, другое къ своимъ родителямъ. Она прощалась съ ними въ самыхъ трогательныхъ выраженіяхъ, извиняла свой проступокъ неодолимою силою страсти и оканчивала тѣмъ, что блаженнѣйшею минутою жизни почтетъ она ту, когда позволено будетъ ей броситься къ ногамъ дражайшихъ ея родителей. Запечатавъ оба письма тульской печаткой, на которой изображены были два пылающія сердца съ приличною надписью, она бросилась на постель передъ самымъ разсвѣтомъ и задремала; но и тутъ ужасныя мечтанія поминутно ее пробуждали. То казалось ей, что въ самую минуту, какъ она садилась въ сани, чтобъ ѣхать вѣнчаться, отецъ ея останавливалъ ее, съ мучительной быстротой тащилъ ее по снѣгу и бросалъ въ темное, бездонное подземелье... и она летѣла стремглавъ съ неизъяснимымъ замираніемъ сердца; то видѣла она Владиміра, лежащаго на травѣ, блѣднаго, окровавленнаго. Онъ умирая, молилъ ее пронзительнымъ голосомъ поспѣшить съ нимъ обвѣнчаться... другія безобразныя, безсмысленныя видѣнія неслись передъ нею одно за другимъ. Наконецъ она встала, блѣднѣе обыкновеннаго и съ непритворной головною болью. Отецъ и мать замѣтили ея безпокойство; ихъ нѣжная заботливость и безпрестанные вопросы: что съ /с. 130/ тобою, Маша? не больна ли ты, Маша? раздирали ея сердце. Она старалась ихъ успокоить, казаться веселою, и не могла. Наступилъ вечеръ. Мысль, что уже въ послѣдній разъ провожаетъ она день посреди своего семейства, стѣсняла ея сердце. Она была чуть жива; она втайнѣ прощалась со всѣми особами, со всѣми предметами, ее окружавшими. Подали ужинать; сердце ея сильно забилось. Дрожащимъ голосомъ объявила она, что ей ужинать не хочется, и стала прощаться съ отцомъ и матерью. Они ее поцѣловали и, по обыкновенію, благословили: она чуть не заплакала. Пришедъ въ свою комнату, она кинулась въ кресла и залилась слезами. Дѣвушка уговаривала ее успокоиться и ободриться. Все было готово. Черезъ полчаса Маша должна была навсегда оставить родительскій домъ, свою комнату, тихую дѣвическую жизнь... На дворѣ была метель; вѣтеръ вылъ, ставни тряслись и стучали; все казалось ей угрозой и печальнымъ предзнаменованіемъ. Скоро въ домѣ все утихло и заснуло. Маша окуталась шалью, надѣла теплый капотъ, взяла въ руки шкатулку свою и вышла на заднее крыльцо. Служанка несла за нею два узла. Онѣ сошли въ садъ. Метель не утихала; вѣтеръ дулъ навстрѣчу, какъ будто силясь остановить молодую преступницу. Онѣ насилу дошли до конца сада. На дорогѣ сани дожидались ихъ. Лошади, прозябнувъ, не стояли на мѣстѣ; кучеръ Владиміра расхаживалъ передъ оглоблями, удерживая ретивыхъ. Онъ помогъ барышнѣ и ея дѣвушкѣ усѣсться и уложить узлы и шкатулку, взялъ возжи, и лошади полетѣли. — Поручивъ барышню попеченію судьбы и искусству Терешки кучера, обратимся къ молодому нашему любовнику.

/с. 131/ Цѣлый день Владиміръ былъ въ разъѣздѣ. Утромъ былъ онъ у жадринскаго священника; насилу съ нимъ уговорился; потомъ поѣхалъ искать свидѣтелей между сосѣдними помѣщиками. Первый, къ кому явился онъ, отставной сорокалѣтній корнетъ Дравинъ согласился съ охотою. Это приключеніе, увѣрялъ онъ, напоминало ему прежнее время и гусарскія проказы. Онъ уговорилъ Владиміра остаться у него отобѣдать и увѣрилъ его, что за другими двумя свидѣтелями дѣло не станетъ. Въ самомъ дѣлѣ, тотчасъ послѣ обѣда явились землемѣръ Шмитъ, въ усахъ и шпорахъ, и сынъ капитанъ-исправника, мальчикъ лѣтъ шестнадцати, недавно поступившій въ уланы. Они не только приняли предложеніе Владиміра, но даже клялись ему въ готовности жертвовать для него жизнію. Владиміръ обнялъ ихъ съ восторгомъ и поѣхалъ домой приготовляться.

Уже давно смеркалось. Онъ отправилъ своего надежнаго Терешку въ Ненарадово съ своею тройкою и съ подробнымъ, обстоятельнымъ наказомъ, а для себя велѣлъ заложить маленькія сани въ одну лошадь, и одинъ безъ кучера отправился въ Жадрино, куда часа черезъ два должна была пріѣхать и Марья Гавриловна. Дорога была ему знакома, а ѣзды всего двадцать минутъ.

Но едва Владиміръ выѣхалъ за околицу въ поле, какъ поднялся вѣтеръ, и сдѣлалась такая метель, что онъ ничего не взвидѣлъ. Въ одну минуту дорогу занесло; окрестность исчезла во мглѣ мутной и желтоватой, сквозь которую летѣли бѣлые хлопья снѣгу; небо слилось съ землею; Владиміръ очутился въ полѣ и напрасно хотѣлъ снова попасть на дорогу; лошадь ступала наудачу и поминутно /с. 132/ то взъѣзжала на сугробъ, то проваливалась въ яму; сани поминутно опрокидывались. Владиміръ старался только не потерять настоящаго направленія. Но ему казалось, что уже прошло болѣе получаса, а онъ не доѣзжалъ еще до жадринской рощи. Прошло еще около десяти минутъ; рощи все было не видать. Владиміръ ѣхалъ полемъ, пересѣченнымъ глубокими оврагами. Метелъ не утихала, небо не прояснялось. Лошадь начинала уставать, а съ него потъ катился градомъ, не смотря на то, что онъ поминутно былъ по поясъ въ снѣгу.

Наконецъ онъ увидѣлъ, что ѣдетъ не въ ту сторону. Владиміръ остановился: началъ думать, припоминать, соображать и увѣрился, что должно было взять ему вправо. Онъ поѣхалъ вправо. Лошадь его чучъ ступала. Уже болѣе часа былъ онъ въ дорогѣ. Жадрино должно было быть недалеко. Но онъ ѣхалъ, ѣхалъ, а полю не было конца. Все сугробы да овраги; поминутно сани опрокидывались, поминутно онъ ихъ поднималъ. Время шло; Владиміръ начиналъ сильно безпокоиться.

Наконецъ въ сторонѣ что-то стало чернѣть. Владиміръ поворотилъ туда. Приближаясь, увидѣлъ онъ рощу. Слава Богу, подумалъ онъ, теперь близко. Онъ поѣхалъ около рощи, надѣясь тотчасъ попасть на знакомую дорогу или объѣхать рощу кругомъ: Жадрино находилось тотчасъ за нею. Скоро нашелъ онъ дорогу и въѣхалъ во мракъ деревъ, обнаженныхъ зимою. Вѣтеръ не могъ тутъ свирѣпствовать: дорога была гладкая; лошадь ободрилась, и Владиміръ успокоился.

Но онъ ѣхалъ, ѣхалъ, а Жадрина было не видать; рощѣ не было конца. Владиміръ съ ужасомъ увидѣлъ, что онъ заѣхалъ въ незнакомый лѣсъ. /с. 133/ Отчаяніе овладѣло имъ. Онъ ударилъ по лошади; бѣдное животное пошло было рысью, но скоро стало приставать и черезъ четверть часа пошло шагомъ, не смотря на всѣ усилія несчастнаго Владиміра.

Мало по малу деревья начали рѣдѣть, и Владиміръ выѣхалъ изъ лѣсу; Жадрина было не видать. Должно было быть около полуночи. Слезы брызнули изъ глазъ его; онъ поѣхалъ наудачу. Погода утихла, тучи расходились; передъ нимъ лежала равнина, устланная бѣлымъ волнистымъ ковромъ. Ночь была довольно ясна. Онъ увидѣлъ невдалекѣ деревушку, состоящую изъ четырехъ или пяти дворовъ. Владиміръ поѣхалъ къ ней. У первой избушки онъ выпрыгнулъ изъ саней, подбѣжалъ къ окну и сталъ стучаться. Черезъ нѣсколько минутъ деревянный ставень поднялся, и старикъ высунулъ свою сѣдую бороду. «Что те надо?» — «Далеко ли Жадрино? » — «Жадрино-то далеко ли? — «Да, да! далеко ли? » — «Недалече: верстъ десятокъ будетъ». При семъ отвѣтѣ Владиміръ схватилъ себя за волосы и остался недвижимъ, какъ человѣкъ, приговоренный къ смерти.

«А отколѣ ты?» продолжалъ старикъ. Владиміръ не имѣлъ духа отвѣчать на вопросы. «Можешь ли ты, старикъ», сказалъ онъ, «достать мнѣ лошадей до Жадрина?» — «Каки у насъ лошади», отвѣчалъ мужикъ. — «Да не могу ли взять хоть проводника? Я заплачу, сколько ему будетъ угодно». — «Постой», сказалъ старикъ, опуская ставень: «я те сына вышлю; онъ те проводитъ». Владиміръ сталъ дожидаться. Не прошло минуты, онъ опять началъ стучаться. Ставень поднялся, борода показалась. «Что те надо?» — «Что жъ твой сынъ?» — «Сейчасъ выйдетъ, обувается. Али ты прозябъ? /с. 134/ взойди погрѣться». — «Благодарю; высылай скорѣе сына».

Ворота заскрипѣли; парень вышелъ съ дубиною и пошелъ впередъ, то указывая, то отыскивая дорогу, занесенную снѣговыми сугробами. «Который часъ?» спросилъ его Владиміръ. — «Да ужъ скоро разсвѣнетъ», отвѣчалъ молодой мужикъ. Владиміръ не говорилъ уже ни слова.

Пѣли пѣтухи и было уже свѣтло, какъ достигли они Жадрина. Церковь была заперта. Владиміръ заплатилъ проводнику и поѣхалъ на дворъ къ священнику. На дворѣ тройки его не было. Какое извѣстіе ожидало его!

Но возвратимся къ добрымъ ненарадовскимъ помѣщикамъ и посмотримъ, что-то у нихъ дѣлается. А ничего.

Старики проснулись и вышли въ гостиную, Гаврила Гавриловичъ въ колпакѣ и байковой курткѣ, Прасковья Петровна въ шлафрокѣ на ватѣ. Подали самоваръ, и Гаврила Гавриловичъ послалъ дѣвчонку узнать отъ Марьи Гавриловны, каково ея здоровье и какъ она почивала. Дѣвчонка воротилась, объявляя, что барышня почивала-де дурно, но что ей-де теперь легче, и что она-де сейчасъ придетъ въ гостиную. Въ самомъ дѣлѣ, дверь отворилась, и Марья Гавриловна подошла здороваться съ папенькой и маменькой.

«Что твоя голова, Маша?» спросилъ Гаврила Гавриловичъ. — «Лучше, папенька», отвѣчала Маша. — «Ты вѣрно, Маша, вчерась угорѣла», сказала Прасковья Петровна. — «Можетъ быть, маменька», отвѣчала Маша.

День прошелъ благополучно, но въ ночь Маша занемогла. Послали въ городъ за лѣкаремъ. Онъ /с. 135/ пріѣхалъ къ вечеру и нашелъ больную въ бреду. Открылась сильная горячка и бѣдная больная двѣ недѣли находилась у края гроба.

Никто въ домѣ не зналъ о предположенномъ побѣгѣ. Письма, наканунѣ ею написанныя, были сожжены; ея горничная никому ни о чемъ не говорила, опасаясь гнѣва господъ. Священникъ, отставной корнетъ, усастый землемѣръ и маленькій уланъ были скромны, и не даромъ. Терешка кучеръ никогда ничего лишняго не высказывалъ, даже и въ хмѣлю. Такимъ образомъ тайна была сохранена болѣе чѣмъ полудюжиною заговорщиковъ. Но Марья Гавриловна сама, въ безпрестанномъ бреду, высказывала свою тайну. Однако жъ, ея слова были столь несообразны ни съ чѣмъ, что мать, не отходившая отъ ея постели могла понять изъ нихъ только то, что дочь ея была смертельно влюблена во Владиміра Николаевича, и что, вѣроятно, любовь была причиною ея болѣзни. Она совѣтовалась со своимъ мужемъ, съ нѣкоторыми сосѣдами, и наконецъ единогласно всѣ рѣшили, что видно такова была судьба Марьи Гавриловны, что суженаго конемъ не объѣдешь, что бѣдность не порокъ, что жить не съ богатствомъ, а съ человѣкомъ, и тому подобное. Нравственныя поговорки бываютъ удивительно полезны въ тѣхъ случаяхъ, когда мы отъ себя мало что можемъ выдумать себѣ въ оправданіе.

Между тѣмъ барышня стала выздоравливать. Владиміра давно не видно было въ домѣ Гаврилы Гавриловича. Онъ былъ напуганъ обыкновеннымъ пріемомъ. Положили послать за нимъ и объявить ему неожиданное счастіе: согласіе на бракъ. Но каково было изумленіе ненарадовскихъ помѣщи/с. 136/ ковъ, когда въ отвѣтъ на ихъ приглашеніе получили они отъ него полусумасшедшее письмо! Онъ объявлялъ имъ, что нога его не будетъ никогда въ ихъ домѣ, и просилъ забыть о несчастномъ, для котораго смерть остается единою надеждою. Черезъ нѣсколько дней узнали они, что Владиміръ уѣхалъ въ армію. Это было въ 1812 году.

Долго не смѣли объявить объ этомъ выздоравливающей Машѣ. Она никогда не упоминала о Владимірѣ. Нѣсколько мѣсяцевъ уже спустя, нашедъ имя его въ числѣ отличившихся и тяжело раненыхъ подъ Бородинымъ, она упала въ обморокъ, и боялись, чтобъ горячка ея не возвратилась. Однако, слава Богу, обморокъ не имѣлъ послѣдствія.

Другая печаль ее посѣтила: Гаврила Гавриловичъ скончался, оставя ее наслѣдницей всего имѣнія. Но наслѣдство не утѣшало ее; она раздѣляла искренно горесть бѣдной Прасковьи Петровны, клялась никогда съ нею не разставаться; обѣ онѣ оставили Ненарадово, мѣсто печальныхъ воспоминаній, и поѣхали жить въ ***ское помѣстье.

Женихи кружились и тутъ около милой и богатой невѣсты; но она никому не подавала и малѣйшей надежды. Мать иногда уговаривала ее выбрать себѣ друга; Марья Гавриловна качала головой и задумывалась. Владиміръ уже не существовалъ; онъ умеръ въ Москвѣ, наканунѣ вступленія французовъ. Память его казалась священною для Маши; по крайней мѣрѣ она берегла все, что могло его напомнить: книги, имъ нѣкогда прочитанныя, его рисунки, ноты и стихи, имъ переписанные для нея. Сосѣды, узнавъ обо всемъ, дивились ея постоянству и съ любопытствомъ ожидали героя, долженство/с. 137/вавшаго наконецъ восторжествовать надъ печальной вѣрностію этой дѣвственной Артемизы.

Между тѣмъ война со славою была кончена. Полки наши возвращались изъ-за границы. Народъ бѣжалъ имъ на встрѣчу. Музыка играла завоеванныя пѣсни Vive Henri-Quatre, тирольскіе вальсы и аріи изъ Жоконда. Офицеры, ушедшіе въ походъ почти отроками, возвращались, возмужавъ на бранномъ воздухѣ, обвѣшенные крестами. Солдаты весело разговаривали между собою, вмѣшивая поминутно въ рѣчь нѣмецкія и французскія слова. Время незабвенное! Время славы и восторга! Какъ сильно билось русское сердце при словѣ отечество! Какъ сладки были слезы свиданія! Съ какимъ единодушіемъ мы соединяли чувства народной гордости и любви къ государю! А для него — какая была минута!

Женщины, русскія женщины были тогда безподобны. Обыкновенная холодность ихъ исчезла. Восторгъ ихъ былъ истинно упоителенъ, когда, встрѣчая побѣдителей, кричали онѣ: ура!

И въ воздухъ чепчики бросали.

Кто изъ тогдашнихъ офицеровъ не сознается, что русской женщинѣ обязанъ онъ былъ лучшей, драгоцѣннѣйшей наградой?..

Въ это блистательное время Марья Гавриловна жила съ матерью въ *** губерніи и не видала, какъ обѣ столицы праздновали возвращеніе войскъ. Но въ уѣздахъ и деревняхъ общій восторгъ, можетъ быть, былъ еще сильнѣе. Появленіе въ сихъ мѣстахъ офицера было для него настоящимъ торжествомъ, и любовнику во фракѣ плохо было въ его сосѣдствѣ.

/с. 138/ Мы уже сказали, что, не смотря на ея холодность, Марья Гавриловна все по прежнему окружена была искателями. Но всѣ должны были отступить, когда явился въ ея зáмкѣ раненый гусарскій полковникъ Бурминъ, съ Георгіемъ въ петлицѣ и съ интересной блѣдностію, какъ говорили тамошнія барышни. Ему было около двадцати шести лѣтъ. Онъ пріѣхалъ въ отпускъ въ свои помѣстья, находившіяся по сосѣдству деревни Марьи Гавриловны. Марья Гавриловна очень его отличала. При немъ обыкновенная задумчивость ея оживлялась. Нельзя было сказать, чтобъ она съ нимъ кокетничала; но поэтъ, замѣтя ея поведеніе, сказалъ бы:

Se amor non è, che dunche?...

Бурминъ былъ, въ самомъ дѣлѣ, очень милый молодой человѣкъ. Онъ имѣлъ именно тотъ умъ, который нравится женщинамъ: умъ приличія и наблюденія, безо всякихъ притязаній и безпечно насмѣшливый. Поведеніе его съ Марьей Гавриловной было просто и свободно; но, что бъ она ни сказала или ни сдѣлала, душа и взоры его такъ за нею и слѣдовали. Онъ казался нрава тихаго и скромнаго, но молва увѣряла, что нѣкогда былъ онъ ужаснымъ повѣсою, и это не вредило ему во мнѣніи Марьи Гавриловны, которая (какъ и всѣ молодыя дамы вообще) съ удовольствіемъ извиняла шалости, обнаруживающія смѣлость и пылкость характера.

Но болѣе всего.... (болѣе его нѣжности, болѣе пріятнаго разговора, болѣе интересной блѣдности, болѣе перевязанной руки) молчаніе молодаго гусара болѣе всего подстрекало ея любопытство и воображеніе. Она не могла не сознаваться въ томъ, /с. 139/ что она очень ему нравилась; вѣроятно и онъ, съ своимъ умомъ и опытностью, могъ уже замѣтить, что она отличала его; какимъ же образомъ до сихъ поръ не видала она его у своихъ ногъ и еще не слыхала его признанія? Что удерживало его? Робость, неразлучная съ истинною любовью, гордость или кокетство хитраго волокиты? Это было для нея загадкою. Подумавъ хорошенько, она рѣшила, что робость была единственно тому причиною, и положила ободрить его большею внимательностію и, смотря по обстоятельствамъ, даже нѣжностію. Она пріуготовляла развязку самую неожиданную, и съ нетерпѣніемъ ожидала минуты романическаго объясненія. Тайна, какого роду ни была бы, всегда тягостна женскому сердцу. Ея военныя дѣйствія имѣли желаемый успѣхъ: по крайней мѣрѣ Бурминъ впалъ въ такую задумчивость, и черные глаза его съ такимъ огнемъ останавливались на Марьѣ Гавриловнѣ, что рѣшительная минута, казалось, уже близка. Сосѣды говорили о свадьбѣ, какъ о дѣлѣ уже конченномъ, а добрая Прасковья Петровна радовалась, что дочь ея наконецъ нашла себѣ достойнаго жениха.

Старушка сидѣла однажды одна въ гостиной, раскладывая гранъ-пасьянсъ, какъ Бурминъ вошелъ въ комнату и тотчасъ освѣдомился о Марьѣ Гавриловнѣ. «Она въ саду», отвѣчала старушка: «подите къ ней, а я васъ буду здѣсь ожидать». Бурминъ пошелъ, а старушка перекрестилась и подумала: «авось дѣло сегодня же кончится!»

Бурминъ нашелъ Марью Гавриловну у пруда, подъ ивою, съ книгою въ рукахъ, и въ бѣломъ платьѣ, настоящей героинею романа. Послѣ первыхъ вопросовъ, Марья Гавриловна нарочно перестала /с. 140/ поддерживать разговоръ, усиливая такимъ образомъ взаимное замѣшательство, отъ котораго можно было избавиться развѣ только внезапнымъ и рѣшительнымъ объясненіемъ. Такъ и случилось: Бурминъ, чувствуя затруднительность своего положенія, объявилъ, что искалъ давно случая открыть ей свое сердце, и потребовалъ минуты вниманія. Марья Гавриловна закрыла книгу и потупила глаза въ знакъ согласія.

«Я васъ люблю», сказалъ Бурминъ: «я васъ люблю страстно...» (Марья Гавриловна покраснѣла и наклонила голову еще ниже). «Я поступилъ неосторожно, предаваясь милой привычкѣ, привычкѣ видѣть и слышать васъ ежедневно...» (Марья Гавриловна вспомнила первое письмо St. Preux). «Теперь уже поздно противиться судьбѣ моей; воспоминаніе объ васъ, вашъ милый, несравненный образъ отнынѣ будетъ мученіемъ и отрадою жизни моей; но мнѣ еще остается исполнить тяжелую обязанность, открыть вамъ ужасную тайну и положить между нами непреодолимую преграду...» — «Она всегда существовала», прервала съ живостію Марья Гавриловна, «я никогда не могла быть вашею женою...» — «Знаю», отвѣчалъ онъ ей тихо: «знаю, что нѣкогда вы любили, но смерть и три года сѣтованій... Добрая, милая Марья Гавриловна! не старайтесь лишить меня послѣдняго утѣшенія: мысль, что вы бы согласились сдѣлать мое счастіе, если бы...» — «Молчите, ради Бога, молчите. Вы терзаете меня». «Да, я знаю, я чувствую, что вы были бы моею, но — я несчастнѣйшее созданіе... я женатъ!»

Марья Гавриловна взглянула на него съ удивленіемъ.

/с. 141/ «Я женатъ», продолжалъ Бурминъ: «я женатъ уже четвертый годъ, и не знаю — кто моя жена, и гдѣ она, и долженъ ли свидѣться съ нею когда нибудь!»

«Что вы говорите?» воскликнула Марья Гавриловна. «Какъ это странно! Продолжайте; я разскажу послѣ... но продолжайте, сдѣлайте милость».

«Въ началѣ 1812 года», сказалъ Бурминъ: «я спѣшилъ въ Вильну, гдѣ находился нашъ полкъ. Пріѣхавъ однажды на станцію поздно вечеромъ, я велѣлъ было поскорѣе закладывать лошадей, какъ вдругъ поднялась ужасная метель, и смотритель и ямщики совѣтовали мнѣ переждать. Я ихъ послушался, но непонятное безпокойство овладѣло мною; казалось, кто-то меня такъ и толкалъ. Между тѣмъ метель не унималась; я не вытерпѣлъ, приказалъ опять закладывать и поѣхалъ въ самую бурю. Ямщику вздумалось ѣхать рѣкою, что должно было сократить намъ путь тремя верстами. Берега были занесены; ямщикъ проѣхалъ мимо того мѣста, гдѣ выѣзжали на дорогу, и такимъ образомъ очутились мы въ незнакомой сторонѣ. Буря не утихала; я увидѣлъ огонекъ и велѣлъ ѣхать туда. Мы пріѣхали въ деревню; въ деревянной церкви былъ огонь. Церковь была отворена; за оградой стояло нѣсколько саней; по паперти ходили люди. «Сюда! сюда!» закричало нѣсколько голосовъ. Я велѣлъ ямщику подъѣхать. «Помилуй, гдѣ ты замѣшкался?» сказалъ мнѣ кто-то: «невѣста въ обморокѣ; попъ не знаеть, что дѣлать; мы готовы были ѣхать назадъ. Выходи же скорѣе». Я молча выпрыгнулъ изъ саней и вошелъ въ церковь, слабо освѣщенную двумя или тремя свѣчами. Дѣвушка сидѣла на лавочкѣ въ темномъ /с. 142/ углу церкви; другая терла ей виски. «Слава Богу», сказала эта: «насилу вы пріѣхали. Чуть было вы барышню не уморили». Старый священникъ подошелъ ко мнѣ съ вопросомъ: «Прикажете начинать?» — «Начинайте, начинайте, батюшка», отвѣчалъ я разсѣянно. Дѣвушку подняли. Она показалась мнѣ не дурна... Непонятная, непростительная вѣтреность... я сталъ подлѣ нея передъ налоемъ; священникъ торопился; трое мужчинъ и горничная поддерживали невѣсту и заняты были только ею. Насъ обвѣнчали. «Поцалуйтесь», сказали намъ. Жена моя обратила ко мнѣ блѣдное свое лицо. Я хотѣлъ было ее поцаловать... Она вскрикнула: «Ай, не онъ! не онъ!» и упала безъ памяти. Свидѣтели устремили на меня испуганные глаза. Я повернулся, вышелъ изъ церкви безо всякаго препятствія, бросился въ кибитку и закричалъ: «пошелъ!»

«Боже мой!» закричала Марья Гавриловна; «и вы не знаете, что сдѣлалось съ бѣдною вашею женою?»

«Не знаю», отвѣчалъ Бурминъ: «не знаю, какъ зовутъ деревню, гдѣ я вѣнчался; не помню, съ которой станціи поѣхалъ. Въ то время я такъ мало полагалъ важности въ преступной моей проказѣ, что, отъѣхавъ отъ церкви, заснулъ и проснулся на другой день поутру, на третьей уже станціи. Слуга, бывшій тогда со мною, умеръ въ походѣ, такъ что я не имѣю и надежды отыскать ту, надъ которой подшутилъ я такъ жестоко, и которая теперь такъ жестоко отомщена».

«Боже мой, Боже мой!» сказала Марья Гавриловна, схвативъ его руку: «такъ это были вы! И вы не узнаете меня?»

Бурминъ поблѣднѣлъ... и бросился къ ея ногамъ...

20 октября 1830 г. Болдино.

Источникъ: Полное собраніе сочиненій А. С. Пушкина въ шести томахъ. Томъ четвертый. — Берлинъ: Книгоиздательство «Слово», 1921. — С. 127-142.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.