Церковный календарь
Новости


2018-12-16 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Соборность и церковное сотрудничество (1976)
2018-12-16 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Существуетъ ли невидимая Церковь? (1976)
2018-12-15 / russportal
Первое посланіе къ Коринѳянамъ св. Климента Римскаго (1860)
2018-12-15 / russportal
О святомъ Климентѣ Римскомъ и его первомъ посланіи (1860)
2018-12-14 / russportal
Свт. Зинонъ Веронскій. На слова: "егда предастъ (Христосъ) царство Богу и Отцу" (1838)
2018-12-14 / russportal
Краткое свѣдѣніе о жизни св. священномуч. Зинона, еп. Веронскаго (1838)
2018-12-13 / russportal
Евсевій Памфилъ. "Четыре книги о жизни блаж. царя Константина". Книга 2-я (1849)
2018-12-13 / russportal
Евсевій Памфилъ. "Четыре книги о жизни блаж. царя Константина". Книга 1-я (1849)
2018-12-12 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣды на псалмы. На псаломъ 126-й (1899)
2018-12-12 / russportal
Свт. Іоаннъ Златоустъ. Бесѣды на псалмы. На псаломъ 125-й (1899)
2018-12-11 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Православное Догмат. Богословіе митр. Макарія (1976)
2018-12-11 / russportal
Прот. Михаилъ Помазанскій. Свт. Тихонъ Задонскій, еп. Воронежскій (1976)
2018-12-10 / russportal
Лактанцій. Книга о смерти гонителей Христовой Церкви (1833)
2018-12-10 / russportal
Евсевій, еп. Кесарійскій. Книга о палестинскихъ мученикахъ (1849)
2018-12-09 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Истинное христіанство есть несеніе креста (1975)
2018-12-09 / russportal
Архіеп. Аверкій (Таушевъ). Сознаемъ ли мы себя православными? (1975)
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - воскресенiе, 16 декабря 2018 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 11.
Церковная письменность

А. С. Хомяковъ († 1860 г.)
ЦЕРКОВЬ ОДНА.
(Изданіе II съ полнымъ предисловіемъ Ю. Ѳ. Самарина. Монреаль, 1975).

ПРЕДИСЛОВІЕ.

Въ предлагаемомъ публикѣ второмъ томѣ сочиненій А. С. Хомякова найдется не мало для нея новаго, если подъ новымъ разумѣть выходящее въ первый разъ въ печати на русскомъ языкѣ [1]; а если разумѣть вcе еще не усвоенное большинствомъ, или не оцѣненное, или даже не замѣченное, то едва ли не вcе будетъ для нея ново.

Изъ всего, написаннаго покойнымъ авторомъ, сочиненія его о предметахъ вѣры, составляющія содержаніе этого тома (въ особенности же его «Опытъ катихизическаго изложенія ученія о Церкви» и три полемическія брошюры о западныхъ вѣроисповѣданіяхъ) безспорно выступаютъ какъ самые важные, самые полные, капитальные труды его, и они-то менѣе всего у насъ извѣстны. Немногіе ихъ читали, и почти никто не отзывался объ нихъ печатно [2]. Не такъ относились къ нимъ за границею [3].

/с. 8/ Дѣло въ томъ, что когда появлялись въ Парижѣ, въ Лейпцигѣ, а потомъ въ Москвѣ (въ русскомъ переводѣ) богословскія сочиненія Хомякова, да и во все продолженіе его учено-литературной дѣятельности, настроеніе, у насъ господствовавшее, исключало всякую возможность не только оцѣнки ихъ по достоинству, но даже совѣстливаго къ нимъ вниманія.

Въ одной своей запискѣ объ общественномъ воспитаніи Хомяковъ оказалъ: «наукѣ нужна не только свобода мнѣнія, но и свобода сомнѣнія». Онъ говорилъ о свободѣ, завѣдомо допущенной и сознательно признанной, зная хорошо, что, въ дѣйствительности, отнятъ у науки всякую свободу — дѣло невозможное.

Она всегда ею пользуется явно, въ виду всѣхъ, или скрытно и незамѣтно для непонимающихъ ея языка и для тѣхъ, которые настолько уже отъ нея отстали, что могутъ претендовать на право ею руководить — въ этомъ вся разница. Въ послѣднемъ случаѣ свобода принимаетъ характеръ контрабанды, а общество, лишаясь естественно всѣхъ благихъ послѣдствій обсужденія мнѣній, колеблящихъ убѣжденія и мятущихъ совѣсти, добровольно подвергается всѣмъ дурнымъ.

Такъ было у насъ. Подъ вліяніемъ направленія, даннаго ей господствовавшею за границею школою, наука глядѣла на вѣру свысока, какъ на пережитую форму самосознанія, изъ которой человѣчество торжественно выбиралось на просторъ. Временная необходимость вѣры, ея условная законность, какъ одного изъ моментовъ безначальнаго и безконечнаго развитія чего-то саморазвивающагося, не оспаривалась; но этимъ же признаніемъ за нею нѣкотораго значенія заявлялась и ея ограниченность, какъ преходящей формы, которою это нѣчто не могло удовлетвориться навсегда. Несостоятельность притязаній вѣры на непреложность, неизмѣнность и вѣчность казалась окончательно выясненною; оставалось отрѣшиться отъ нея и /с. 9/ искать лучшаго. Это лучшее виднѣлось въ идеализмѣ самоопредѣляющагося духа. Затѣмъ, окончательно ли должна исчезнуть вѣра съ лица земли и нужно ли спѣшить уборкой символовъ ея развѣнчаннаго державства (какъ думали мыслители рѣшительные и послѣдовательные) или отвести ей въ новомъ мірѣ, въ сторонѣ отъ царскаго пути, которымъ пойдетъ развитіе, скромный пріютъ (къ чему склонялись какъ люди практическіе, такъ и натуры мягкія), эти вопросы особенной важности не представляли.

Понятно, что при такомъ воззрѣніи на вѣру наша вѣра (т.-е. Православіе) не могла имѣть большаго значенія, даже въ смыслѣ историческомъ. Для всякаго было очевидно, что результаты, до которыхъ доработалась наука, связывались по прямой, восходящей линіи не съ Православіемъ, а Латинствомъ и Протестантствомъ. Латинству (такъ разсуждала наука) принадлежала неотъемлемая заслуга проявленія религіозной идеи во всей ея величавой исключительности и суровой односторонности; оно же тѣмъ самымъ (разумѣется противъ воли, но въ силу логическаго закона) вызвало Протестантство, которое, въ свою очередь, провозгласивъ самодержавіе личнаго разума, подготовило царство науки, на нашихъ глазахъ вступившей во владѣніе человѣческою совѣстью и судьбами человѣчества. Православіе осталось совершенно въ сторонѣ отъ этого діалектическаго развитія религіозной мысли (такъ, въ то время, выражалась наука) и потому не могло даже претендовать ни на какую долю исторической заслуги, признанной за вѣроисповѣданіями западными. Оно не участвовало въ саморазложеніи Христіанства — это былъ главный порокъ его.

Вслѣдъ за идеализмомъ, который поканчивалъ съ вѣрою по-своему, находя ее слишкомъ грубою и вещественною, возникло у насъ другое ученіе, повидимому совершенно противоположное, которому вѣра претила какъ сила, тянувшая человѣка куда-то вверхъ и отвлекавшая его отъ міра вещественнаго. Мы сказали: противоположное повидимому; ибо хотя матеріализмъ становится въ разрѣзъ съ идеализмомъ, но въ сущности онъ относился къ нему даже не какъ реакція, а какъ прямой изъ него выводъ, какъ его законное чадо. Матеріализмъ выросъ подъ крыломъ идеализма; потомъ, оперившись очень скоро, онъ заклевалъ своего родителя и, оставшись безъ роду и племени, присосѣдился почти насильно къ естественнымъ наукамъ, въ сущности вовсе въ немъ непричастнымъ. Какъ совершился въ /с. 10/ области мысли этотъ оборотъ, объ этомъ говорить здѣсь не мѣсто, а на практикѣ переходъ былъ очевиденъ: матеріалисты были прямыми учениками идеалистовъ. Въ результатѣ матеріализмъ, во мнѣніи своемъ о вѣрѣ, сходится съ идеализмомъ, онъ также отвергалъ ее, только на другихъ основаніяхъ, и потому не могъ оказать ей даже той снисходительной терпимости, къ которой склонялись идеалисты изъ мягкихъ. Онъ добивался прямого, немедленнаго примѣненія своихъ требованій къ практикѣ и, по самому свойству этихъ требованій, даже не имѣлъ причины выжидать, пока онѣ перейдутъ въ общественное сознаніе и свободно усвоятся большинствомъ. Для матеріализма послѣдовательнаго насиліе, какъ орудіе прогресса, вовсе не страшно: поэтому нельзя и требовать отъ него снисхожденія къ вѣрѣ: онъ смотритъ на нее даже не какъ на необходимый моментъ въ самовоспитаніи человѣчества, а какъ на простую помѣху, съ которою онъ не можетъ ужиться и не имѣетъ причины церемониться. Отсюда особенная ожесточенность его нападокъ и грубость его глумленія, столь рѣзко противоположная рыцарскимъ пріемамъ покойнаго идеализма, который тоже выпроваживалъ вѣру, но выпроваживалъ учтиво. Поставьте съ одной стороны Грановскаго, съ другой Бѣлинскаго (въ послѣдніе годы его дѣятельности) или Добролюбова съ его учениками, и около этихъ двухъ типовъ сгруппируется почти все, что у насъ шевелилось въ области научной.

Конечно, эта область у насъ не широка и населена довольно рѣдко. Не говоря уже о народной массѣ, остающейся совершенно внѣ ея, даже внѣ всякаго ея дѣйствія, и та среда, которую обыкновенно называютъ обществомъ, то-есть міръ болѣе или менѣе грамотный и читающій, только отчасти испытывала на себѣ вліяніе науки, получая отъ нея не начала, даже не выводы, а общее настроеніе или тонъ. На эту среду гораздо сильнѣе дѣйствовали обстоятельства другого рода, и дѣйствовали хотя безсознательно, но заодно съ наукою.

Во главѣ этихъ обстоятельствъ стоялъ крупный, всѣмъ бросавшійся въ глаза фактъ церковной казенщины, иначе — подчиненія вѣры внѣшнимъ для нея цѣлямъ узкаго, офиціальнаго консерватизма. Одинъ этотъ фактъ, въ его безчисленныхъ проявленіяхъ, имѣлъ огромное вліяніе на умы. Причина понятна. Когда пускается въ оборотъ мысль подъ явнымъ клеймомъ невѣрія, она возбуждаетъ въ совѣсти если не противодѣйствіе, то по крайней мѣрѣ нѣкоторую къ себѣ недовѣрчи/с. 11/вость, какъ выраженіе нескрываемой вражды. Но когда офиціальный консерватизмъ, подъ предлогомъ охраненія вѣры, благоволенія къ ней, благочестивой заботливости о ея нуждахъ, мнетъ и душитъ ее въ своихъ безцеремонныхъ объятіяхъ, давая чувствовать всѣмъ и каждому, что онъ дорожитъ ею ради той службы, которую она несетъ на него, очень естественно, въ обществѣ зарождается мнѣніе, что такъ тому и слѣдуетъ бытъ, что иного отъ вѣры и ожидать нельзя и что дѣйствительно таково ея назначеніе. Это убиваетъ всякое уваженіе къ вѣрѣ.

Въ государственныхъ и общественныхъ учрежденіяхъ, въ законахъ и пріемахъ правительства, — словомъ, въ томъ, что обыкновенно подразумѣвается подъ существующимъ порядкомъ вещей, всегда и вездѣ есть мѣсто для честной критики и законнаго осужденія. Пока люди, подъ этимъ порядкомъ живущіе, дѣйствительно живутъ, развиваются и идутъ впередъ, лучшіе, передовые люди никогда не находятъ въ немъ полнаго удовлетворенія всѣхъ, разумѣется разумныхъ, своихъ потребностей; въ этомъ неудовлетвореніи и въ исканіи лучшаго — начало политическаго, правильнаго прогресса. Вѣра, какъ выраженіе безусловнаго, вѣчнаго и неизмѣняющагося, не можетъ и не должна имѣть въ этой области никакихъ прямыхъ отношеній; у нея нѣтъ готовыхъ формулъ, которыми бы она могла подслуживаться правительству или обществу въ разрѣшеніи вопросовъ государственнаго или гражданскаго права: область ея творчества — личная совѣсть, и только черезъ эту область, просвѣтленіемъ совѣсти и укрѣпленіемъ въ ней свободныхъ побужденій, участвуетъ она, хотя рѣшительно, но всегда косвенно, въ развитіи юридическихъ отношеній. Но когда существующій порядокъ вещей, весь цѣликомъ, ставится подъ непосредственную охрану вѣры; когда ей, такъ сказать, навязывается одобреніе, благословеніе и освященіе всего, что есть въ данную минуту, но чего не было вчера и чего можетъ не быть завтра, — тогда, естественно, всѣ самыя разумныя потребности, неудовлетворяемыя настоящимъ, всѣ самыя мирныя и скромныя надежды на лучшее, наконецъ самая вѣра въ народную будущность — все это пріучается смотрѣть на вѣру какъ на преграду, черезъ которую рано или поздно нужно будетъ перешагнуть, и мало-по-малу склоняется къ невѣрію.

Вѣра, по существу своему, не сговорчива, и въ сдѣлки съ нею входить нельзя. Нельзя признавать ее условно, въ той мѣ/с. 12/рѣ, въ какой она намъ нужна для нашихъ цѣлей, хотя бы и законныхъ. Вѣра воспитываетъ терпѣніе, самопожертвованіе и обуздываетъ личныя страсти — это такъ: но нельзя прибѣгать къ ней только тогда, когда страсти разыгрываются, и только для того, чтобы кого нибудь урезонить или пристращать расправою на томъ свѣтѣ. Вѣра не палка, и въ рукахъ того, кто держитъ ее какъ палку, чтобъ защищать себя и пугать другихъ, она разбивается въ щепы. Вѣра служитъ только тому, кто искренно вѣритъ; а кто вѣритъ, тотъ уважаетъ вѣру; а кто уважаетъ ее, тотъ не можетъ смотрѣть на нее какъ на средство. Требованіе отъ вѣры какой бы то ни было полицейской службы есть не что иное какъ своего рода проповѣдь невѣрія, можетъ быть опаснѣйшая изъ всѣхъ, по ея общепонятности. У насъ и эта проповѣдь дѣлала свое дѣло.

Къ двумъ видамъ невѣрія, нами указаннымъ, научному и казенному, присоединялся третій — невѣріе, или точнѣе, безвѣріе бытовое, житейское безвѣріе, не какъ послѣдствіе заблужденія мысли, сознательно отвергающей вѣру, или расчета, старающагося подчинить ее своимъ практическимъ видамъ, а какъ свойство общественнаго темперамента, какъ результатъ безсмыслія, безволія, или короче — недостатка серьезности. Подъ серьезностью мы разумѣемъ всѣ свойства ума и воли, предполагающія какъ въ отдѣльныхъ лицахъ, такъ и въ цѣломъ обществѣ присутствіе какихъ бы то ни было сознанныхъ идеаловъ, служащихъ въ одно время и побужденіями къ дѣятельности, и общепризнанными мѣрилами всякой дѣятельности. Общественные идеалы не выдумываются и не навязываются, они слагаются сами собою, вырабатываясь постепенно, историческою жизнью цѣлаго народа, и передаются отъ одного поколѣнія другому безчисленными, незримыми нитями живого преданія. Гдѣ историческое преданіе порвано, тамъ идеалы теряютъ свою жизненность, тускнѣютъ въ сознаніи и въ совѣсти; гдѣ каждое поколѣніе обзаводится для своего обихода новыми всякаго рода идеалами, политическими, художественными, религіозными, тамъ они остаются на степени мнѣній или увлеченій, но не переходятъ въ убѣжденія и не пріобрѣтаютъ разумной силы надъ волею. Гдѣ съ каждымъ десятилѣтіемъ мѣняются основы и системы воспитанія общественнаго и частнаго, тамъ не бываетъ ни зрѣлости умственной, ни крѣпкаго закала характеровъ, ни строгости нравственныхъ требованій. Самая почва общественная мало по малу вывѣт/с. 13/ривается; она, повидимому, не теряетъ своей воспріимчивости; она даже слишкомъ воспріимчива и неприхотлива; повидимому, на ней можетъ расти все, но все обращается въ пустоцвѣтъ, и ничто не вызрѣваетъ въ плодъ. Такая почва неблагопріятна для вѣры, не потому конечно, чтобъ она отвергала ее систематически, а просто потому, что въ ней нѣтъ на нее запроса.

Вѣра, сама по себѣ, едина, непреложна и неизмѣнна; но въ каждомъ обществѣ, и при каждой исторической обстановкѣ, она вызываетъ своеобразныя явленія, по существу своему измѣняющіяся во всѣхъ отрасляхъ человѣческаго развитія, въ наукѣ, въ художествѣ, въ практическихъ примѣненіяхъ. Догматъ не измѣняется, но логическое формулированіе догмата и опредѣленіе отношеній его къ другимъ ученіямъ — задача церковной науки — развивается съ наукою рука объ руку. Законъ любви не измѣняется, но примѣненіе его къ практикѣ, къ жизни семейной, общественной и государственной, постепенно совершенствуется и расширяется; наконецъ, внѣшняя сторона Церкви, обрядъ, обычай, правила дисциплинарныя и административныя, также измѣняются, приспособляясь къ обстоятельствамъ. Пока общество ясно сознаетъ и горячо принимаетъ къ сердцу свой религіозный идеалъ, вся эта историческая, измѣняющаяся обстановка его, развиваясь и совершенствуясь безостановочно, всегда сохраняетъ свою современность, свою свѣжесть. Но по мѣрѣ того, какъ идеалъ начинаетъ тускнѣть и терять свою власть надъ умами и совѣстями, изсякаетъ и общественная производительность въ этой, такъ сказать, прицерковной области. Историческія ея формы, въ наукѣ, въ обрядѣ, въ жизни, со всѣми ихъ случайностями, съ присущею имъ ограниченностью и неполнотою, остываютъ и твердѣютъ въ томъ видѣ, въ какомъ ихъ захватилъ параличъ, отнявшій у религіознаго органа его творческую силу. Черезъ это самое эти формы какъ будто прирастаютъ къ вѣрѣ, получаютъ въ общественныхъ понятіяхъ одинаковую съ нею силу и обязательность, становятся чѣмъ-то непреложнымъ и неприкосновеннымъ какъ сама вѣра, — словомъ, отождествляются съ нею. Между тѣмъ, кто же не понимаетъ, что историческія, окаменѣлыя формаціи XVII вѣка, въ свое время живыя, понятныя, удовлетворявшія потребностямъ своей эпохи и соотвѣтствовавшія степени ея развитія умственнаго, нравственнаго и политическаго, во многихъ отношеніяхъ становятся въ прямое /с. 14/ противорѣчіе съ понятіями, запросами и нуждами XIX? Послѣдствіе этого противорѣчія, всѣми болѣе или менѣе ощущаемаго, у насъ передъ глазами. Это та болѣзнь, которою страждутъ честныя, воспріимчивыя, по природѣ своей религіозныя души, которыхъ привлекаетъ къ вѣрѣ чутье истины и которыхъ отталкиваетъ отъ нея сознанная невозможность согласить самыя безукоризненныя требованія ума и сердца съ обиходными представленіями, съ особеннаго рода узкостью и пошлостью стереотипныхъ понятій и опредѣленій, съ условнымъ формализмомъ на практикѣ, съ тѣмъ хламомъ и соромъ, которыми, благодаря отсутствію честной и правдивой критики, загроможнено у насъ преддверіе Церкви, и маскируется отъ взоровъ внѣ стоящихъ величавая стройность ея очертаній. Отсюда это вѣчное шатаніе и колебаніе между двумя полюсами суевѣрія и сомнѣнія; отсюда четвертый, самый прискорбный видъ невѣрія — невѣріе, взывающее къ помощи, невольное, добросовѣстное невѣріе отъ недоразумѣній.

Такова, въ общихъ чертахъ, была среда, въ которой родился, жилъ и умеръ Хомяковъ. Измѣнилась ли она съ тѣхъ поръ и въ чемъ, объ этомъ предоставляемъ судить другимъ.

Теперь спрашивается — чѣмъ могъ быть Хомяковъ для такой среды и что могла она отъ него принять?

Прежде всего Хомяковъ сталъ извѣстенъ какъ поэтъ. Репутація его, какъ одного изъ свѣтилъ богатой, пушкинской плеяды, установилась очень скоро и надолго заслонила собою другія стороны его умственной дѣятельности. Намъ кажется, что въ этомъ отношеніи онъ былъ оцѣненъ въ двоякомъ смыслѣ невѣрно. На первыхъ порахъ онъ былъ поднятъ слишкомъ высоко; напослѣдокъ его низвели слишкомъ низко и дошли даже до отрицанія въ немъ всякаго поэтическаго дарованія. Всецѣлая преданность и безкорыстное служеніе идеѣ, особенно религіозной, непремѣнно носитъ въ себѣ поэтическій элементъ. Этого, кажется, нельзя отрицать вообще, а въ отношеніи къ Хомякову въ особенности. Формою для выраженія идеи, поэтическимъ словомъ, онъ владѣлъ какъ немногіе; наконецъ, онъ обладалъ природнымъ и высоко развитымъ художественнымъ тактомъ. Всего этого достаточно, чтобъ упрочить за нимъ славу одного изъ замѣчательныхъ нашихъ поэтовъ и одного изъ весьма немногихъ вполнѣ и безусловно искреннихъ. Тѣмъ не менѣе нельзя назвать Хомякова художникомъ въ строгомъ значеніи этого слова. Нельзя не потому, чтобы ему недоставало /с. 15/ чего-нибудь существеннаго, чтобъ быть художникомъ; а наоборотъ: потому, что по обилію другихъ даровъ, онъ не могъ быть только художникомъ, слѣдовательно, не могъ быть и вполнѣ художникомъ. Нельзя про него сказать, чтобъ мысль его непремѣнно просилась въ поэтическую форму, чтобъ эта форма была ей прирожденна и чтобы только въ ней она могла явиться на свѣтъ и узнать себя. Если, какъ намъ кажется, именно въ этой особенности и заключается тайна творческой силы художника, то у Хомякова ея не было [4]. Родись онъ не въ пушкинскую эпоху, не будь онъ подъ неотразимымъ вліяніемъ этого чародѣя, властвовавшаго надъ душами и помыслами цѣлыхъ поколѣній, можетъ быть, онъ бы вовсе не писалъ стиховъ. По крайней мѣрѣ, смѣло можно сказать, что мысль его искала другого способа выраженія, болѣе строгаго, чѣмъ художественный образъ, и прибѣгла къ стиху только мимоходомъ, въ первой порѣ своего развитія, и прежде чѣмъ она вполнѣ уяснилась себѣ самой. Оттого во множествѣ стихотвореній Хомякова нѣтъ ни одного, въ которомъ бы не нашлось двухъ или трехъ высоко поэтическихъ стиховъ, достойныхъ самого Пушкина и, въ то же время, можетъ быть, не найдется ни одного стихотворенія вполнѣ выдержаннаго, цѣльнаго, вылившагося сразу, въ которомъ хотъ какая-нибудь часть не была бы придѣлана какъ необходимая оправа къ двумъ или тремъ стихамъ, ради которыхъ вся пьеса написана. Исключенія изъ этого составляютъ, можетъ бытъ, очень и очень немногія пьесы изъ самыхъ краткихъ, притомъ изъ послѣднихъ произведеній автора, содержащихъ, въ себѣ простой, такъ сказать односложный и всегда субъективный мотивъ.

Когда прошло у насъ поэтическое настроеніе, данное Пушкинымъ, когда даровитые люди перестали пѣть и начали говорить, Хомяковъ обозначился въ обществѣ какъ человѣкъ необыкновеннаго ума, преимущественно сильнаго въ полемикѣ, начитанный какъ немногіе, и въ особенности многосторонній. Эта многосторонность, или точнѣе всесторонность, осталась за нимъ, какъ опредѣленіе, которымъ общество удовлетворилось. «Хомяковъ защищаетъ Православіе и посылаетъ на лондонскую выставку изобрѣтенную имъ паровую машину; Хомяковъ опровергаетъ гегелево построеніе вселенной отъ Sein и Nichtsein, доказываетъ матеріалистамъ немыслимость самообразующаго/с. 16/ся вещества и въ то же время заказываетъ какіе-то выдуманные имъ штуцера; Хомяковъ проводитъ мысль о своеобразной будущности славянскаго міра и Россіи въ особенности, и онъ же изыскиваетъ новые способы лѣченія отъ холеры; Хомяковъ богословъ, механикъ, философъ, инженеръ, филологъ, врачъ; онъ все что вамъ угодно, во всемъ мастеръ, знатокъ, изобрѣтатель» — это говорили друзья и почитатели, въ похвалу; но отъ такой похвалы былъ одинъ шагъ до приговора, и противники договаривали: «Хомяковъ дилетантъ во всемъ». На этомъ останавливались не только люди поверхностные или знавшіе Хомякова не коротко, но и такіе, которые могли бы заглянуть въ него поглубже. Многосторонность Хомякова, принимая это слово въ смыслѣ прямой противоположности къ спеціальности, опредѣленной внѣшнимъ образомъ, то-есть объектомъ мысли, дѣйствительно бросалась въ глаза; но многосторонность вовсе не то что дилетанство, предполагающее всегда нѣкоторую разсѣянность въ самой мысли, происходящую отъ равнодушія къ ея предмету; и наоборотъ, замкнутость мысли въ тѣсно ограниченной сферѣ одного предмета отнюдь не представляетъ еще ручательствъ за ея сосредоточенность и серьезность. Мысль можетъ разбѣгаться и дробиться въ самой ограниченной области однородныхъ явленій въ одной наукѣ, въ одной книгѣ, даже въ какомъ-нибудь одномъ раздѣлѣ одного тома свода законовъ и можетъ, не теряя своей стройности и своего единства, обращаться поочередно къ предметамъ самымъ разнообразнымъ. Странно! Въ Хомяковѣ замѣчена внѣшняя сторона его ума, способность его вдумываться во все, и эта способность, она одна, послужила признакомъ для его опредѣленія; а между тѣмъ отличительная, характерная его особенность заключалась въ свойствѣ прямо противоположномъ, именно въ цѣльности и сосредоточенности. Мы здѣсь разумѣемъ подъ цѣльностью и сосредоточенностью не только логическую связанность воззрѣнія, выдержаннаго во всѣхъ частяхъ и строго, со всѣхъ сторонъ, опредѣленнаго; но вмѣстѣ съ тѣмъ и полное подчиненіе воли сознанному закону, короче — полное согласіе жизни съ убѣжденіемъ. Въ этомъ отношеніи Хомяковъ представляется личностью у насъ въ своемъ родѣ единственною, единственною по единству мышленія и хотѣнія, что всегда и вездѣ встрѣчается рѣдко и составляетъ принадлежность особенно энергическихъ натуръ.

Въ чемъ же именно объединялись у него умъ и воля и /с. 17/ какъ бы ближе опредѣлить эту отличительную черту Хомякова?

На этотъ вопросъ можно отвѣтить тремя словами:

Хомяковъ жилъ въ Церкви (разумѣется въ Церкви православной, ибо двухъ Церквей нѣтъ).

Но мы чувствуемъ, что такое опредѣленіе большинству читателей покажется черезчуръ широкимъ и скуднымъ.

Все дѣло въ томъ, что разумѣть подъ словами жить въ Церкви. Въ томъ смыслѣ, въ какомъ онѣ употреблены нами, это значитъ: во-первыхъ, имѣть въ себѣ несомнѣнное убѣжденіе въ томъ, что Церковь есть не только что-нибудь, не только нѣчто полезное или даже необходимое, а именно и дѣйствительно то самое и все то, за что она себя выдаетъ, то-есть явленіе на землѣ безпримѣсной истины и несокрушимой правды. Далѣе, это значитъ: всецѣло и совершенно подчинять свою волю этому закону, который правитъ Церковью. Наконецъ, это значитъ: чувствовать себя живою частицею живого цѣлаго, называющаго себя Церковью, и ставить свое духовное общеніе съ этимъ цѣлымъ превыше всего въ мірѣ.

Если насъ спросятъ: да развѣ не всѣ Православные живутъ въ Церкви? то мы, не задумываясь, отвѣтимъ: далеко не всѣ. Мы живемъ въ своей семьѣ, въ своемъ обществѣ, даже до извѣстной степени въ современномъ намъ человѣчествѣ; живемъ такъ же, хотя еще въ меньшей степени, въ своемъ народѣ; въ Церкви же мы числимся, но не живемъ. Мы иногда заглядываемъ въ нее, иногда справляемся съ нею, потому что такъ принято и потому что иногда это бываетъ нужно; напримѣръ, подъ вліяніемъ заботы о какой-нибудь нашей выгодѣ, положимъ хоть о сбереженіи нашихъ полей отъ потравъ или нашихъ лѣсовъ отъ порубокъ, мы вспомнимъ, что Церковь учитъ нуждающихся терпѣнію и запрещаетъ посягать на чужую собственность. Учитъ — дѣйствительно, но вѣдь не одному этому, а еще и другому, и многому другому. Или, напримѣръ, въ одно прекрасное утро, узнавъ, что на Руси наплодились нигилисты, мы начинаемъ бросать въ нихъ и сводомъ законовъ, и политическою экономіею, и общественнымъ мнѣніемъ Европы, да ужъ заразъ и религіею, благо она подвернулась намъ подъ руку. И здѣсь опять несомнѣнно, что нигилизмъ осуждается вѣрою; жаль только, что мы вспомнили объ ней поздно, съ перепугу, и что она намъ понадобилась только какъ камень.

/с. 18/ Вообще можно сказать, что мы относимся къ Церкви по обязанности, по чувству долга, какъ къ тѣмъ почтеннымъ, престарѣлымъ родственникамъ, къ которымъ мы забѣгаемъ раза два или три въ годъ, или какъ къ добрымъ пріятелямъ, съ которыми мы не имѣемъ ничего общаго, но у которыхъ, въ случаѣ крайности, иногда занимаемъ деньги. Хомяковъ вовсе не относился къ Церкви: именно потому, что онъ въ ней жилъ, и не по временамъ, не урывками, а всегда и постоянно, отъ ранняго дѣтства и до той минуты, когда онъ покорно, безстрашно и непостыдно, встрѣтилъ посланнаго къ нему ангела-разрушителя [5].

Церковь была для него живымъ средоточіемъ, изъ котораго исходили и къ которому возвращались всѣ его помыслы; онъ стоялъ передъ ея лицомъ и по ея закону творилъ надъ самимъ собою внутренній судъ; всѣмъ, что было для него дорого, онъ дорожилъ по отношенію къ ней; ей служилъ, ее оборонялъ, къ ней прочищалъ дорогу отъ заблужденій и предубѣжденій, всѣмъ ея радостямъ радовался, всѣми ея страданіями болѣлъ внутренно, глубоко, всею душою. Да, онъ въ ней жилъ — другого выраженія мы не подберемъ. Чтобъ сколько-нибудь уяснить нашу мысль, укажемъ на фактъ по себѣ самый незначительный, но, по наглядности своей, годный для примѣра. Когда насъ зовутъ на свадьбу или на вечеръ, мы надѣваемъ фракъ и бѣлый галстукъ. Почему мы это дѣлаемъ? Только потому, что такъ дѣлаютъ всѣ, такъ принято въ той средѣ, въ томъ обществѣ, которое мы называемъ своимъ. А почему подчиняемся мы уставамъ этого общества? Потому, что мы не допускаемъ мысли, не смѣемъ и не хотимъ оскорбить его. А не хотимъ потому, что мы въ немъ живемъ и дорожимъ нашимъ съ нимъ общеніемъ. Хомяковъ, всю жизнь свою въ Петербургѣ, на службѣ, въ Конногвардейскомъ полку, въ походѣ, за гра/с. 19/ницею, въ Парижѣ, у себя дома, въ гостяхъ, строго соблюдалъ всѣ посты. Почему? — По той же самой причинѣ: потому что такъ дѣлаютъ всѣ, то-есть всѣ тѣ, которые для него были свои; потому что ему не могло придти на умъ, нарушеніемъ обычая, выдѣлиться изъ общества, называемаго Церковью; потому, наконецъ, что его радовала мысль, что съ нимъ въ одинъ день и часъ все его общество, то-есть весь православный міръ, заговлялся или разговлялся, поминая одно и то же событіе, общую радость или общую скорбь. Разумѣется, большинство смотрѣло на это иначе и пожимало плечами. Когда надъ нимъ смѣялись, онъ отсмѣивался; но онъ серьезно досадовалъ, когда люди благонамѣренные и непостящіеся благосклонно заявляли ему, что имъ пріятно видѣть такую привязанность къ добрымъ преданіямъ, которыми хоть отчасти поддерживается общественное благоустройство; досадовалъ онъ потому, что дѣйствительно, съ его стороны, не было въ этомъ никакого подвига, ни заслуги: онъ поступалъ такъ, потому что не могъ поступать иначе, а не могъ опять-таки потому, что онъ не относился къ Церкви, а просто въ ней жилъ.

Эта отличительная особенность его (назовемъ ее хоть странностью) конечно не сближала его съ современнымъ ему обществомъ, а, напротивъ, разобщала, изолировала его. Въ такомъ внутреннемъ одиночествѣ, не находя вокругъ себя не только сочувствія, но даже вниманія къ тому, что было для него святынею, провелъ онъ всю свою молодость и большую часть своего зрѣлаго возраста. Всякій согласится, что такое положеніе не легко, даже почти невыносимо. Ощущеніе постояннаго своего противорѣчія съ общественною средою, отъ которой человѣкъ не можетъ да и не хочетъ оторваться, при невозможности борьбы (ибо какая можетъ быть борьба съ равнодушіемъ?) должна непремѣнно окончиться или паденіемъ человѣка, то-есть внутреннимъ озлобленіемъ, или такою побѣдою личнаго сознанія, послѣ которой оно закаляется и становится непоколебимымъ навсегда. Побѣдить равнодушіе можно только смѣхомъ или плачемъ. Хомяковъ смѣялся на людяхъ и плакалъ про себя. Публика слышала этотъ звонкій, заразительный смѣхъ и выводила отсюда заключеніе, что Хомяковъ долженъ быть очень веселъ и беззаботенъ. Заключеніе было не совсѣмъ вѣрно. Во время осады Севастополя, въ самую пору мучительнаго для нашего народнаго самолюбія отрезвленія, когда очарованія, одно за другимъ, спадали съ на/с. 20/шихъ глазъ и передъ ними выступили все безобразіе и вся нищета нашей дѣятельности, на одномъ вечерѣ, въ пріятельскомъ кругу, Хомяковъ былъ какъ-то особенно веселъ и безпеченъ. Настроеніе его въ эту минуту такъ рѣзко расходилось съ тономъ общества, что оскорбило кого-то изъ близкихъ его друзей, который не безъ досады обратился къ нему съ упрекомъ: «не понимаю, какъ вы можете смѣяться, когда у всѣхъ скребетъ на сердцѣ и обрывается голосъ отъ сдержаннаго плача!» — Хомяковъ опустилъ голову; лицо его приняло выраженіе серьезное, но въ то же время радостное и, наклонившись къ тому, кто сдѣлалъ упрекъ, онъ оказалъ ему тихо, почти шопотомъ: «я плакалъ про себя тридцать лѣтъ, пока вокругъ меня все смѣялось; поймите же, что мнѣ позволительно радоваться при видѣ всеобщихъ слезъ ко спасенію».

Будь это сказано другимъ, можно бы было приписать эти слова желанію порисоваться въ позитурѣ непризнаннаго пророка; но тому, кто сколько-нибудь зналъ Хомякова, такое предположеніе не могло придти на умъ. Хомяковъ почти никогда не говорилъ о себѣ, никто никогда не слыхалъ отъ него никакихъ фразъ, не потому, чтобъ онъ избѣгалъ ихъ, а потому, что по его природѣ фраза, не могла въ немъ зародиться. Будь онъ сколько-нибудь способенъ принятъ на себя какую бы то ни было роль, обзавестись какими-нибудь ходулями, сдѣлать хоть что-нибудь, чтобы привлечь на себя вниманіе, — тогда и публика отнеслась бы къ нему совершенно иначе, и положеніе его въ обществѣ было бы иное; тогда и мы могли бы не брать на себя труда писать къ его сочиненіямъ пояснительное предисловіе.

До сихъ поръ мы говорили о томъ, чѣмъ Хомяковъ не походилъ на другихъ и почему онъ не былъ и не могъ быть ни оцѣненъ, ни даже опознанъ. Но вѣдь нельзя же сказать, чтобы онъ прошелъ, не оставивъ по себѣ никакого слѣда. Напротивъ, слѣдъ онъ оставилъ и, думаемъ, слѣдъ неизгладимый, къ которому рано или поздно обратятся всѣ; вліяніе онъ имѣлъ и вліяніе огромное, хотя, можетъ быть, пока еще не вполнѣ замѣченное, и не столько въ ширину, сколько въ глубину, если не на многихъ, то очень сильное и прочное.

Чѣмъ же именно, какими сторонами сближался онъ со своими современниками и вліялъ на нихъ?

Хомяковъ представлялъ собою оригинальное, почти небывалое у насъ явленіе свободы въ религіозномъ сознаніи.

/с. 21/ Этимъ онъ поражалъ всѣхъ, но только склонявшихся къ его образу мыслей, но и самыхъ заклятыхъ своихъ противниковъ. При первой же встрѣчѣ съ нимъ нельзя было не убѣдиться, что онъ хорошо зналъ, продумалъ и прочувствовалъ все то, чѣмъ въ наше время колеблется и подрывается вѣра. Ему были коротко знакомы и пантеизмъ, и матеріализмъ во всѣхъ ихъ видахъ; онъ зналъ, къ какимъ результатамъ пришла современная наука, какъ въ изслѣдованіи явленій природы, такъ и въ критическомъ разборѣ священнаго писанія и церковныхъ преданій; наконецъ, онъ провелъ много лѣтъ въ изученіи исторіи религій, слѣдовательно въ обращеніи съ тою измѣнчивою, вѣчно волнующейся стороною человѣческихъ вѣрованій, которая, повидимому, такъ убѣдительно свидѣтельствуетъ противъ какой бы то ни было истины, непреложной и не подлежащей законамъ историческаго развитія; и при всемъ томъ его убѣжденія не пошатнулись; онъ устоялъ въ нихъ. Таково было первое впечатлѣніе, которое онъ производилъ на всѣхъ. Затѣмъ, при ближайшемъ съ нимъ ознакомленіи, нельзя было не замѣтить въ немъ другой черты: Хомяковъ не только дорожилъ вѣрою, но онъ вмѣстѣ съ тѣмъ питалъ несомнѣнную увѣренность въ ея прочности. Оттого онъ ничего не боялся за нее, а оттого что не боялся, онъ всегда и на все смотрѣлъ во всѣ глаза, никогда ни передъ чѣмъ не жмурилъ ихъ, ни отъ чего не отмахивался и не кривилъ душою передъ своимъ сознаніемъ. Вполнѣ свободный, то-есть вполнѣ правдивый въ своемъ убѣжденіи, онъ требовалъ той же свободы, того же права быть правдивымъ, и для другихъ. Въ то время, когда у насъ, въ виду распространявшагося въ высшихъ учебныхъ заведеніяхъ невѣрія, зарождались предположенія въ родѣ того, что не худо бы положитъ въ основаніе преподаванія геологіи книгу Бытія, онъ прямо и рѣшительно высказалъ въ одной запискѣ, что многіе изъ тѣхъ результатовъ, къ которымъ науки естественныя и историческая критика пришли своимъ законнымъ путемъ, противорѣчатъ принятымъ преданіямъ; что этого скрывать не должно, и что было бы не только неразумно, но и оскорбительно для вѣры стѣснять свободное развитіе науки, такъ какъ, съ одной стороны, сама наука еще далеко не высказала своего послѣдняго слова, а съ другой, никто сказать не можетъ: все ли мы поняли, что намъ повѣдано, и вѣрно ли поняли. Всѣ сколько-нибудь всматривающіеся въ обыкновенный типъ человѣка набожнаго, встрѣчающійся у насъ и вездѣ въ образованномъ кругу, вѣроятно замѣчали, что /с. 22/ набожный человѣкъ очень часто дорожитъ своею вѣрою не столько какъ несомнѣнною истиною, сколько ради того личнаго успокоенія, которое онъ въ ней обрѣтаетъ [6]. Онъ бережетъ и холитъ ее какъ вещь цѣнную, но, въ то же время, хрупкую и не совсѣмъ надежную. Это отношеніе къ вѣрѣ подбито, съ одной стороны, затаеннымъ, часто безсознательнымъ для самого вѣрующаго, но очень замѣтнымъ для другихъ невѣріемъ; съ другой стороны, оно не чуждо и нѣкоторой доли особеннаго рода эгоизма — эгоизма самоспасенія. Отъ этого, именно оттого, что вкралось въ душу сомнѣніе въ несокрушимость вѣры, набожный человѣкъ такъ часто обнаруживаетъ крайнее снисхожденіе и малодушную терпимость къ тѣмъ болѣзненнымъ наростамъ, которые, всегда и вездѣ, встрѣчаются на исторической оболочкѣ Церкви. Онъ внутренно сознаетъ въ томъ и въ другомъ проявленіи мнимой церковности суевѣріе, натяжку, обманъ или ложь; но у него не поворачивается языкъ назвать вещь по имени: онъ видитъ злоупотребленіе, а рука не поднимается устранить его — ему страшно. Все это какъ будто освящено церковностью, все обкурено ладаномъ, все окроплено. — «Какъ бы (думаетъ онъ), снимая наростъ, не поранить живого тѣла, и выдержитъ ли оно операцію? Вотъ кругомъ стоятъ врачи, давно приговорившіе его къ смерти; ну какъ они правы!» И набожный человѣкъ, забывая, что это тѣло, за которое онъ дрожитъ, есть тѣло Христово, а не тѣло духовенства, или Россіи, или Греціи, притворяется, будто ничего не видитъ и не слышитъ, отмалчивается, отписывается, лукавитъ душою передъ собою и другими, оправдывая на словахъ то, что самъ про себя осуждаетъ. Совершенную противоположность къ этому, всѣмъ намъ хорошо знакомому типу, представлялъ Хомяковъ. Онъ дорожилъ вѣрою какъ истиною, а не какъ удовлетвореніемъ для себя, помимо и независимо отъ ея истинности. Самая мысль, что какая-нибудь подмѣсь лжи или неправды можетъ такъ крѣпко прирасти къ истинѣ, что нужно, въ интересахъ истины, щадить эту ложъ и неправду, возмущала и оскорбляла его сильнѣе чѣмъ что-либо, и этотъ видъ безсознательнаго малодушія или сознательнаго фарисейства онъ преслѣдовалъ во всѣхъ его проявленіяхъ самою безпощадною ироніею. Онъ имѣлъ въ себѣ дерзновеніе вѣры. От/с. 23/того и случилось, что люди набожные отъ него открещивались и говорили, что для него нѣтъ ничего святаго, въ то время какъ озадаченные встрѣчею съ нимъ нигилисты говорили: «какъ жаль, что такой человѣкъ погрязъ въ Византійствѣ». — Для людей безразлично равнодушныхъ къ вѣрѣ Хомяковъ былъ страненъ и смѣшонъ; для людей, оказывающихъ вѣрѣ свое высокое покровительство, онъ былъ невыносимъ, онъ безпокоилъ ихъ; для людей, сознательно и, по-своему, добросовѣстно отвергающихъ вѣру, онъ былъ живымъ возраженіемъ, передъ которымъ они становились втупикъ; наконецъ, для людей сохранившихъ въ себѣ чуткость неповрежденнаго религіознаго смысла, но запутавшихся въ противорѣчіяхъ и раздвоившихся душою, онъ былъ своего рода эмансипаторомъ: онъ выводилъ ихъ на просторъ, на свѣтъ Божій и возвращалъ имъ цѣльность религіознаго сознанія.

Выше мы говорили о той непроницаемой тучѣ недоразумѣній, которая стоитъ между Церковью и вѣрующими или чувствующими потребность вѣрить, и которою образъ ея застилается отъ большинства. Этихъ недоразумѣній много, такъ много, что нѣтъ возможности ихъ перечислить; но мы едва ли ошибемся, сказавъ, что они сводятся окончательно къ одному, а именно: къ предположенію мнимой невозможности согласить то, чему учитъ и что предписываетъ Церковь, съ живою, законною, прирожденною человѣку потребность свободы. Мы употребили слово самое неопредѣленное — свобода, и не считаемъ нужнымъ опредѣлять его ближе, ибо у него нѣтъ такого значенія, въ которомъ бы оно не противопоставлялось Церкви. Такія у насъ теперь сложились понятія.

Возьмите свободу гражданскую, въ смыслѣ отсутствія внѣшняго принужденія въ дѣлахъ совѣсти, и вы услышите, что она несовмѣстна съ Церковью. Почему же такъ думаютъ? А потому, что на практикѣ эта свобода сталкивается съ такими законами и порядками, изъ которыхъ невѣріе выводитъ, что вѣра и фанатизмъ одно и го же, фанатизмъ требуетъ гоненій, и Церковь непремѣнно бы ихъ потребовала, если бы свѣтская власть, выбившись изъ-подъ ея опеки, до нѣкоторой степени не обуздывала прирожденныхъ ей поползновеній [7].

/с. 24/ Возьмите свободу политическую, въ смыслѣ проявленнаго и узаконеннаго участія гражданъ въ дѣлахъ государственныхъ — и здѣсь вы натолкнетесь на кажущееся противорѣчіе, ибо, принявъ комплименты, произносимые въ табельные дни, за догматы, риторику за ученіе, лесть за исповѣданіе, невѣріе, успѣло убѣдить многихъ, что Церковь не только благословляетъ идею государства (то-естъ народный союзъ подъ общепризнанною властью), но освящаетъ будто бы именно одну изъ формъ государственнаго союза за исключеніемъ всѣхъ другихъ; опредѣляетъ будто бы эту власть какъ непосредственный даръ Божій, какъ частную собственность лица или рода и тѣмъ становится поперекъ всякому политическому прогрессу, заранѣе осуждая его какъ посягательство на божественную заповѣдь.

Наконецъ, возьмите свободу мысли, самую дорогую, самую святую, самую нужную изъ всѣхъ, и здѣсь уже вы услышите не одинокіе голоса, а цѣлый хоръ, который возвѣститъ вамъ, что вѣра и свобода мысли — два взаимно исключающіяся понятія; что не даромъ вѣрующій (croyant) и свободно-мыслящій (libre penseur) воегда противопоставляется одинъ другому; что кто дорожитъ свободою своей мысли, тотъ долженъ распроститься съ Церковью, а кто не можетъ обойтись безъ вѣры, тотъ долженъ непремѣнно обрѣзать крылья своей мысли, запереть ее въ клѣтку, наложить на нее запретъ и сдержать прирожденное ей стремленіе къ истинѣ, и только къ истинѣ. Почему же однако такъ думаютъ? А потому, что всѣ понятія извратились и сбились; потому, что, благодаря узкости, неточности и устарѣлости той научной опоры, въ которой предлагается ученіе Церкви, понятіе вѣры перешло въ понятіе знанія, только безотчетнаго, смутнаго, въ себѣ самомъ неоправданнаго, или даже въ понятіе условнаго и какъ бы вынужденнаго признанія; потому еще, что свободное отношеніе къ опознанной и усвоенпой истинѣ отождествилось въ мнѣніи большинства съ подчиненіемъ авторитету, то-есть такой власти (будь это книга или учрежденіе), которую мы условились принимать за истину и почитать какъ правду, хотя мы хорошо знаемъ и даже отговариваемъ въ своей совѣсти, что это не болѣе какъ фикція, безъ которой, впрочемъ, не обходится никакая форма общежитія; потому, наконецъ, что мы перестали даже разумѣть, что одно и то же слово — вѣра — служитъ для обозначенія какъ объекта, то-есть повѣданной намъ полной и безу/с. 25/словной истины, такъ и субъективной способности или органа ея усвоенія, и что поэтому, кто принимаетъ условно безусловное, тотъ принимаетъ не то, что предлагаетъ Церковь, а нѣчто самодѣльное, свое, и принимаетъ не вѣрою, а мнѣніемъ или убѣжденіемъ. Я признаю, подчиняюсь, покоряюсь — стало быть, я не вѣрую. Церковь предлагаетъ только вѣру, вызываетъ въ душѣ человѣка только вѣру и меньшимъ не довольствуется; иными словами, она принимаетъ въ свое лоно только свободныхъ. Кто приноситъ ей рабское признаніе, не вѣря въ нее, тотъ не въ Церкви и не отъ Церкви.

Мы далеки отъ притязанія не только разъяснить, но даже раскрыть вѣковыя недоразумѣнія, которыми омрачаются честные умы и смущаются совѣсти не только у насъ, но и вездѣ; мы не вдаемся въ споръ съ невѣріемъ, а хотимъ только намекнуть на свойство этихъ недоразумѣній и освѣжить въ памяти тѣхъ изъ читателей, которые лично знали Хомякова, главныя темы и характеръ его полемическихъ бесѣдъ. Дѣйствіе ихъ, кажется, можно бы выразить такимъ образомъ: живые умы и воспріимчивыя души выносили изъ сближенія съ Хомяковымъ то убѣжденіе или, положимъ, хоть то ощущеніе, что истина живая и животворящая никогда не раскрывается передъ простою любознательностью, но всегда дается въ мѣру запроса совѣсти, ищущей вразумленія, и что въ этомъ случаѣ актъ умственнаго постиженія требуетъ подвига воли; что нѣтъ такой истины научной, которая бы не согласовалась или не должна была окончательно совпасть съ истиною повѣданною [8]; что нѣтъ такого чувства или стремленія, въ нравственномъ отношеніи безукоризненнаго, нѣтъ такой разумной потребности, какого бы рода она ни была, отъ которыхъ бы мы должны были отказаться, вопреки нашему сознанію и нашей совѣсти, чтобы купить успокоеніе въ лонѣ Церкви, — словомъ, что можно вѣрить честно, добросовѣстно и свободно, что даже иначе какъ честно, добросовѣстно и свободно нельзя /с. 26/ и вѣрить. Вотъ что уяснялъ, развивалъ, доказывалъ Хомяковъ своимъ могучимъ, неотразимымъ словомъ, и слову своему онъ самъ, всѣмъ существомъ своимъ, служилъ живымъ подтвержденіемъ и свидѣтельствомъ. Вотъ въ какомъ смыслѣ мы называли его эмансипаторомъ людей, расположенныхъ вѣрить, но запуганныхъ и смущенныхъ встрѣчею съ противорѣчіями, повидимому, неразрѣшимыми. Узнавъ его, они начинали дышать полною грудью, чувствуя себя какъ бы освобожденными въ своемъ религіозномъ сознаніи и какъ бы оправданными въ своемъ внутреннемъ просторѣ противу всѣхъ двуличныхъ и незаконныхъ (хотя подчасъ и соблазнительныхъ) сдѣлокъ съ тою примѣсью лжи, неправды и условности, которою застилается въ нашихъ понятіяхъ образъ Церкви. Для многихъ сближеніе съ Хомяковымъ было началомъ поворота къ лучшему, и потому остается навсегда въ ихъ признательной памяти какъ знаменательное событіе ихъ собственной, внутренней жизни.

До сихъ поръ мы говорили о Хомяковѣ по отношенію къ той общественной средѣ, въ которой онъ жилъ, и о личномъ, непосредственномъ, такъ сказать, психическомъ его вліяніи на ближайшее его окруженіе; теперь обратимся къ значенію его въ области церковной науки, то-есть къ содержанію этого второго тома его сочиненій.

Чему Хомяковъ служилъ всею своею жизнью, то самое проводилъ онъ и въ наукѣ. Онъ выяснялъ и выяснилъ идею Церкви въ логическомъ ея опредѣленіи. Слова эти требуютъ поясненій.

По нашимъ обиходнымъ понятіямъ, Церковь есть учрежденіе — правда, учрежденіе своего рода, даже единственное въ своемъ родѣ, учрежденіе божественное, но все-таки учрежденіе. Это понятіе грѣшитъ тѣмъ самымъ, чѣмъ грѣшатъ почти всѣ наши ходячія опредѣленія и представленія о предметахъ вѣры: не заключая въ себѣ прямого противорѣчія истинѣ, оно недостаточно; оно низводитъ идею въ область слишкомъ низкую и обыденную, слишкомъ намъ знакомую, вслѣдствіе чего идея невольно опошляется близкимъ сопоставленіемъ съ группою явленій, повидимому, однородныхъ, но въ сущности, не имѣющихъ съ нею ничего общаго. Учрежденіе — мы знаемъ, что это значитъ, и представить себѣ Церковь какъ учрежденіе, по аналогіи съ другими учрежденіями, очень легко, даже слишкомъ легко. Есть книга, называемая Уголовнымъ Уложеніемъ, и есть книга, называемая Священнымъ Писаніемъ; есть /с. 27/ судебная доктрина и судебныя формы; есть также церковное преданіе и церковный обрядъ; есть уголовная палата, которой дано уложеніе, палата, признанная проводить его въ жизнь, примѣнять его, судить по немъ и т. д., и въ параллель является Церковь, которая, руководствуясь писаніемъ, объявляетъ ученіе, примѣняетъ его, разбираетъ сомнѣнія, судить и рѣшаетъ. Въ одномъ случаѣ: правда условная — законъ, и при законѣ магистратура, орудующая закономъ, чиновники закона; въ другомъ случаѣ: истина безусловная (въ этомъ разница), но истина, заключенная также въ книгѣ или въ словѣ, и при ней ея чиновники и служители — клиръ.

Церковь, дѣйствительно, имѣетъ свое ученіе, составляющее одно изъ неотъемлемыхъ ея проявленій; Церковь, дѣйствительно, въ другомъ историческомъ своемъ проявленіи соприкасается со всѣми учрежденіями, какъ своего рода учрежденіе; и все-таки Церковь не доктрина, не система и не учрежденіе. Церковь есть живой организмъ, организмъ истины и любви, или, точнѣе: истина и любовь, какъ организмъ.

Изъ этого ея опредѣленія вытекаетъ само собою и отношеніе ея ко всякой лжи. Она относится къ ней, какъ всякій организмъ относится къ тому, что враждебно его природѣ и несовмѣстно съ нею. Она отбрасываетъ, устраняетъ, отдѣляетъ отъ себя ложь и, тѣмъ самымъ проводя черту между собою и ложью, опредѣляетъ себя, то-есть истину; но она не споритъ съ ложью, не опровергаетъ, не объясняетъ и не опредѣляетъ ея. Все это — споръ, опроверженіе, объясненіе и опредѣленіе заблужденій — есть дѣло не Церкви, а школы, состоящей въ Церкви. Эта задача науки церковной, иначе богословія.

По поводу восточныхъ ересей православная школа разработала въ стройную доктрину ученіе Церкви о существѣ Божіемъ, о Троицѣ и о Богочеловѣкѣ; циклъ этото грандіознаго развитія человѣческой мысли, просвѣтленной благостью свыше, закончился передъ отпаденіемъ Рима. Затѣмъ измѣнились вскорѣ историческія судьбы Востока; научное просвѣщеніе въ немъ затмилось, а вмѣстѣ съ тѣмъ не могла не оскудѣть и умственная производительность православной школы. Между тѣмъ струя раціонализма, впущенная Римскимъ расколомъ въ самую Церковь, подняла на Западѣ новые богословскіе вопросы, которыхъ православный Востокъ не вѣдалъ, и, въ дальнѣйшемъ своемъ стремленіи раздвоившись на два русла, породила наконецъ двѣ противоположныя доктрины — Латинство и Протестантство.

/с. 28/ Всѣ эти новыя формаціи вышли изъ мѣстныхъ, исключительно романо-германскихъ стихій; вселенское преданіе играло въ нихъ роль пассивнаго матеріала, который постепенно перерабатывался, искажался и приспособлялся къ народнымъ понятіямъ и потребностямъ; все умственное движеніе, отъ папы Николая I до Тридентинскаго собора, отъ Лютера и Кальвина до Шлейермахера и Неандера, происходило совершенно въ сторонѣ отъ Церкви и безъ всякаго ея въ немъ участія. Иначе и быть не могло. Церковь осталась, чѣмъ была; ввѣренный ей свѣтильникъ не погасъ, свѣтъ его не помрачился. Но нападенія со стороны Запада, грозный напоръ его пропаганды, попытки опровергнуть вселенское преданіе, котораго держался и держится Востокъ, потомъ сблизиться съ нимъ и войти въ сдѣлку, все это должно было вызвать православную школу на состязаніе, втянуть ее въ полемику и заставить ее принять въ отношеніи къ Латинству и Протестантству то или другое положеніе.

Что же сдѣлала школа? Роль ея можно выразить однимъ словомъ: она отбивалась; иными словами, она стала въ положеніе оборонительное, слѣдовательно подчиненное образу дѣйствій и пріемамъ противниковъ. Она приняла къ разсмотрѣнію вопросы, которые задавали ей Латинство и Протестантство, приняла ихъ въ той самой формѣ, въ какой ставила ихъ западная полемика, не подозрѣвая, что ложь заключалась не только въ рѣшеніяхъ, но и въ самой постановкѣ этихъ вопросовъ, даже въ постановкѣ болѣе, чѣмъ въ рѣшеніяхъ. Такимъ образомъ, невольно и безсознательно, не предчувствуя послѣдствій, она сдвинулась съ твердаго материка Церкви и пошла на ту зыбкую, изрытую, подкопанную почву, на которую заманили ее западные богословы. Зайдя туда, она подверглась перекрестному огню и почти вынуждена была, для своей обороны отъ нападеній, направленныхъ на нее съ двухъ противоположныхъ сторонъ, схватиться за готовое оружіе, издавна приспособленное къ дѣлу западными вѣроисповѣданіями для ихъ домашней, междоусобной войны. И вотъ съ каждымъ шагомъ, запутываясь болѣе и болѣе въ латино-протестантскихъ антимоніяхъ, православная школа, наконецъ, сама раздвоилась. Въ ней образовались двѣ школы, школа исключительно анти-латинская и школа исключительно анти-протестантская; православной школы какъ будто не стало. Нельзя конечно сказать, чтобы война была для насъ неудачна; много было /с. 29/ проявлено съ нашей стороны усердія, учености и стойкости; не мало даже одержано частныхъ побѣдъ, особенно въ обличеніи Латинскихъ подлоговъ, утаекъ и всякаго рода хитростей. Что касается до конечнаго результата, то само собою разумѣется, что Православіе не пошатнулось; но это была заслуга не школы, и мы все-таки не можемъ не признать, что война была ведена ею неправильно.

Ошибка, сдѣланная въ самомъ началѣ, при переходѣ на чужую почву, отозвалась тремя неизбѣжными результатами. Во-первыхъ, школа анти-латинская приняла на себя закваску протестантскую, а школа анти-протестантская — закваску латинскую; во-вторыхъ, какъ послѣдствіе этого, каждый успѣхъ одной школы въ борьбѣ съ ея противникомъ постоянно обращался въ ущербъ другой школѣ, давая противъ нея оружіе тому противнику, съ которымъ она имѣла дѣло; въ-третьихъ, и это важнѣе всего: западный раціонализмъ просочился въ православную школу и остылъ въ ней въ видѣ научной оправы къ догматамъ вѣры, въ формѣ доказательствъ, толкованій и выводовъ. Для читателей, незнакомыхъ съ предметомъ, мы приведемъ нѣсколько примѣровъ, въ самой общедоступной формѣ.

«Что важнѣе и что чему служитъ основаніемъ: писаніе преданію или преданіе писанію?»

Такъ ставился вопросъ западною наукою. Въ постановкѣ его согласны Латиняне и Протестанты и, въ такомъ видѣ, задаютъ его намъ. Наша школа, вмѣсто того, чтобъ отвергнуть его и показать нелѣпость противопоставленія двухъ явленій, одно безъ другого немыслимыхъ и нераздѣльно сливающихся въ живомъ организмѣ Церкви, принимаетъ вопросъ къ своему разсмотрѣнію, и на этой почвѣ завязываетъ диспутъ. Противъ какого-нибудь Мартина Хемниція выходитъ православный богословъ анти-протестантъ и говоритъ: «Писаніе получаетъ отъ преданія свое опредѣленіе, какъ истины повѣданной, какъ откровенія; слѣдовательно заимствуетъ отъ преданія свой авторитетъ; къ тому же, само по себѣ, писаніе не полно, темно, съ трудомъ понимается, часто подаетъ поводъ къ ересямъ, а потому, отдѣльно взятое, недостаточно и даже опасно». — Іезуитъ все это слышитъ. Онъ подходить къ православному богослову, поздравляетъ его съ побѣдою надъ Протестантомъ и говоритъ ему на ухо: «вы совершенно правы, но не довели аргументацію до конца; вамъ остается ступить еще одинъ незначительный шагъ — отнять совсѣмъ писаніе у мірянъ».

/с. 30/ Въ это самое время выходитъ на арену православный богословъ анти-папистъ и говоритъ: «Неправда! Писаніе въ себѣ самомъ содержитъ какъ внутренніе, такъ и внѣшніе признаки своей божественности; писаніе — норма истины, мѣрило всякаго преданія, а не наоборотъ: писаніе дано всему Христіанству, чтобъ его читали всѣ; оно полно и дополненій не требуетъ, ибо чего въ немъ нѣтъ буквально, то изъ него же извлекается правильнымъ умозаключеніемъ; наконецъ, во вcемъ, что нужно для спасенія, оно ясно и вполнѣ вразумительно для добросовѣстно испытующаго разума каждаго». — «Превосходно!» — договариваетъ протестантъ, «именно такъ: Библія, какъ объектъ; личный, добросовѣстно испытующій разумъ, какъ субъектъ, и больше ничего!».

Другой вопросъ: чѣмъ оправдывается человѣкъ — одною вѣрою или вѣрою съ придачею къ ней дѣлъ удовлетворенія? Такъ ставится вопросъ въ латино-протестантскомъ мірѣ, и православная школа повторяетъ его, не замѣчая, что самое возникновеніе такого вопроса указываетъ на смѣшеніе вѣры съ безотчетнымъ знаніемъ, а дѣла въ смыслѣ проявленія вѣры съ дѣломъ въ смыслѣ проявленія, перешедшаго въ область осязаемыхъ и видимыхъ фактовъ. Начинается новый диспутъ.

Къ православному богослову анти-протестанту подбѣгаетъ Іезуитъ и заводитъ съ нимъ такую рѣчь: «Вѣдь вы конечно гнушаетесь суемудрія Лютеранъ, увѣряющихъ, что дѣла не нужны и что можно спастись одною вѣрою?» — «Гнушаемся». — «Значитъ, при вѣрѣ нужны еще и дѣла?» — «Нужны». — Итакъ, если безъ дѣлъ спастись нельзя, то дѣла имѣютъ оправдательную силу?» — «Имѣютъ». — «А кто покаялся и получилъ отпущеніе за свою вѣру, но умеръ, не успѣвъ совершить дѣлъ удовлетворенія, какъ быть тому? На такихъ у насъ есть чистилище; а у васъ?» — «У насъ», отвѣчаетъ православный богословъ анти-протестантъ, нѣсколько помявшись, «у насъ, пожалуй, въ этомъ родѣ: мытарства». — «Хорошо, значитъ, помѣщеніе есть, разница только въ названіи; но одного помѣщенія мало. Такъ какъ въ чистилище дѣлъ удовлетворенія уже не творятъ, и между тѣмъ попавшимъ туда нужны именно такія дѣла, то мы ссужаемъ ихъ изъ церковнаго казнохранилища добрыхъ дѣлъ и подвиговъ, оставленныхъ намъ про запасъ святыми. А у васъ?» — Православный богословъ анти-протестантъ конфузится и отвѣчаетъ вполголоса: «есть и у насъ похожій капиталъ; это заслуги сверхъ-требуе/с. 31/мыхъ». — «Такъ съ чего же», подхватываетъ Іезуитъ, «отвергаете вы индульгенцію и ихъ распродажу? Вѣдь это только актъ передачи. Мы пускаемъ свой капиталъ въ оборотъ, а вы держите свой подъ спудомъ. Хорошо ли это?»

Тѣмъ временемъ, на другомъ концѣ богословской арены, происходитъ другое состязаніе. Ученый пасторъ допрашиваетъ православнаго богослова анти-латинянина: «Вѣдъ вы конечно отвергаете бредни Папистовъ, приписывающихъ человѣческимъ дѣламъ значеніе заслугъ передъ Богомъ и оправдательную силу?» — «Отвергаемъ». — «Вы знаете, что вѣрою, одною вѣрою, безъ всякой придачи, спасаются люди?» — «Знаемъ.» — «Такъ объясните же мнѣ, на что вамъ ваши епитимьи, ваше такъ называемое подвижничество, ваше монашество? Какая отъ этого польза? Въ какую цѣну все это вамъ зачтется? Докажите мнѣ еще, что нужно прибѣгать къ ходатайству святыхъ. На что оно вамъ? Или вы пе довѣряете силѣ искупленія, усвояемой личною вѣрою?» — Православный богословъ мысленно перебираетъ свои учебники, ищетъ въ нихъ доказательствъ и не находитъ. Чуя это, его противникъ напираетъ на него и спрашиваетъ: «Молиться значитъ вѣдь просить у Бога чего-нибудь въ надеждѣ получить?» — «Вѣрно». — «Молиться можно лишь тогда, когда отъ молитвы ожидается польза?» — «Вѣрно и это». — «Средняго состоянія между адомъ и раемъ, спасеніемъ и осужденіемъ, вѣдь нѣтъ? Чистилище — вѣдь это басня, выдуманная Папистами? Вѣдь вы ее не признаете?» — «Не признаемъ». — «Такъ для чего жъ расходуете вы свои молитвы и тратите ихъ безъ пользы, молясь за усопшихъ? Одно изъ двухъ: или вы Паписты, или вы еще не доразвились до насъ, Протестантовъ».

Напослѣдокъ выходитъ Іезуитъ (изъ новѣйшихъ) и, обращаясь къ православному богослову анти-протестанту, начинаетъ пытать его: «Неужели вы, заодно съ треклятыми протестантами, думаете, что одинокая личность съ книгою въ рукѣ, но пребывающая внѣ Церкви, можетъ обрѣсти истину и путь ко спасенію?» — «Отнюдь нѣтъ; мы вѣруемъ, что нѣтъ спасенія внѣ Церкви, которая одна свята и непогрѣшима». — «Прекрасно? А если такъ, то главною заботою для каждаго должно быть не отступать отъ Церкви, быть съ нею во всемъ заодно, въ вѣрѣ и въ дѣлѣ». — «Конечно». — «Но вѣдь вы знаете, что суемудріе и лесть часто вторгались въ Церковь и соблазняли вѣрующихъ личиною церковности». — «Знаемъ». /с. 32/ — «Такъ значитъ необходимъ осязательный, внѣшній признакъ, по которому всякій могъ бы безошибочно отличать непогрѣшимую Церковь?» — «Нуженъ», отвѣчаетъ православный богословъ, не подозрѣвая ловушки. — «У насъ онъ есть, — это папа; а у васъ?» — «У насъ полное проявленіе Церкви въ ученіи и органъ ея непогрѣшимой вѣры, —вселенскій соборъ». — «Да и мы тоже передъ нимъ преклоняемся; но объясните мнѣ, чѣмъ отличается соборъ вселенскій отъ невселенскаго или помѣстнаго? Какимъ видимымъ признакомъ? Почему бы, напримѣръ, не признать Флорентинскаго собора за вселенскій? Не говорите мнѣ, что вы называете вселенскимъ тотъ соборъ, въ которомъ вся Церковь опознала свой голосъ, свою вѣру, то-есть вдохновеніе Духа, ибо въ томъ-то и состоитъ задача, чтобъ узнать, что Церковь и гдѣ она?» — Православный богословъ анти-протестантъ становится втупикъ, а Іезуитъ, на прощанье, говоритъ ему: «Въ васъ много добраго; и вы и мы стоимъ на одномъ пути; но мы у цѣли, а вы не дошли до нея. И вы и мы признаемъ согласно, что нуженъ внѣшній признакъ истины, иначе знаменье церковности, но вы его ищете и не находите, а у насъ онъ есть — папа; вотъ разница. Вы тоже въ сущности Паписты, только непослѣдовательные».

Такъ, въ продолженіе почти двухъ вѣковъ, длилась у насъ полемика двухъ Православныхъ школъ съ западными вѣроисповѣданіями, сопровождавшаяся, разумѣется, и внутреннею, домашнею полемикою этихъ школъ между собою. За полнѣйшее, самое отчетливое и рѣзкое выраженіе обѣихъ можно признать латинское богословіе Ѳеофана Прокоповича и Камень Вѣры Стефана Яворскаго; все, что выходило послѣ, группируется около этихъ двухъ капитальныхъ твореній и представляетъ не болѣе какъ оттиски съ нихъ, только ослабленные и смягченные. Повторяемъ: мы говоримъ о школѣ, а не о Церкви; твердыня выдержала приступъ и не пошатнулась; но не пошатнулась потому, что твердыня была сама Церковь и, слѣдовательно, не могла не устоять: что же касается до защиты, то нельзя не сознаться, что она была недостаточна и слаба. Зрители, со стороны смотрѣвшіе на бой (а все наше образованное общество, за весьма рѣдкими исключеніями, относилось къ нему какъ сторонній зритель), судили о правотѣ дѣла по защитѣ и оставались въ недоумѣніи; многихъ прохватило сомнѣніе, многіе даже подались на сторону противниковъ, кто /с. 33/ въ мистицизмъ, а кто въ папизмъ и, разумѣется, больше въ папизмъ, по причинѣ дешевизны предлагаемаго имъ удовлетворенія. Люди, считавшіе себя вполнѣ безпристрастными, то-есть воображавшіе себѣ, что, отставъ отъ одного берега и не приставъ къ другому, они пріобрѣли способность, съ высоты своего религіознаго индиферентизма, творить судъ надъ Церковью, приходили къ мысли, что Православіе есть не болѣе какъ первобытная, безразличная среда, изъ которой, по закону прогресса, на Западѣ, опередившемъ насъ въ просвѣщеніи, должны были выдѣлиться два направленія, латинское и протестантское, которымъ, какъ болѣе развитымъ формамъ Христіанства, предназначено со временемъ подѣлить между собой Православіе и окончательно поглотить его. Другіе оговаривали, что Латинство и Протестантство, какъ противоположные и взаимно исключающіеся полюсы, не могутъ быть конечными терминами развитія христіанской идеи и что рано или поздно они должны помириться и исчезнуть сами, конечно не въ устарѣломъ и отжившемъ Православіи, а въ какой-нибудь новой, высшей формѣ религіознаго міросозерцанія. Все это — папизмъ, мистицизмъ и эклектизмъ — проповѣдывалось у насъ очень серьезно, все находило послѣдователей и почти не встрѣчало отпора съ точки зрѣнія Церкви. Очевидно, школа не давала матеріала для успѣшнаго отпора. Она все еще продолжала полемизировать на предательской почвѣ, не мѣняя своего положенія, — словомъ, она только отбивалась. Но отбиться не значитъ еще опровергнуть, а опровергнуть не значитъ еще побѣдить; въ области мысли побѣжденнымъ можно считать только то, что окончательно понято и опредѣлено какъ ложь. Наша православная школа не въ состояніи была опредѣлить ни Латинства, ни Протестантства, потому что, сойдя съ своей почвы, она сама раздвоилась, и что каждая изъ половинъ ея стояла противъ своего противника, а не надъ нимъ.

Хомяковъ первый взглянулъ на Латинство и Протестантство изъ Церкви, слѣдовательно сверху; поэтому онъ и могъ опредѣлить ихъ.

Мы сказали вначалѣ, въ подстрочномъ примѣчаніи, что иностранные богословы были озадачены его брошюрами. Они почувствовали въ нихъ что-то небывалое, въ ихъ полемикѣ съ Православіемъ, что-то для нихъ неожиданное, совершенно новое. Можетъ быть, они и не сознали ясно, въ чемъ заключалось это новое; но для насъ оно понятно. Они услышали, на/с. 34/конецъ, голосъ не анти-латинскій и не анти-ггротестантскій, а православной школы. Встрѣтившись въ первый разъ съ Православіемъ въ области церковной науки, они смутно почуяли, что до тѣхъ поръ ихъ полемика съ Церковью вертѣлась около какихъ-то недоразумѣній; что вѣковая ихъ тяжба съ нею, казавшаяся почти оконченною, только теперь начиналась, на почвѣ совершенно новой, и что самое положеніе сторонъ измѣнилось, а именно: они, паписты и протестанты, становились подсудимыми, ихъ звали къ отвѣту, имъ приходилось оправдываться. Это было первое впечатлѣніе, предшествовавшее отчетливому сужденію и произведенное не столько еще содержаніемъ, сколько тономъ обращенной къ нимъ рѣчи. Дѣйствительно, и тонъ былъ особенный, небывалый. Одинаково чуждый бранчивости, въ которую нерѣдко впадали полемическіе писатели прошлаго вѣка, и неумѣстной робости, замѣтной въ нѣкоторыхъ изъ новѣйшихъ поборниковъ Православія, онъ отличался строгою прямотою въ постановкѣ вопросовъ, безпощадностью въ обличеніи и благородною смѣлостью въ провозглашеніи основныхъ началъ. Эта смѣлость вовсе не походила на заносчивость; нельзя было назвать ее самонадѣянностью; нѣтъ, въ ней слышна была такая несомнѣнность вѣры въ правоту дѣла и въ окончательное торжество истины, какой теперь уже не встрѣтить въ западной религіозной литературѣ. Даже предубѣжденные противники невольно въ этомъ сознавались.

Не менѣе своеобразности обнаруживалось и въ полемическихъ пріемахъ автора, въ принятой имъ системѣ спора. До него наши ученыя богословскія состязанія терялись въ партикуляризмѣ; каждое положеніе противниковъ и каждый ихъ доводъ разбирались и опровергались порознь; мы обличали подложныя вставки или урѣзки, возстановляли смыслъ извращенныхъ цитатовъ, противопоставляли текстъ тексту, свидѣтельство свидѣтельству и перебрасывались доказательствами отъ писанія, отъ преданія и отъ разума. При успѣшномъ для насъ веденіи спора выходило, что положеніе противниковъ не доказано; иногда выходило даже, что оно не согласно съ писаніемъ и преданіемъ, слѣдовательно ложно и должно быть отвергнуто. Конечно, этимъ устранялось заблужденіе въ томъ видѣ, въ какомъ оно передъ нами являлось; но вѣдь это еще не все. Осталось не разъясненнымъ: какъ, отчего, изъ какихъ внутреннихъ побужденій оно родилось; что именно въ этихъ побужденіяхъ ложно, гдѣ корень этой лжи? Этихъ вопросовъ /с. 35/ не разрѣшали, почти что и не затрогивали, и оттого случилось иногда, что, откинувъ заблужденіе, выразившееся въ одной формѣ (какъ догматъ или установленіе), мы не узнавали его въ другой; случалось даже, что мы тутъ же, въ самомъ опроверженіи, усвоивали его себѣ, перенося въ свое собственное воззрѣніе побужденіе, его вызвавшее; корень его все-таки оставался въ землѣ, и новые отпрыски, которые онъ пускалъ отъ себя, часто засоряли и нашу почву. Совершенно иначе берется за дѣло Хомяковъ. Идя отъ проявленій къ начальнымъ побужденіямъ, онъ воспроизводитъ, если можно такъ выразиться, психическую генеалогію каждаго заблужденія и сводитъ ихъ всѣхъ къ общему исходному ихъ началу, въ которомъ ложь, становясь очевидною, сама себя обличаетъ своимъ внутреннимъ противорѣчіемъ. Это и значитъ вырвать заблужденіе съ корнемъ.

Вникая глубже и переходя отъ системы къ содержанію, мы усматриваемъ въ богословскихъ сочиненіяхъ Хомякова еще другую отличительную черту. Съ виду они имѣютъ характеръ по преимуществу полемическій; на самомъ же дѣлѣ полемика занимаетъ въ нихъ второстепенное мѣсто, или, говоря точнѣе, полемики въ строгомъ смыслѣ слова, то-есть опроверженій чисто-отрицательнаго свойства, въ нихъ почти вовсе нѣтъ. Нельзя никакъ взять изъ его сочиненій одну отрицательную сторону (возраженія и опроверженія), не забравъ стороны положительной (то-есть уясненія православнаго ученія); нельзя потому, что у него одна сторона отъ другой не отдѣляется: обѣ составляютъ одно неразрывное цѣлое. Не найдется у него ни одного довода противъ Латинянъ, заимствованнаго у Протестантовъ, и ни одного довода противъ Протестантовъ, взятаго изъ Латинскаго арсенала; не найдется ни одного, который бы не былъ обоюдоостеръ, то-есть, не былъ бы направленъ какъ противъ Латинства, такъ и противъ Протестантства; и это оттого, что каждый его доводъ, въ сущности, не есть отрицаніе, а прямое положеніе, только заостренное для полемической цѣли.

Если бъ мы увлеклись желаніемъ прослѣдить этотъ процессъ на дѣлѣ, то намъ пришлось бы повторить все содержаніе по крайней мѣрѣ трехъ главныхъ брошюръ Хомякова; пусть лучше сами читатели, своими собственными впечатлѣніями, провѣрятъ наши слова. Но чтобъ нагляднѣе выразить ту отличительную особенность, на которую мы указали и ко/с. 36/торая, по мнѣнію нашему, составляетъ главную заслугу Хомякова, мы позволимъ себѣ прибѣгнуть къ сравненію.

Когда человѣкъ стоитъ въ облакѣ или въ туманѣ, онъ сознаетъ только отсутствіе или недостатокъ свѣта; но откуда нашелъ туманъ, далеко ли онъ раскинулся и гдѣ солнце? — этого онъ не знаетъ, не видитъ и не можетъ сказать.

Наоборотъ, когда небо ясно и свѣтитъ яркое солнце, каждая набѣгающая туча вырисовывается на немъ всѣми своими очертаніями, своею ограниченностью, какъ туча, какъ противоположность свѣту.

Хомяковъ выяснилъ область свѣта, атмосферу Церкви, и на ней, само собою, выступило лжеученіе, какъ отрицаніе свѣта, какъ темное пятно на небѣ. Границы лжеученія стали явны; оно опредѣлилось. Мы говоримъ о лжеученіи въ единственномъ, а не во множественномъ числѣ, хотя подразумѣваемъ Латинство и Протестантство именно потому, что отнынѣ оба вѣроисповѣданія представляются намъ какъ одно единое заблужденіе и что это единство могло быть высмотрѣно только съ той точки зрѣнія, на которую поставилъ насъ Хомяковъ, то-есть изъ Церкви. До него въ нашей Православной школѣ Латинство и Протестантство всегда принимались за двѣ взаимно исключающіяся противоположности, за два полюса. Такими они дѣйствительно представляются на Западѣ, потому что тамъ окончательно раздвоилось религіозное сознаніе и утратилось самое понятіе о Церкви, то-есть о той средѣ, изъ которой эти два вѣроисповѣданія выдѣлились, подъ вліяніемъ романской и германской стихій. То же представленіе объ нихъ перешло и къ намъ; мы усвоили себѣ готовыя опредѣленія и взглянули на Латинство глазами Протестантовъ, а на Протестантство глазами Латинянъ. Теперь, благодаря Хомякову, все переставляется. Прежде мы видели передъ собою двѣ рѣзко опредѣленныя формы западнаго Христіанства, и между ними Православіе, какъ бы остановившееся на распутіи; теперь же мы видимъ Церковь, иначе живой организмъ истины, ввѣренный взаимной любви, а внѣ Церкви логическое знаніе, отрѣшенное отъ нравственнаго начала, то-есть, раціонализмъ, въ двухъ моментахъ его развитія, а именно: разсудка, хватающагося за призракъ истины и отдающаго свободу въ рабство внѣшнему авторитету — это Латинство, и разсудка, доискивающагося самодѣльной истины и приносящаго единство въ жертву субъективной искренности — это Протестантство.

/с. 37/ Можетъ быть, теперь стало нѣсколько понятнѣе то, что было нами сказано выше, что мы повторимъ вновь: Хомяковъ выяснилъ идею Церкви въ той мѣрѣ (всегда неполной), въ какой вообще живое явленіе поддается логическому опредѣленію. Онъ выразилъ эту идею точно, строго, въ формѣ, такъ оказать, стереотипной, къ которой уже нельзя ничего прибавить и отъ которой нельзя ничего урѣзать. Такова его заслуга въ области богословія. Имъ открывается новая эра въ исторіи православной школы.

Съ этими словами мы переходимъ къ заключительнымъ соображеніямъ о дальнѣйшемъ ея развитіи.

Прежде всего возникаетъ вопросъ: такъ ли богословскіе труды Хомякова были поняты и оцѣнены спеціалистами этого дѣла, нашимъ ученымъ духовенствомъ?

Образованный, ученый мірянинъ, заступающійся за Православіе и выходящій на состязаніе съ иновѣрцами — такое рѣдкое у насъ явленіе не могло, разумѣется, не возбудить въ кругу спеціалистовъ пріятнаго изумленія.

Искренность убѣжденія, слышная въ голосѣ, выходившемъ изъ общественной среды, болѣе склонной къ дряблому скептицизму, чѣмъ къ чему либо иному; строгая, логическая послѣдовательность въ аргументаціи, неожиданность и желѣзная сила доводовъ, признанная самими противниками, — все это, естественно, было встрѣчено съ радостью.

Не боясь возраженій, можно, кажется, сказать, что всѣ спеціалисты обрадовались неожиданной подмогѣ и привѣтствовали въ лицѣ Хомякова первокласснаго полемика. Можно сказать болѣе: самое направленіе его мысли и сущность его воззрѣнія на предметы вѣры встрѣтили въ нѣкоторыхъ спеціалистахъ одобреніе и сочувствіе, которыми покойный авторъ дорожилъ болѣе, чѣмъ лестными о немъ отзывами иностранной печати.

Но далеко не всѣ спеціалисты такъ относились къ нему. Большинство издали ему рукоплескало, но не рѣшалось идти за нимъ, не рѣшалось даже гласно и открыто признать его. Вообще въ доходившихъ до насъ изъ этого круга отзывахъ и сужденіяхъ мы часто замѣчали отчасти преднамѣренную сдержанность, а отчасти совершенно искреннее двойство впечатлѣній. Съ одной стороны слышалось сердечное желаніе согласиться, съ другой — какая-то боязнь усвоить себѣ что-то какъ будто новое, по крайней мѣрѣ неожиданное, что-то, правда /с. 38/ свѣтлое, но ужъ не слишкомъ ли даже свѣтлое? Къ этому присоединялось и нѣкоторое сожалѣніе, какъ будто тоска: чувствовалось, что если взяться за оружіе, выкованное Хомяковымъ, то пришлось бы вѣроятно сложить съ себя значительную часть прежней, школьной арматуры, правда тяжелой, неудобной, ни отъ чего не оберегающей, даже насквозь продырявленной, но зато какъ бы приросшей къ членамъ: пришлось бы пожертвовать логическими пріемами и оборотами, правда, всѣмъ надоѣвшими, ни на кого ужъ не дѣйствующими, но зато издавна затверженными и потому легкими; наконецъ, пришлось бы, можетъ быть, изъ арсенала опредѣленій и доказательствъ кое-что и отбросить какъ вовсе негодное, что, правда, и теперь не безусловно одобряется, даже осуждается какъ слабое и невѣрное, но осуждается какъ-то больше про себя, въ своей совѣсти или въ кругу своихъ, а не на людяхъ.

Въ этихъ опасеніяхъ все очень понятно; многое, именно все искреннее, заслуживаетъ даже нѣкотораго уваженія. Тѣмъ не менѣе они кажутся намъ совершенно неосновательными, и мы надѣемся, что они скоро разсѣятся; мы даже увѣрены въ этомъ, ибо если бъ они нашли себѣ подтвержденіе и оправданіе въ чьемъ-либо сильномъ авторитетѣ, то послѣдствія для будущности нашей православной школы были бы крайне неблагопріятны.

Хомяковъ поставилъ вопросъ между Церковью и западными вѣроисповѣданіями на новую почву; онъ, такъ сказать, перемѣнилъ позицію — съ этимъ, кажется, согласны всѣ спеціалисты. Выгодность ея какъ для обороны, такъ и для наступленія признается многими изъ нихъ, чуть ли даже не всѣми; но этого мало. Дѣло въ томъ, что эта позиція не есть одна изъ многихъ возможныхъ, даже не лучшая изъ всѣхъ, а единственно возможная. На нее, на эту позицію, рано или поздно должна перебраться вся школа, и чѣмъ раньше она это сдѣлаетъ, тѣмъ будетъ лучше: ибо, при свойствѣ предстоящей впереди борьбы, за нами нѣтъ другой позиціи, на которой бы мы могли удержаться. Слова эти вѣроятно возбудятъ недоумѣніе. Насъ спросятъ: «Какая же еще борьба? Борьба дѣйствительно горѣла и казалась страшною въ XVI и XVII вѣкахъ, когда Латинство и Протестантство, въ то время еще полныя силъ и самоувѣренности, надвигались на насъ съ двухъ сторонъ; но мы и тогда отбились; а теперь?.. Передъ каѳедрою римскаго первосвященника, сильно покачнувшеюся на бокъ, послѣдняя /с. 39/ горсть неисправимыхъ ея поклонниковъ ломается и кривляется, пародируя выдохшееся молитвенное воодушевленіе; самъ папа, прикованный къ роковому наслѣдію притязаній, отъ которыхъ нельзя отречься, посылаетъ всему міру безсильныя проклятія, а проклинательная формула, на дрожащихъ устахъ его, превращается въ отходную надъ папизмомъ. Съ другой стороны, протестантство бѣжитъ на всѣхъ парусахъ отъ нагоняющаго его невѣрія, бросая черезъ бортъ свой догматическій грузъ, въ надеждѣ спасти себѣ Библію; а критика, съ язвительнымъ смѣхомъ, вырываетъ изъ оцѣпенѣвшихъ рукъ его страницу за страницей и книгу за книгой... Чего жъ бояться и кого бояться? Была ли даже дѣйствительная надобность пришибать тяжелою палицею старыхъ противниковъ, когда они видимо, на нашихъ глазахъ умираютъ отъ истощенія?»

Положимъ, что это отчасти справедливо, старые противники точно сходятъ со сцены; но за ними поднимается новый: раціонализмъ, вооруженный всѣми выводами опытныхъ наукъ, такъ сказать навязывающимися своею очевидностью и всѣми пріемами этихъ наукъ, соблазняющими своею безошибочностью. Съ нимъ предстоитъ теперь новый бой, или говоря точнѣе: это не новый противникъ, а прежній, только окрѣпшій, выросшій до полнаго самосознанія, тотъ самый, съ которымъ ратовали наши дѣды, не узнавая его лица подъ маскою Латинства и Протестантства, и который теперь подступаетъ къ намъ опять, только съ другой стороны. Прежде онъ оспаривалъ наши догматы, наше ученіе, противопоставляя ему свое; теперь онъ приступаетъ съ вѣсами, мѣрою и оселкомъ исторической критики къ фактической основѣ нашихъ вѣрованій, перебирая свидѣтельство за свидѣтельствомъ, слово за словомъ, надѣясь раздробить, расправить, обратить ихъ въ ничто, и не предлагая ничего взамѣнъ. Въ сущности намъ предстоитъ не новый бой, а продолженіе стараго, только съ новыми силами и съ новымъ оружіемъ. И уже начался этотъ бой. Были случаи испытать, насколько надежны наши боевые доспѣхи противъ усовершенствованнаго оружія, направленнаго на насъ; были опыты и результаты передъ глазами. Скажите откровенно: довольны ли вы ими? Достаточно ли у васъ силъ и хорошо ли вы ими орудуете? все ли у васъ въ исправности и со всѣхъ ли сторонъ вы прикрыты? Мы очень знаемъ, что если средства истины неисчерпаемы, то, съ другой стороны, /с. 40/ нѣтъ почти предѣловъ и отрицанію; поэтому мы не спрашиваемъ: одержали ли вы окончательную побѣду? а спрашиваемъ: твердо ли вы знаете, на какой почвѣ вы должны одержать ее? Дѣло идетъ о большей или меньшей достовѣрности факта; такъ можете ли вы разъяснить (вполнѣ ли вы сами себѣ уяснили), чѣмъ именно дорожитъ Церковь въ фактѣ, что значитъ въ области Церкви фактъ, въ его матеріальномъ проявленіи, въ предѣлахъ пространства и времени (разумѣя подъ фактомъ и слово съ его вещественной стороны)?.. Обратимся къ результатамъ. Цѣлыя поколѣнія, вами воспитанныя, прямо изъ-подъ вашихъ каѳедръ, ударились, очертя голову, въ самое крайнее невѣріе, и при этомъ всего поразительнѣе не число отпадшихъ отъ васъ, а легкость отпаденія. Ваши ученики бросили Церковь безъ внутренней борьбы, безъ сожалѣній, даже не задумываясь. И какими же силами они у васъ отбиты? Двѣ брошюры Бюхнера, да двѣ или три книжки Молешотта и Фохта, да жизнь Христа Ренана (даже не Штрауса), да десятокъ статей Добролюбова и Герцена, и дѣло было сдѣлано. Не споримъ, что значительную долю вины спеціалисты имѣли бы полное основаніе свалить на другихъ, указавъ на множество неблагопріятныхъ обстоятельствъ, которыхъ они не въ состояніи были ни предупредить, ни устранить: все это мы готовы допуститъ, и все-таки опять обращаемъ къ спеціалистамъ тотъ же вопросъ: такъ ли бы легко увлеклись цѣлыя поколѣнія, если бы Церковь представлялась имъ въ настоящемъ свѣтѣ, если бъ они видѣли передъ собою ее, то-есть именно Церковь, а не призракъ Церкви? Ничтожны были средства, употребленныя для совращенія; слаба, несерьезна, несостоятельна, хотя и заносчива, была, проповѣдь невѣрія, а она имѣла успѣхъ, успѣхъ огромный и легкій. Каково же было противодѣйствіе?..

Отчего это? Подумайте: не оттого ли, что мы предлагаемъ истины вѣры, какъ выводы изъ силлогизмовъ, въ старомъ, растрескавшемся сосудѣ, и что слушатели, бросая сосудъ, бросаютъ заразъ и то, что въ немъ сберегается? Не оттого ли, что мы стараемся только о томъ, какъ бы, путемъ формально- правильныхъ умозаключеній, такъ сказать, довести слушателей до догмата, вынудить у нихъ признаніе, заручиться ихъ согласіемъ, захватить ихъ въ плѣнъ, и на этомъ останавливаемся, не идя въ глубь, не вводя ихъ въ смыслъ самаго догмата? Не оттого, ли наконецъ, что, ратуя съ раціонализмомъ, /с. 41/ мы дали ему прокрасться въ наши ряды и, употребляя выраженіе очень мѣткое, не нами найденное, такъ сказать, приняли раціонализмъ внутрь себя? Можетъ быть, умудренные опытомъ, мы захотимъ оставить наши доказательства отъ разума и попытаемся поставить наше преподаваніе подъ защиту авторитета; но это доказало бы только, что мы не поняли, чѣмъ мы слабы, это значило бы промѣнять раціонализмъ протестантскій на раціонализмъ латинскій, ибо авторитетъ для воли и совѣсти — то же, что объектъ для разсудка, нѣчто внѣшнее, подлежащее анализу и вызывающее его.

Кажется, при свѣтѣ происходящаго на нашихъ глазахъ пора наконецъ уразумѣть, что Латинство и Протестантство и вся выработанная ими система доказательства не болѣе какъ проводники къ невѣрію и что все, нами оттуда заимствованное, обращается намъ же на пагубу, подавая раціонализму единственное оружіе, какое только онъ можетъ съ успѣхомъ обратить на насъ. Вотъ что первый понялъ и выяснилъ Хомяковъ. Онъ поднялъ голосъ не противъ вѣроисповѣданій латинскаго и протестантскаго, а противъ раціонализма, имъ первымъ опознаннаго въ начальныхъ его формахъ, латинской и протестантской. Съ нимъ, съ раціонализмомъ, имѣлъ онъ дѣло; для борьбы съ нимъ выковалъ онъ оружіе, единственное годное для этой борьбы; для нея же указалъ онъ и почву, на которой борьба возможна, а успѣхъ несомнѣненъ — потому несомнѣненъ что эта почва не дощатый помостъ, поставленный на козлахъ, а твердый материкъ Церкви, несомнѣнный въ той же степени, въ какой несомнѣнно, что никакая ошибочная система о движеніи свѣтилъ небесныхъ не измѣнитъ ихъ обычнаго хода. И не новая это почва, не чуждая для васъ; это та самая почва, на которой и вы, наставники, и мы ученики, стоимъ теперь, стояли всегда какъ члены Церкви, но съ которой, къ сожалѣнію, вы дали себя сманить какъ ученые, какъ школа. Пора уразумѣть это. Когда крѣпость готовится встрѣтить осаду, гарнизонъ начинаетъ съ того, что самъ налагаетъ руку на предмѣстья: не задумываясь и не давая мѣста неразумной пощадѣ, онъ сносить и выжигаетъ всѣ деревянныя хижины, всю соломенную гниль, все ненадежное и неустойчивое, все что снаружи пристроилось къ кремлевской стѣнѣ и чѣмъ бы непремѣнно воспользовался непріятель для подступа. Пора и намъ, такою же добровольною жертвою, очистить и спасти на поприщѣ духовнаго боя ввѣренную намъ твердыню.

/с. 42/ Итакъ, Хомяковъ — не изолированное явленіе, не прихотливая комета въ кругу богословскихъ свѣтилъ; онъ покончилъ съ Латинствомъ и Протестантствомъ, и въ то же время онъ открылъ собою новую эру въ исторіи православной школы, подготовивъ будущую ея побѣду надъ современнымъ раціонализмомъ [9].

Теперь, когда мы въ общихъ чертахъ обрисовали значеніе Хомякова по отношенію къ тому, что было до него, что было при немъ и что предстоитъ впереди, читатели въ правѣ потребовать, чтобъ мы опредѣлили его однимъ, заключительнымъ словомъ.

Въ былыя времена тѣхъ, кто сослуживалъ православному міру такую службу, какую сослужилъ ему Хомяковъ, кому давалось, логическимъ уясненіемъ той или другой стороны церковнаго ученія, одержатъ для Церкви надъ тѣмъ или другимъ заблужденіемъ рѣшительную побѣду, тѣхъ называли учителями Церкви. Какъ назовутъ теперь Хомякова — мы не знаемъ...

Какъ? Хомяковъ, жившій въ Москвѣ, на Собачьей площадкѣ, нашъ общій знакомый, ходившій въ зипунѣ и мурмолкѣ; этотъ забавный и остроумный собесѣдникъ, надъ которымъ мы такъ шутили и съ которымъ такъ много спорили; этотъ вольнодумецъ, заподозрѣнный полиціей въ невѣріи въ /с. 43/ Бога и въ недостаткѣ патріотизма; этотъ неисправимый славянофилъ, осмѣянный журналистами за національную исключительность и религіозный фанатизмъ; этотъ скромный мірянинъ, котораго семь лѣтъ назадъ, въ сѣрый, осенній день, въ Даниловомъ монастырѣ, похоронили пять или шесть родныхъ и друзей, да два товарища его молодости; за гробомъ котораго не видно было ни духовенства, ни ученаго сословія; о которомъ, черезъ три дня послѣ его похоронъ, Московскія Вѣдомости, подъ бывшею ихъ редакціей, отказались перепечатать нѣсколько строкъ, писанныхъ въ Петербургѣ однимъ изъ его друзей; котораго еще недавно та же газета, подъ нынѣшнею редакціею, огласила ересіархомъ; этотъ отставной штабъ-ротмистръ, Алексѣй Степановичъ Хомяковъ — учитель Церкви?

Онъ самый.

Называя его этимъ именемъ, мы хорошо знаемъ, что наши слова приняты будутъ одними за дерзкій вызовъ, другими за выраженіе слѣпого пристрастія ученика къ учителю; первые на насъ вознегодуютъ, вторые насъ осмѣютъ. Все это мы напередъ знаемъ; но знаемъ и то, что будущія поколѣнія будутъ дивиться не тому, что въ 1867 году кто-то рѣшился сказать это печатно и подписать свое имя, а тому, что было такое время, когда на это могла потребоваться хоть самая малая доля рѣшимости.

Москва. Декабря 1867 года.

Ю. Самаринъ.       


ОПЫТЪ КАТИХИЗИЧЕСКАГО ИЗЛОЖЕНІЯ УЧЕНІЯ О ЦЕРКВИ.

/с. 49/ Мы не можемъ опредѣлить въ точности, къ какому году относится этотъ опытъ: но несомнѣнно, что въ сороковыхъ годахъ онъ уже былъ паписанъ. А. С. Хомяковъ долго держалъ его въ портфелѣ, такъ что о немъ не зналъ никто; въ послѣдствіи онъ возымѣлъ мысль перевести его на греческій языкъ и напечатать въ Аѳинахъ; но это предположеніе не состоялось. Уже по смерти автора, въ 1864 году трудъ его изданъ былъ въ «Православномъ Обозрѣніи» подъ заглавіемъ: «О Церкви». Въ подлинной рукописи, въ заголовкѣ, стоитъ «Церковь одна», и мы удерживаемъ это заглавіе. Во всякомъ случаѣ, несомнѣнно, что это первый трудъ автора по части богословія. Въ немъ изложено въ строгой, сжатой и въ то же время простой и общедоступной формѣ, все то, что впослѣдствіи было имъ такъ блистательно развито въ трехъ его полемическихъ брошюрахъ, изданныхъ за границею на французскомъ языкѣ. Пр. Ю. Ѳ. С.

Первоначально авторъ выдавалъ это свое произведеніе за найденную гдѣ-то древнюю рукопись; и по тому хотѣлъ ее напечатать съ предисловіемъ и послѣсловіемъ отъ себя, въ настоящее время къ сожалѣнію утраченными. Въ такомъ видѣ онъ ее посылалъ В. А. Жуковскому, какъ видно изъ писемъ къ А. Н. Попову, напечатанныхъ въ томѣ VIII. Изд.

ЦЕРКОВЬ ОДНА.

/с. 51/ § 1. Единство Церкви слѣдуетъ необходимо изъ единства Божіяго, ибо Церковь не есть множество лицъ въ ихъ личной отдѣльности, но единство Божіей благодати, живущей во множествѣ разумныхъ твореній, покоряющихся благодати. Дается же благодать и непокорнымъ, не пользующимся ею (зарывающимъ талантъ), но они не въ Церкви. — Единство же Церкви не мнимое, не иносказательное, но истинное и существенное, какъ единство многочисленныхъ членовъ въ тѣлѣ живомъ.

Церковь одна, несмотря на видимое ея дѣленіе для человѣка, еще живущаго на землѣ. — Только въ отношеніи къ человѣку можно признавать раздѣлъ Церкви на видимую и невидимую; единство же ея есть истинное и безусловное. Живущій на землѣ, совершившій земной путь, несозданный для земного пути (какъ ангелы), не начинавшій еще земного пути (будущія поколѣнія), всѣ соединены въ одной Церкви — въ одной благодати Божіей; ибо еще неявленное твореніе Божіе для Него явно, и Богъ слышитъ молитвы и знаетъ вѣру того, кто еще не вызванъ Имъ изъ небытія къ бытію. — Церковь же, тѣло Христово, проявляется и исполняется во времени, не измѣняя своего существеннаго единства и своей внутренней, благодатной жизни. — Поэтому, когда говорится «Церковь видимая и невидимая», то говорится: только въ отношеніи къ человѣку.

/с. 52/ § 2. Церковь видимая или земная живетъ въ совершенномъ общеніи и единствѣ со всѣмъ тѣломъ церковнымъ, коего глава есть Христосъ. Она имѣетъ въ себѣ пребывающаго Христа и благодать Духа. Святаго во всей ихъ жизненной полнотѣ, но не въ полнотѣ ихъ проявленій; ибо творитъ и вѣдаетъ не вполнѣ, а сколько Богу угодно.

Такъ какъ Церковь земная и видимая не есть еще полнота и совершеніе всей Церкви, которымъ Господь назначилъ явиться при конечномъ судѣ всего творенія, то она творитъ и вѣдаетъ только въ своихъ предѣлахъ, не судя остальному человѣчеству (по словамъ апостола Павла къ Коринфянамъ) и только признавая отлученными, т.-е. не принадлежащими ей, тѣхъ, которые отъ нея сами отлучаются. Остальное же человѣчество, или чуждое Церкви, или связанное съ нею узами, которыя Богъ не изволилъ ей открыть, предоставляетъ она суду великаго дня. Церковь же земная судитъ только себѣ, по благодати Духа и по свободѣ, дарованной ей черезъ Христа, призывая и все остальное человѣчество къ единству и къ усыновленію Божіему во Христѣ: но надъ неслышащими ея призыва не произноситъ приговора, зная повелѣніе своего Спасителя и Главы: «не судить чужому рабу».

§ 3. Съ сотворенія міра пребывала Церковь земная непрерывно на землѣ и пребудетъ до совершенія всѣхъ дѣлъ Божіихъ по обѣщанію, данному ей Самимъ Богомъ. Признаки же ея суть: внутренняя святость, не дозволяющая никакой примѣси лжи, ибо въ ней живетъ духъ истины; и внѣшняя неизмѣнность, ибо неизмѣненъ Хранитель и Глава ея Христосъ.

Всѣ признаки Церкви, какъ внутренніе такъ и внѣшніе, познаются только ею самою и тѣми, которыхъ благодать призываетъ быть ея членами. Для чуждыхъ же и непризванныхъ они непонятны; ибо внѣшнее измѣненіе обряда представляется непризванному измѣненіемъ самого Духа, прославляющагося въ обрядѣ (какъ, напримѣръ, при переходѣ ветхозавѣтной Церкви въ новозавѣтную или при измѣненіи обрядовъ и положеній церковныхъ со временъ апостольскихъ). — Церковь и ея члены знаютъ, внутреннимъ знаніемъ вѣры, единство и неизмѣнность своего духа, который есть духъ Божій. Внѣшніе /с. 53/ же и непризванные видятъ и знаютъ измѣненіе внѣшняго обряда внѣшнимъ знаніемъ, не постигающимъ внутренняго, какъ и самая неизмѣнность Божія кажется имъ измѣняемою, въ измѣненіяхъ Его твореній. — Посему не была и не могла быть Церковь измѣненною, помраченною или отпадшею, ибо тогда она лишилась бы духа истины. Не могло быть никакого времени, въ которое она приняла бы ложь въ свои нѣдра, въ которое бы міряне, пресвитеры и епископы подчинились предписаніямъ и ученію несогласнымъ съ ученіемъ и духомъ Христовымъ. Не знаетъ Церкви и чуждъ ей тотъ, кто бы сказалъ, что могло въ ней быть такое оскудѣніе духа Христова. Частное же возстаніе противъ ложнаго ученія, съ сохраненіемъ или принятіемъ другихъ ложныхъ ученій, не есть и не могло быть дѣломъ Церкви: ибо въ ней, по ея сущности, должны были всегда быть проповѣдники и учители и мученики, исповѣдующіе не частную истину съ примѣсью лжи, но полную и безпримѣсную истину. Церковь знаетъ не отчасти-истину и отчасти-ложь, а полную истину и безъ примѣси лжи. — Живущій же въ церкви не покоряется ложному ученію, не принимаетъ таинства отъ ложнаго учителя; зная его ложнымъ, не слѣдуетъ обрядамъ ложнымъ. И Церковь не ошибается сама, ибо есть истина; не хитритъ и не малодушничаетъ, ибо свята. Точно также Церковь, по своей неизмѣнности, не признаетъ ложью того, что она когда-нибудь признавала за истину; и объявивъ, общимъ соборомъ и общимъ согласіемъ, возможность ошибки въ ученіи какого-нибудь частнаго лица или какого-нибудь епископа или патріарха [1], она не можетъ признать, что сіе частное лицо, или епископъ, или патріархъ, его преемники, не могли впасть въ ошибку по ученію и что они охранены отъ заблужденія какою-нибудь особою благодатію. Чѣмъ святилась бы земля, если бы церковь утратила свою святость? И гдѣ бы была истина, если бы ея нынѣшній приговоръ былъ противенъ вчерашнему? Въ Церкви, то-есть въ ея членахъ, зарождаются ложныя ученія, но тогда зараженные члены отпадаютъ, составляя ересь или расколъ и не оскверняя уже собою святости церковной.

/с. 54/ § 4. Церковь называется единою, святою, соборною (каѳолическою и вселенскою) апостольскою; потому что она едина и свята, потому что она принадлежитъ всему міру, а не какой-нибудь мѣстности; потому что ею святятся все человѣчество и вся земля, а не одинъ какой-нибудь народъ или одна страна; потому что сущность ея состоитъ въ согласіи и въ единствѣ духа и жизни всѣхъ ея членовъ, по всей землѣ, признающихъ ее; потому, наконецъ, что въ писаніи и ученіи апостольскомъ содержится вся полнота ея вѣры, ея упованій и ея любви.

Изъ сего слѣдуетъ, что когда называется какое-нибудь общество христіанское Церковью мѣстною, какъ-то греческою, россійскою или сирійскою, такое названіе значитъ только собраніе членовъ Церкви, живущихъ въ такой-то странѣ (Греціи, Россіи, Сиріи и т. д.), и не содержитъ въ себѣ предположенія, будто бы одна община христіанъ могла выразить ученіе церковное или дать ученію церковному догматическое толкованіе безъ согласія другихъ общинъ; еще менѣе предполагается, чтобы какая-нибудь община или пастырь ея могли предписывать свое толкованіе другимъ, Благодать вѣры неотдѣлима отъ святости жизни, и ни одна община и ни одинъ пастырь не могутъ быть признанными за хранителей всей вѣры, какъ ни одинъ пастырь, ни одна община не могутъ считаться представителями всей святости церковной. Впрочемъ, всякая община христіанская, не присваивая себѣ права догматическаго толкованія или ученія, имѣетъ вполнѣ право измѣнять свои обряды, вводить новые, не вводя въ соблазнъ другія общины; напротивъ, отступая отъ своего мнѣнія и покоряясь ихъ мнѣнію, дабы то, что въ одномъ невинно и даже похвально, не показалось виновнымъ другому и дабы братъ не ввелъ брата въ грѣхъ сомнѣнія и раздора. Единствомъ обрядовъ церковныхъ долженъ дорожить всякій христіанинъ, ибо въ немъ видимо проявляется, даже для непросвѣщеннаго, единство духа и ученія; для просвѣщеннаго же находится источникъ радости живой и христіанской. Любовь есть вѣнецъ и слава Церкви.

/с. 55/ § 5. Духъ Божій, живущій въ Церкви, правящій ею и умудряющій ее, является въ ней многообразно, въ писаніи, преданіи и въ дѣлѣ; ибо Церковь, творящая дѣла Божіи, есть та же Церковь, которая хранить преданіе и писала писаніе. Не лица и не множество лицъ въ Церкви хранятъ преданіе и пишутъ, но духъ Божій, живущій въ совокупности церковной. Потому ни въ писаніи искать основы преданію, ни въ преданіи доказательствъ писанію, ни въ дѣлѣ оправданія для писанія и преданія — нельзя и не должно. Внѣ Церкви живущему не постижимо ни писаніе, ни преданіе, ни дѣло. Внутри же Церкви пребывающему и пріобщенному къ духу Церкви единство ихъ явно по живущей въ ней благодати.

Не предшествуетъ ли дѣло писанію и преданію? Не предшествуетъ ли писанію преданіе? Не угодны ли были Богу дѣла Ноя, Авраама, родоначальниковъ и представителей ветхозавѣтной Церкви? И не существовало ли преданіе у прародителей, начиная отъ перваго родоначальника Адама? Не далъ ли Христосъ свободу человѣкамъ и словесное ученіе, прежде чѣмъ апостолы, писаніями своими, засвидѣтельствовали дѣло искупленія и законъ свободы? Посему между преданіемъ, дѣломъ и писаніемъ нѣтъ противорѣчія, а совершенное согласіе. Ты понимаешь писаніе, во сколько хранишь преданіе и во сколько творишь дѣла угодныя мудрости, въ тебѣ живущей. Но мудрость, живущая въ тебѣ, не есть тебѣ данная лично, но тебѣ, какъ члену Церкви и дана тебѣ отчасти, не уничтожая совершенно твою личную ложь; дана же Церкви въ полнотѣ истины и безъ примѣси лжи. Посему не суди Церкви, но повинуйся ей, чтобы не отнялась отъ тебя мудрость.

Всякій, ищущій доказательствъ церковной истины, тѣмъ самымъ или показываетъ свое сомнѣніе и исключаетъ себя изъ Церкви, или даетъ себѣ видъ сомнѣвающагося, и въ то же время сохраняетъ надежду доказать истину и дойти до нея собственною силою разума; но силы разума не доходятъ до истины Божіей, и безсиліе человѣческое дѣлается явнымъ въ безсиліи доказательствъ. Принимающій одно писаніе и на немъ одномъ основывающій Церковь, дѣйствительно отвергаетъ Церковь и надѣется создать ее снова собственными силами; принимающій только преданіе и дѣло и унижающій важность писанія дѣйствительно отвергаетъ также Церковь и становится судьею духа Божіяго, говорившаго писаніемъ. Христіанское /с. 56/ же знаніе не есть дѣло разума пытающаго, но вѣры благодатной и живой. Писаніе есть внѣшнее и преданіе внѣшнее и дѣло внѣшнее; внутреннее же въ нихъ есть одинъ Духъ Божій. Отъ преданія одного, отъ писанія или отъ дѣла можетъ почерпать человѣкъ только знаніе внѣшнее и неполное, которое можетъ въ себѣ содержать истину, ибо отправляется отъ истины, но въ то же время и необходимо ложно, потому что оно неполно. Вѣрующій знаетъ Истину, невѣрующій же не знаетъ ея или знаетъ ее знаніемъ внѣшнимъ и несовершеннымъ [2]. Церковь не доказываетъ себя ни какъ писаніе, ни какъ преданіе, ни какъ дѣло, но свидѣтельствуется собою, какъ и Духъ Божій, живущій въ ней, свидѣтельствуется собою въ писаніи. Не спрашиваетъ Церковь: какое писаніе истинно, какое преданіе истинно, какой соборъ истиненъ и какое дѣло угодно Богу; ибо Христосъ знаетъ Свое достояніе, и Церковь, въ которой живетъ Онъ, знаетъ внутреннимъ знаніемъ и не можетъ не знать своихъ проявленій. Священнымъ Писаніемъ называется собраніе ветхозавѣтныхъ и новозавѣтныхъ книгъ, которыя Церковь признаетъ своими. Но нѣтъ предѣловъ писанію, ибо всякое писаніе, которое Церковь признаетъ своимъ, есть Священное Писаніе. Таковы, по преимуществу, исповѣданія соборовъ и особенно никео-константинопольское. Посему было до нашего времени Священное Писаніе и, если угодно Богу, будетъ еще Священное Писаніе. Но не было и не будетъ никогда въ Церкви никакого противорѣчія, ни въ писаніи, ни въ преданіи, ни въ дѣлѣ: ибо во всѣхъ трехъ единый и неизмѣнный Христосъ.

/с. 57/ § 6. Каждое дѣйствіе Церкви, направляемое Духомъ Святымъ, духомъ жизни и истины, представляетъ совокупность всѣхъ его даровъ — вѣры, надежды и любви; ибо въ писаніи проявляется не одна, вѣра, но и надежда Церкви и любовь Божія, и въ дѣлѣ богоугодномъ проявляется не любовь одна, но и вѣра, и надежда, и благодать, и въ живомъ преданіи Церкви, ожидающей вѣнца и совершенія своего отъ Бога во Христѣ, проявляется не надежда одна, но и вѣра, и любовь. Дары Духа Святаго неразрывно соединены въ одномъ святомъ и живомъ единствѣ; но какъ богоугодное дѣло наиболѣе принадлежитъ надеждѣ, такъ богоугодное исповѣданіе наиболѣе принадлежитъ любви, какъ богоугодная молитва наиболѣе принадлежитъ надеждѣ, такъ богоугодное исповѣданіе наиболѣе принадлежитъ вѣрѣ и неложно называется исповѣданіе Церкви исповѣданіемъ или Сѵмволомъ Вѣры.

Посему должно понимать, что исповѣданіе и молитва и дѣло суть ничто сами по себѣ, но развѣ какъ внѣшнее проявленіе внутренняго духа. Поэтому еще неугоденъ Богу ни молящійся, ни творящій дѣла, ни исповѣдающій исповѣданіе Церкви, но тотъ, кто творитъ и исповѣдуетъ, и молится по живущему въ немъ духу Христову. Не у всѣхъ одна вѣра или одна надежда или одна любовь; ибо ты можешь любить плоть, надѣяться на міръ и исповѣдывать ложь; можешь также любить, надѣяться и вѣровать не вполнѣ, а отчасти; и Церковь называетъ твою надежду надеждою, твою любовь любовью, твою вѣру вѣрою, ибо ты ихъ такъ называешь, и она съ тобой о словахъ спорить не будетъ; сама же она называетъ любовь и вѣру и надежду дарами Духа Святаго и знаетъ, что они истинны и совершенны.

§ 7. Святая Церковь исповѣдуетъ вѣру свою всею жизнію своею: ученіемъ, которое внушается Духомъ Святымъ, таинствами, въ которыхъ дѣйствуетъ Духъ Святый, и обрядами, которыми онъ же и управляетъ. По преимуществу же исповѣданіемъ вѣры называется сѵмволъ Никео-Константинопольскій.

Въ сѵмволѣ Никео-Константинопольскомъ заключается исповѣданіе ученія церковнаго; но дабы вѣдомо было, что и надежда Церкви отъ ея ученія нераздѣльна, исповѣдуется /с. 58/ также и надежда ея: ибо говорится чаемъ, а не просто вѣруемъ, что будетъ.

Сѵмволъ Никео-Константинопольскій, полное и совершенное исповѣданіе Церкви, изъ котораго она ничего исключить и къ которому ничего прибавить не позволяетъ, есть слѣдующій: «Вѣрую во единаго Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимымъ же всѣмъ и невидимымъ. И во единаго Господа, Іисуса Христа, Сына Божія, единороднаго, Иже отъ Отца рожденнаго прежде всѣхъ вѣкъ; Свѣта отъ Свѣта, Бога истинна отъ Бога истинна, рожденна, не сотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша; насъ ради человѣкъ и нашего ради спасенія сшедшаго съ небесъ, и воплотившагося отъ Духа Свята и Маріи Дѣвы, и вочеловѣчшася; распятаго же за ны при Понтійстѣмъ Пилатѣ, и страдавша, и погребенна, и воскресшаго въ третій день по Писаніямъ и восшедшаго на небеса, и сѣдяща одесную Отца; и паки грядущаго со славою судити живымъ и мертвымъ, Его же царствію не будетъ конца. И въ Духа Святаго, Господа, животворящаго, Иже отъ Отца исходящаго, Иже со Отцемъ и Сыномъ споклоняема и сславима, глаголавшаго Пророки. Во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь. Исповѣдую едино крещеніе во оставленіе грѣховъ. Чаю воскресенія мертвыхъ и жизни будущаго вѣка. Аминь».

Сіе исповѣданіе постижимо, такъ же какъ и вся жизнь духа, только вѣрующему и члену Церкви. Оно содержитъ въ себѣ тайны недоступныя пытливому разуму и открытыя только Самому Богу и тѣмъ, кому Богъ ихъ открываетъ для внутренняго и живого, а не мертваго и внѣшняго познанія. Оно содержитъ въ себѣ тайну бытія Божіяго, не только въ отношеніи къ его внѣшнему дѣйствію на твореніе, но и ко внутреннему, вѣчному его существованію. По тому гордость разума и незаконной власти, присвоившая себѣ въ противность приговору всей Церкви (высказанному на соборѣ Ефесскомъ) право прибавить свои частныя объясненія и человѣческую догадку къ сѵмволу никео-константиніопольскому, уже есть само по себѣ нарушеніе святости и неприкосновенности Церкви [3]. Такъ какъ самая гордость отдѣльныхъ церквей, осмѣлившихся измѣнить сѵмволъ всей Церкви безъ согласія братій своихъ, была внушена не духомъ любви и была преступленіемъ передъ /с. 59/ Богомъ и Св. Церковью: точно такъ же и ихъ слѣпая мудрость, не постигшая тайны Божіей, была искаженіемъ вѣры; ибо не сохранится вѣра тамъ, гдѣ оскудѣла любовь. Посему прибавленіе словъ filioque содержитъ какой-то мнимый догматъ, неизвѣстный никому изъ богоугодныхъ писателей или изъ епископовъ или апостольскихъ преемниковъ въ первые вѣка Церкви, ни сказанный Христомъ, Спасителемъ. Какъ Христосъ сказалъ ясно, такъ ясно и исповѣдывала и исповѣдуетъ Церковь, что Духъ Святый исходить отъ Отца: ибо не только внѣшнія, но и внутреннія тайны Божіи были открыты Христомъ и духомъ вѣры святымъ апостоламъ и святой Церкви. Когда Ѳеодоритъ назвалъ хулителями всѣхъ исповѣдующихъ похожденіе Св. Духа отъ Отца и Сына, Церковь, обличавшая многія его заблужденія, въ семъ случаѣ одобрила приговоръ краснорѣчивымъ молчаніемъ [4]. Не отвергаетъ Церковь, что Духъ Святый посылается не только Отцомъ, но и Сыномъ; не отвергаетъ Церковь, что Духъ Святый сообщается всей разумной твари не отъ Отца токмо, но и черезъ Сына; но отвергаетъ Церковь, чтобы Духъ Святый имѣлъ свое исходное начало въ самомъ Божествѣ не отъ Отца токмо, но и отъ Сына. — Отрекшійся отъ духа любви и лишившій себя даровъ благодати не можетъ уже имѣть внутренняго знанія, т.-е. вѣры, но ограничиваетъ себя знаніемъ внѣшнимъ: посему и знать онъ можетъ только внѣшнее, а не внутреннія тайны Божіи. Общины христіанскія, оторвавшіяся отъ Святой Церкви, не могли уже исповѣдывать (такъ какъ и не могли уже постигать духомъ) исхожденіе Духа Святаго отъ Отца одного, въ самомъ Божествѣ; но должны были уже исповѣдывать одно только внѣшнее посланіе Духа во всю тварь, — посланіе, совершаемое не только отъ Отца, но и черезъ Сына. Внѣшнее закона сохранили онѣ, внутренній же смыслъ и благодать Божію утратили онѣ какъ въ исповѣданіи, такъ и въ жизни.

/с. 60/ § 8. Исповѣдавъ свою вѣру въ Трійпостасное Божество, Церковь исповѣдуетъ свою вѣру въ самую себя, потому что она себя признаетъ орудіемъ и сосудомъ божественной благодати и дѣла свои признаетъ за дѣла Божіи, а не за дѣла лицъ, повидимому ее составляющихъ. Въ семъ исповѣданіи она показываетъ, что знаніе объ ея существованіи есть также даръ благодати, даруемой свыше и доступной только вѣрѣ, а не разуму.

Ибо какая бы мнѣ была нужда сказать: вѣрую, когда бы я зналъ? Вѣра не есть ли обличеніе невидимыхъ? Церковь же видимая не есть видимое общество христіанъ, но духъ Божій и благодать таинствъ, живущихъ въ обществѣ. Посему и видимая Церковь видима только вѣрующему, ибо для невѣрующаго таинство есть только обрядъ, и Церковь только общество. Вѣрующій, хотя глазами тѣла и разума видитъ Церковь только въ ея внѣшнихъ проявленіяхъ, но сознаетъ ее духомъ въ таинствахъ и въ молитвѣ и въ богоугодныхъ дѣлахъ. Посему онъ не смѣшиваетъ ея съ обществомъ, носящимъ имя христіанъ, ибо не всякій говорящій «Господи, Господи» дѣйствительно принадлежитъ роду избранному и сѣмени авраамову. Вѣрою же знаетъ истинный христіанинъ, что Единая, Святая, Соборная Апостольская Церковь никогда не исчезнетъ съ лица земли до послѣдняго суда всей твари, что она пребываетъ на землѣ невидимо для глазъ плотскихъ и плотски мудрствующаго ума въ видимомъ обществѣ христіанъ; точно такъ же какъ она пребываетъ видимою для глазъ вѣры въ Церкви загробной, невидимой для глазъ тѣлесныхъ. Вѣрою же знаетъ христіанинъ и то, что Церковь земная, хотя и невидима, всегда обречена въ видимый образъ; что не было, не могло быть и не будетъ того времени, въ которое исказились бы таинства, изсякла святость, испортилось ученіе; и что тотъ не христіанинъ, кто не можетъ сказать: гдѣ отъ самаго времени апостольскаго совершились и совершаются святыя таинства, гдѣ хранились и хранится ученіе, гдѣ возсылались и возсылаются молитвы къ престолу благодати? Святая Церковь исповѣдуетъ и вѣруетъ, что никогда овцы не были лишены своего Божественнаго Пастыря и что Церковь никогда не могла ошибиться по неразумію (ибо въ ней живетъ разумъ Божій), ни покориться ложнымъ ученіямъ по малодушію (ибо въ ней живетъ сила духа Божія).

/с. 61/ Вѣруя въ слово обѣтованія Божіяго, назвавшаго всѣхъ послѣдователей Христова ученія друзьями Христа и братьями Его и въ Немъ усыновленными Богу, Cвятая Церковь исповѣдуетъ пути, которыми угодно Богу приводить падшее и мертвое человѣчество къ возсоединенію въ духѣ благодати и жизни. Посему, помянувъ пророковъ, представителей вѣка ветхозавѣтнаго, она исповѣдуетъ таинства, чрезъ которыя въ новозавѣтной Церкви Богъ ниспосылаетъ людямъ благодать Свою, и преимущественно исповѣдуетъ она таинство крещенія во очищеніе грѣховъ, какъ содержащее въ себѣ начало всѣхъ другихъ: ибо черезъ крещеніе только вступаетъ человѣкъ въ единство Церкви, хранящей всѣ остальныя таинства.

Исповѣдуя едино крещеніе во оставленіе грѣховъ, какъ таинство, предписанное самимъ Христомъ для вступленія въ Церковь новозавѣтную, Церковь не судить тѣхъ, которые не сдѣлались причастными ей черезъ крещеніе, ибо она знаетъ и судитъ токмо самую себя. Ожесточенность же сердца знаетъ единъ Богъ, и слабости разума судитъ Онъ же, по правдѣ и милости. Многіе спаслись и получили наслѣдство, не принявъ таинство крещенія водою, ибо оно учреждено только для Церкви новозавѣтной. Отвергающій его, отвергаетъ всю Церковь и духа Божія, живущаго въ ней; но оно не было завѣщано человѣчеству искони или предписано Церкви ветхозавѣтной. Ибо если кто скажетъ: обрѣзаніе было крещеніемъ ветхозавѣтнымъ, тотъ отвергаетъ крещеніе для женщинъ (ибо для нихъ не было обрѣзанія), и что скажетъ онъ о праотцахъ отъ Адама до Авраама, не принявшихъ печати обрѣзанія? И во всякомъ случаѣ не признаетъ ли онъ, что внѣ Церкви новозавѣтной таинство крещенія не было обязательнымъ? Если онъ скажетъ, что за Церковь ветхозавѣтную принялъ крещеніе Христосъ, то кто положитъ предѣлъ милосердію Божіему, принявшему на себя грѣхи міра? Обязательно же крещеніе; ибо оно одно есть дверь въ Церковь новозавѣтную, и въ крещеніи одномъ изъявляетъ человѣкъ свое согласіе на искупляющее дѣйствіе благодати. Посему въ единомъ только крещеніи онъ и спасается.

Впрочемъ, мы знаемъ, что, исповѣдуя едино крещеніе, какъ начало всѣхъ таинствъ, мы не отвергаемъ и другихъ; ибо, вѣруя въ Церковь, мы съ нею вмѣстѣ исповѣдуемъ седмь таинствъ, т.-е. крещенія, евхаристіи, рукоположенія, мѵропомазанія, брака, покаянія, елеосвященія. Много есть и другихъ таинствъ; ибо всякое дѣло, совершаемое въ вѣрѣ, любви и на/с. 62/деждѣ, внушается человѣку духомъ Божіимъ и призываетъ невидимую Божію благодать. Но седмь таинствъ совершаются дѣйствительно не однимъ какимъ-нибудь лицомъ, достойнымъ милости Божіей, но всею Церковью въ одномъ лицѣ, хотя и недостойномъ.

О таинствѣ евхаристіи учитъ святая Церковь, что въ немъ совершается воистину преложеніе хлѣба и вина въ тѣло и кровь Христову. Не отвергаетъ она и слова пресуществленіе, но не приписываетъ ему того вещественнаго смысла, который приписанъ ему учителями отпадшихъ церквей. Преложеніе хлѣба и вина въ тѣло и кровь Христову совершается въ Церкви и для Церкви. Принимаешь ли ты освященные дары, или поклоняешься имъ, или думаешь о нихъ съ вѣрою — ты дѣйствительно принимаешь тѣло и кровь Христову и поклоняешься имъ и думаешь о нихъ. Принимаешь ли недостойно — ты дѣйствительно отвергаешь тѣло и кровь Христову; во всякомъ случаѣ въ вѣрѣ или невѣріи ты освящаешься или осуждаешься тѣломъ и кровію Христовою. Но таинство сіе въ Церкви и для Церкви, а не для внѣшняго міра, не для огня, не для неразумнаго животнаго, не для тлѣнія и не для человѣка, не слыхавшаго закона Христова. Въ Церкви же самой (говоримъ о Церкви видимой) для избранныхъ и отверженныхъ святая евхаристія не простое воспоминаніе о таинствѣ искупленія, не присутствіе духовныхъ даровъ въ хлѣбѣ и винѣ, не духовное только воспріятіе тѣла и крови Христовой, но истинное тѣло и кровь. Не духомъ однимъ угодно было Христу соединиться съ вѣрующимъ, но и тѣломъ и кровью, дабы единеніе было полное и не только духовное, но и тѣлесное. Равно противны Церкви и безсмысленныя толкованія объ отношеніяхъ св. таинства къ стихіямъ и тварямъ неразумнымъ (когда таинство учреждено только для Церкви), и духовная гордость, презирающая тѣло и кровь и отвергающая тѣлесное соединеніе со Христомъ. Не безъ тѣла воскреснемъ, и никакой духъ, кромѣ Бога не можетъ вполнѣ назваться безтѣлеснымъ. Презирающій тѣло грѣшитъ гордостію духа.

О таинствѣ рукоположенія учитъ святая Церковь, что черезъ него передается преемственно отъ апостоловъ и самого Христа благодать, совершающая таинства: не такъ, какъ будто никакое таинство не могло совершаться иначе какъ рукоположеніемъ (ибо всякій христіанинъ можетъ чрезъ крещеніе отворить младенцу или еврею или язычнику дверь Церкви), /с. 63/ но такъ, что рукоположеніе содержитъ въ себѣ всю полноту благодати, даруемой Христомъ своей Церкви. Самая же Церковь, сообщающая членамъ своимъ полноту духовныхъ даровъ, назначила въ силу своей богоданной свободы, различія въ степеняхъ рукоположенія. Иной даръ пресвитеру, совершающему всѣ таинства кромѣ рукоположенія, иной епископу, совершающему рукоположеніе; выше же дара епископскаго нѣтъ ничего. — Таинство даетъ рукоположенному то великое значеніе, что хотя и недостойный онъ, въ совершеніи своего таинственнаго служенія, дѣйствуетъ уже не отъ себя, но отъ всей Церкви, т.-е. отъ Христа, живущаго въ ней. Если бы прекратилось рукоположеніе, прекратились бы всѣ таинства кромѣ крещенія, и родъ человѣческій оторвался бы отъ благодати: ибо Церковь сама тогда бы засвидѣтельствовала, что отступился отъ нея Христосъ.

О таинствѣ мѵропомазанія учитъ Церковь, что въ немъ передаются христіанину дары Духа Святаго, утверждающаго его вѣру и внутреннюю святость; таинство же сіе совершается по волѣ св. Церкви не епископами одними, но и пресвитерами хотя самое мѵро можетъ быть благословенно только епископомъ.

О таинствѣ брака учитъ святая Церковь, что благодать Божія, благословляющая преемственность поколѣній во временномъ существованіи рода человѣческаго и святое соединеніе мужа и жены для образованія семьи, есть даръ таинственный, налагающій на пріемлющихъ его высокую обязанность взаимной любви и духовную святость, черезъ которое грѣшное и вещественное облекается въ праведность и чистоту. Почему великіе учители Церкви, апостолы признаютъ таинство брака даже у язычниковъ; ибо, запрещая наложничество, они утверждаютъ бракъ между язычниками и христіанами, говоря, что мужъ святится женою вѣрною, а жена мужемъ вѣрнымъ. Сіе слово апостольское не значитъ, чтобы невѣрный спасался своимъ союзомъ съ вѣрующимъ, но что освящается бракъ: ибо святится не человѣкъ, а святятся мужъ и жена. Человѣкъ чрезъ другого человѣка не спасается, но святятся мужъ или жена въ отношеніи самаго брака. Итакъ, не скверенъ бракъ даже у идолопоклонниковъ; но они не знаютъ сами про милость Божію, данную имъ. Святая же Церковь, чрезъ своихъ рукоположенныхъ служителей, признаетъ и благословляетъ соединеніе мужа и жены, благословленное Богомъ. Посему бракъ /с. 64/ не есть обрядъ, но истинное таинство. Получаетъ же оно свое совершеніе въ святой Церкви, ибо въ ней только совершается въ полнотѣ своей всякая святыня.

О таинствѣ покаянія учитъ святая Церковь, что безъ него не можетъ очиститься духъ человѣческій отъ рабства грѣха и грѣховной гордости; что не можетъ онъ самъ разрѣшать свои собственные грѣхи (ибо мы властны только осуждать себя, а не оправдывать), и что одна только Церковь имѣетъ силу оправданія, ибо въ ней живетъ полнота духа Христова. Мы знаемъ, что первенецъ царства небеснаго послѣ Спасителя вошелъ въ святыню Божію осужденіемъ себя, т.-е. таинствомъ покаянія, сказавъ: «ибо достойное по дѣломъ нашимъ приняли», и получивъ разрѣшеніе отъ Того, Кто можетъ одинъ разрѣшать и разрѣшать устами своей Церкви.

О таинствѣ елеосвященія учитъ святая Церковь, что въ немъ совершается благословеніе всего подвига, совершеннаго человѣкомъ на землѣ, и всего пути, имъ пройденнаго въ вѣрѣ и смиреніи, и что въ елеосвященіи выражается самый судъ божественный надъ земнымъ составомъ человѣка, исцѣляя его, когда всѣ средства цѣлебныя безсильны, или дозволяя смерти разрушать тлѣнное тѣло, уже ненужное для земной Церкви и для тайныхъ путей Божіихъ.

§ 9. Церковь живетъ даже на землѣ не земною, человѣческою жизнію, но жизнію божественною и благодатною. Посему не только каждый изъ членовъ ея, но и вся она торжественно называетъ себя святою. Видимое ея проявленіе содержится въ таинствахъ: внутренняя же жизнь ея въ дарахъ Духа Святаго, въ вѣрѣ, надеждѣ и любви. Угнетаемая и преслѣдуемая внѣшними врагами, не разъ возмущенная и разорванная злыми страстями своихъ сыновъ, она сохранялась и сохраняется неколебимо и неизмѣнно тамъ, гдѣ неизмѣнно хранятся таинства и духовная святость — никогда не искажается и никогда не требуетъ исправленія. Она живетъ не подъ закономъ рабства, но подъ закономъ свободы, не признаетъ надъ собой ничьей власти, кромѣ собственной, ничьего суда, кромѣ суда вѣры (ибо разумъ ея не постигаетъ), и выражаетъ свою любовь, свою вѣру и свою надежду въ молитвахъ и обрядахъ внушаемыхъ ей духомъ истины и благодатью Христовою. Посему самые обряды ея, хотя и неизмѣнны (ибо созданы духомъ свободы и могутъ измѣняться по суду Церкви), никогда и ни въ /с. 65/ какомъ случаѣ не могутъ содержать въ себѣ какую-нибудь, хотя малѣйшую, примѣсь лжи или ложнаго ученія. Обряды же, еще неизмѣнные, обязательны для членовъ Церкви, ибо въ ихъ соблюденіи радость святаго единства.

Внѣшнее единство есть единство, проявленное въ общеніи таинствъ; внутреннее же единство есть единство духа. Многіе спаслись (напр., нѣкоторые мученики), не пріобщившись ни одному изъ таинствъ Церкви (даже и крещенію), но никто не спасается, не пріобщившись внутренней святости церковной, ея вѣрѣ, надеждѣ и любви; ибо не дѣла спасаютъ, а вѣра. Вѣра же не двояка, но едина, — истинная и живая. Посему неразумны и тѣ, которые говорятъ, что вѣра одна не спасаетъ но еще нужны дѣла, и тѣ, которые говорятъ, что вѣра спасаетъ кромѣ дѣлъ: ибо если дѣлъ нѣтъ, то вѣра оказывается мертвою; если мертва, то и неистинна, ибо въ истинной вѣрѣ Христосъ, истина и животъ; если же не истинная, то ложная, т.-е. внѣшнее знаніе. А ложь ли можетъ спасти? Если же истинная, то живая, т.-е. творящая дѣла, а если она творить дѣла, то какія еще дѣла потребны? Боговдохновенный апостолъ говоритъ: «покажи мнѣ отъ дѣлъ твоихъ вѣру, которою ты хвалишься, какъ и я показываю вѣру свою отъ дѣлъ своихъ». Признаетъ ли онъ двѣ вѣры? Нѣтъ, но обличаетъ неразумную похвальбу. «Ты вѣришь въ Бога, но и бѣсы вѣруютъ». Признаетъ ли онъ вѣру въ бѣсахъ? Нѣтъ, но уличаетъ ложь хвалящуюся качествомъ, которое и бѣсы имѣютъ. «Какъ тѣло безъ души мертво, такъ и вѣра безъ дѣлъ». Сравниваетъ ли онъ вѣру съ тѣломъ, а дѣла съ духомъ? Нѣтъ, ибо такое подобіе было бы невѣрно, но смыслъ словъ его ясенъ. Какъ тѣло бездушное не есть уже человѣкъ и человѣкомъ назваться не можетъ, но трупомъ; такъ и вѣра, не творящая дѣлъ, истинной вѣрой назваться не можетъ, но ложною, т.-е. знаніемъ внѣшнимъ, безплоднымъ и доступнымъ даже бѣсамъ. Что писано просто, то должно быть и читано просто. Посему тѣ, которые основываются на апостолѣ Іаковѣ для доказательства, что есть вѣра мертвая и вѣра живая и будто двѣ вѣры, не постигаютъ смысла словъ апостольскихъ; ибо не за нихъ, но противъ нихъ свидѣтельствуетъ апостолъ. Также, когда великій апостолъ языковъ говоритъ: «какая польза безъ любви, даже въ такой вѣрѣ, которая двигала бы горы?» онъ не утверждаетъ возможности такой вѣры безъ любви; но, предполагая ее, объявляетъ безполезною. Не духомъ мудрости мірской, споря/с. 66/щей о словахъ, должно быть читано святое писаніе, но духомъ мудрости Божіей и простоты духовной. Апостолъ, опредѣляя вѣру говоритъ: «она есть невидимыхъ обличеніе и утвержденіе уповаемыхъ» (не ожидаемыхъ токмо или будущихъ); если же уповаемъ, то желаемъ; если же желаемъ, то любимъ: ибо нельзя желать того, чего не любишь. Или бѣсы имѣютъ также упованіе? — Посему вѣра одна, и когда спрашиваемъ: «можетъ ли истинная вѣра спасать кромѣ дѣлъ?» то дѣлаемъ вопросъ неразумный, или, лучше сказать, ничего не спрашиваемъ; ибо вѣра истинная есть живая, творящая дѣла: она есть вѣра во Христѣ и Христосъ въ вѣрѣ.

Тѣ, которые приняли за вѣру истинную мертвую вѣру, т.-е. ложную или внѣшнее знаніе, дошли въ своемъ заблужденіи до того, что изъ сей мертвой вѣры, сами того не зная, сдѣлали восьмое таинство. Церковь имѣетъ вѣру, но вѣру живую, ибо она же имѣетъ и святость. Когда же одинъ человѣкъ, или одинъ епископъ имѣетъ непремѣнно вѣру, что должны мы сказать? Имѣетъ ли онъ святость? Нѣтъ, ибо онъ ославленъ преступленіемъ и развратомъ. Но вѣра въ немъ пребываетъ, хотя и въ грѣшникѣ. Итакъ, вѣра въ немъ есть осьмое таинство, какъ и всякое таинство есть дѣйствіе Церкви въ лицѣ, хотя и недостойномъ. Черезъ сіе таинство какая же вѣра въ немъ пребываетъ? Живая? Нѣтъ, ибо онъ преступникъ; но вѣра мертвая, т.-е. внѣшнее знаніе, доступное даже бѣсамъ. И это ли будетъ осьмое таинство? Такъ отступленіе отъ истины само собою наказывается [5].

Должно разумѣть, что спасаетъ не вѣра и не надежда и не любовь (ибо спасетъ ли вѣра въ разумъ, или надежда на міръ или любовь къ плоти?), но спасаетъ предметъ вѣры. Вѣруешь ли во Христа — Христомъ спасаешься въ вѣрѣ; вѣруешь ли въ Церковь — Церковью спасаешься; вѣруешь ли въ таинства Христовы — ими спасаешься: ибо Христосъ Богъ нашъ, въ Церкви и въ таинствахъ. Ветхозавѣтная Церковь спасалась вѣрою въ будущаго Искупителя. Авраамъ спасался тѣмъ же Христомъ, какъ и мы. Онъ имѣлъ Христа въ упованіи, мы же въ радости. Посему желающій крещенія крестится въ желаніи; принявшій крещеніе имѣетъ крещеніе въ радо/с. 67/сти. Обоихъ спасаетъ одинаковая вѣра въ крещеніе, но скажешь «если вѣра въ крещеніе спасаетъ, къ чему еще креститься». Если ты не принимаешь крещенія, чего же ты желаешь? Очевидно, что вѣра, желающая крещеніе, должна совершиться въ принятіи самаго крещенія — своей радости. Посему и домъ Корниліевъ принялъ Духа Святаго, не принявши еще крещенія, и каженикъ исполнился того же Духа, вслѣдъ за крещеніемъ. Ибо Богъ можетъ прославить таинство крещенія до его совершенія, точно также какъ и послѣ. Такъ исчезаетъ разница между opus operans и opus operatum. Знаемъ мы, что многіе не крестили младенцевъ и многіе не допускали ихъ къ причащенію св. тайнъ, и многіе не мѵропомазывали ихъ; но иначе разумѣетъ св. Церковь, крестящая и мѵропомазывающая и допускающая младенцевъ къ причащенію. Не потому такъ положила она, чтобы осуждала некрещенныхъ младенцевъ, коихъ ангелы всегда видятъ лице Божіе; но положила сіе по духу любви, въ ней живущему, дабы и первая мысль младенца, входящаго въ разумъ, была уже не только желаніемъ, но радостью за принятыя уже таинства. И знаешь ли ты радость младенца, еще, повидимому, не вошедшаго въ разумъ? Не возрадовался ли о Христѣ еще нерожденный пророкъ? Отняли же у младенцевъ крещеніе и мѵропомазаніе и причащеніе св. даровъ тѣ, которые, наслѣдовавъ слѣпую мудрость слѣпого язычества, не постигли величія таинствъ Божіихъ, требовали во всемъ причины и пользы и, подчиняя ученіе Церкви толкованіямъ схоластическимъ, не желаютъ даже молиться, если не видятъ въ молитвѣ прямой цѣли и выгоды. Но нашъ законъ не есть законъ рабства или наемничества, трудящагося за плату, но законъ усыновленія и свободной любви.

Мы знаемъ, когда падаетъ кто изъ насъ, онъ падаетъ одинъ; но никто одинъ не спасается. Спасающійся же спасается въ Церкви, какъ членъ ея, и въ единствѣ со всѣми другими ея членами. Вѣруетъ ли кто, онъ въ общеніи Вѣры; любитъ ли, онъ въ общеніи Любви; молится ли, онъ въ общеніи Молитвы. Посему никто не можетъ надѣяться на свою молитву, и всякій, молясь, проситъ всю Церковь о заступленіи, не такъ какъ будто бы сомнѣвался въ заступничествѣ единаго ходатая Христа, но въ увѣренности, что вся Церковь всегда молится за всѣхъ своихъ членовъ. Молятся за насъ всѣ ангелы и апостолы и мученики и праотцы и всѣхъ высшая Мать Господа нашего, и это святое единеніе есть истинная жизнь Церкви. Но если /с. 68/ безпрестанно молится Церковь видимая и невидимая — зачѣмъ же просить ее о молитвахъ? Не просимъ ли милости у Бога и Христа, хотя милость Его предваряетъ нашу молитву? Потому именно и просимъ Церковь о молитвахъ, что знаемъ, что она и непросящему даетъ помощь своего заступленія и просящему даетъ несравненно болѣе, чѣмъ онъ проситъ: ибо въ ней полнота духа Божіяго. Такъ и прославляемъ всѣхъ, кого Господь прославилъ и прославляетъ: ибо какъ скажемъ, что Христосъ въ насъ живетъ, если не уподобляемся Христу? Посему прославляемъ святыхъ и ангеловъ и пророковъ, но болѣе всѣхъ чистѣйшую Мать Господа Іисуса, не признавая Ее или безгрѣшною, по рожденію, или совершенною (ибо безгрѣшенъ и совершенъ одинъ Христосъ), но помня, что Ея непонятное превосходство передъ всѣмъ Божіимъ твореніемъ засвидѣтельствовано ангеломъ и Елисаветою и болѣе всего самимъ Спасителемъ, назначившимъ ей въ сыновнее повиновеніе и службу великаго своего апостола и тайновидца Іоанна.

Такъ же какъ каждый изъ насъ требуетъ молитвы отъ всѣхъ; такъ и онъ всѣмъ долженъ своими молитвами, живымъ и усопшимъ и даже еще нерожденнымъ; ибо, прося, чтобы міръ пришелъ въ разумъ Божій (какъ мы просимъ со всею Церковью), просимъ не за одни настоящія поколѣнія, но и за тѣ, которыя Богъ еще вызоветъ къ жизни. Молимся за живыхъ, дабы была на нихъ благодать Господа, и за усопшихъ, чтобы были они удостоены лицезрѣнія Божіяго. Не знаемъ мы о среднемъ состояніи душъ, не принятыхъ въ царство Божіе и не осужденныхъ на муку, ибо о такомъ состояніи не получили мы ученія отъ апостоловъ или отъ Христа; не признаемъ чистилища, т.-е. очищенія душъ страданіями, отъ которыхъ можно откупиться дѣлами своими или чужими: ибо Церковь не знаетъ ни про спасеніе какими бы то ни было внѣшними средствами или страданіями, кромѣ Христовыхъ, ни про торгъ съ Богомъ, откупающійся отъ страданія добрымъ дѣломъ.

Все сіе язычество остается при наслѣдникахъ языческой мудрости, при людяхъ, гордящихся мѣстомъ и именемъ и областью, при учредителяхъ осьмого таинства мертвой вѣры. Мы же молимся въ духѣ Любви, зная, что никто не спасется иначе, какъ молитвою всей Церкви, въ которой живетъ Христосъ, зная и уповая, что, покуда не пришло совершеніе временъ, всѣ члены Церкви, живые и усопшіе, непрестанно совершенствуются взаимною молитвою. Много выше насъ святые, /с. 69/ прославленные Богомъ; выше же всего св. Церковь, вмѣщающая въ себѣ всѣхъ святыхъ и молящаяся за всѣхъ, какъ видимо въ боговдохновенной литургіи. Въ молитвѣ ея слышится и наша молитва, какъ бы мы ни были недостойны называться сынами Церкви. Если, покланяясь и славя святыхъ, мы просимъ, дабы прославилъ ихъ Богъ, мы не подпадемъ обвиненію въ гордости; ибо намъ, получившимъ позволеніе называть Бога Отцомъ, дано также позволеніе молиться: «да святится имя Его, да пріидетъ Царствіе Его и да будетъ воля Его». И если намъ позволено просить Бога, да прославитъ Онъ имя Свое, и совершаетъ волю Свою: кто намъ запретитъ просить, да прославитъ Онъ Своихъ святыхъ и да упокоитъ Онъ Своихъ избранныхъ? За неизбранныхъ же не молимся, какъ и Христосъ молился не о всемъ мірѣ, но о тѣхъ, кого далъ Ему Господь. Не говори: «какую молитву удѣлю живому или усопшему, когда моей молитвы недостаточно и для меня?» Ибо, неумѣющій молиться, къ чему молился бы ты и за себя? Молится же въ тебѣ духъ Любви. Также не говори: «къ чему моя молитва другому, когда онь самъ молится и за него ходатайствуетъ самъ Христосъ?» Когда ты молишься, въ тебѣ молится духъ Любви. Не говори: «суда Божьяго уже измѣнить нельзя»; ибо твоя молитва сама въ путяхъ Божіихъ, и Богъ ее предвидѣлъ. Если ты членъ Церкви, то молитва твоя необходима для всѣхъ ея членовъ. Если же скажетъ рука, что ей не нужна кровь остальнаго тѣла и она своей крови ему не дастъ, рука отсохнетъ. Такъ и ты Церкви необходимъ, покуда ты въ ней; а если ты отказываешься отъ общенія, ты самъ погибаешь и не будешь уже членомъ Церкви. Церковь молится за всѣхъ, и мы всѣ вмѣстѣ молимся за всѣхъ; но молитва наша должна быть истинною и истиннымъ выраженіемъ Любви, а не словеснымъ обрядомъ. Не умѣя всѣхъ любить, мы молимся о тѣхъ, кого любимъ, и молитва наша нелицемѣрна; просимъ же Бога, дабы можно было намъ всѣхъ любить и за всѣхъ молиться нелицемѣрно. Кровь же Церкви — взаимная молитва, и дыханіе ея — славословіе Божіе. Молимся въ духѣ Любви, а не пользы, въ духѣ сыновней свободы, а не закона наемническаго, просящаго платы. Всякій спрашивающій: «какая польза въ молитвѣ?» признаетъ себя рабомъ. Молитва истинная есть истинная Любовь.

Выше всего Любовь и Единеніе; Любовь же выражается многообразно: дѣломъ, молитвою и пѣснію духовною. Церковь /с. 70/ благословляетъ всѣ эти выраженія Любви. Если ты не можешь выразить своей Любви къ Богу словомъ, а выражаешь ее изображеніемъ видимымъ, т.-е. иконою, осудитъ ли тебя Церковь? Нѣтъ; но осудитъ осуждающаго тебя, ибо онъ осуждаетъ твою Любовь. Знаемъ, что и безъ иконы можно спастись и спасались, и если Любовь твоя не требуетъ иконы, спасешься и безъ иконы; если же Любовь брата твоего требуетъ иконы, ты, осуждая Любовь брата, самъ себя осуждаешь; и если ты, будучи христіаниномъ, не смѣешь слушать безъ благоговѣнія молитву или духовную пѣснь, сложенную братомъ твоимъ, какъ смѣешь ты смотрѣть безъ благоговѣнія на икону, созданную его Любовью, а не художествомъ? Самъ Господь, знающій тайну сердецъ, благоволилъ не разъ прославить молитву или псаломъ: запретишь ли ты Ему прославить икону или гробы святыхъ? Скажешь ты: «Ветхій завѣтъ запретилъ изображеніе Божіе»; но ты, болѣе св. Церкви понимающій слова ея (т.-е. писанія), не понимаешь ли, что не изображеніе Божіе запретилъ Ветхій завѣтъ (ибо позволилъ и херувимовъ и мѣднаго змія и писаніе имени Божьяго), но запретилъ человѣку созидать себѣ Бога наподобіе какого бы то ни было предмета земного или небеснаго, видимаго или даже воображаемаго.

Пишешь ли ты икону для напоминовенія о невидимомъ и невообразимомъ Богѣ, — ты не творишь себѣ кумира. Воображаешь ли себѣ Бога и думаешь, что Онъ похожъ на твое воображеніе, ты ставишь себѣ кумиръ, — таковъ смыслъ запрещенія ветхозавѣтнаго. Икона же (красками писанное имя Божіе) или изображеніе святыхъ Его, созданное Любовію, не запрещается духомъ истины. Не говори: «перейдутъ де христіане къ идолопоклонству»; ибо духъ Христовъ, хранящій Церковь, премудрѣе твоей расчетливой мудрости. — Посему можешь и безъ иконы спастись, но не долженъ ты отвергать иконы.

Церковь принимаетъ всякій обрядъ, выражающій духовное стремленіе къ Богу, такъ же какъ принимаетъ молитву и икону; но выше всѣхъ обрядовъ признаетъ она св. литургію, въ которой выражается вся полнота ученія и духа церковнаго и выражается не условными какими-нибудь знаками или символами, но словомъ жизни и истины, вдохновеннымъ свыше. Только тотъ понимаетъ Церковь, кто понимаетъ литургію. Выше же всего единеніе Святости и Любви.

/с. 71/ § 10. Святая Церковь, исповѣдуя, что она чаетъ воскресенія мертвыхъ и окончательнаго суда надъ всѣмъ человѣчествомъ, признаетъ, что совершеніе всѣхъ ея членовъ исполнится съ совершеніемъ ея самой и что жизнь будущая принадлежитъ не духу только, но и тѣлу духовному; ибо одинъ Богъ есть духъ совершенно безтѣлесный. Посему она отвергаетъ гордость тѣхъ, которые проповѣдуютъ ученіе о безтѣлесности за гробомъ и слѣдовательно презираютъ тѣло, въ коемъ воскресъ Христосъ. Тѣло сіе не будетъ тѣломъ плотскимъ, но будетъ подобно тѣлесности ангеловъ, какъ и самъ Христосъ сказалъ, что мы будемъ подобны ангеламъ.

Въ послѣднемъ судѣ явится въ полнотѣ своей оправданіе наше во Христѣ; не освященіе только, но и оправданіе: ибо никто не освятился и не освящается вполнѣ, но еще нужно и оправданіе. Все благое творитъ въ насъ Христосъ, въ вѣрѣ ли, надеждѣ ли, или любви; мы же только покоряемся Его дѣйствію; но никто вполнѣ не покоряется. Посему нужно еще и оправданіе Христовыми страданіями и кровію. Кто же еще можетъ говорить о заслугѣ собственныхъ дѣлъ или о запасѣ заслугъ и молитвъ? Только тѣ, которые живутъ еще подъ закономъ рабства. Все благое творить въ насъ Христосъ, мы же никогда вполнѣ не покоримся, никто, даже святые, какъ сказалъ самъ Спаситель. Все творить благодать, и благодать дается даромъ и дается всѣмъ, дабы никто не могъ роптать, но не всѣмъ равно, не по предопредѣленію, а по предвѣдѣнію, какъ говоритъ апостолъ. Меньшій же талантъ данъ тому, въ комъ Господинъ предвидѣлъ нерадѣніе, дабы отверженіе большаго дара не послужило къ большему осужденію. И мы сами не растимъ дарованныхъ талантовъ, но они отдаются купцамъ, чтобы и тутъ не могло быть нашей заслуги, но только не сопротивленіе благодати растущей. Такъ исчезаетъ разница между благодатію «достаточною и дѣйствующею». Все творить благодать. Покоряешься ли ей, въ тебѣ совершается Господь и совершаетъ тебя; но не гордись своею покорностію, ибо и покорность твоя отъ благодати. Вполнѣ же никогда не покоряемся; посему, кромѣ освященія, еще просимъ и оправданія.

Все совершается въ совершеніи общаго суда, и духъ Божій, т.-е. духъ Вѣры, Надежды и Любви, проявится во всей своей полнотѣ, и всякій даръ достигнетъ полнаго своего совершенства; надъ всѣмъ же будетъ Любовь. Не должно однако /с. 72/ же думать, что дары Божіи, Вѣра и Надежда, погибли (ибо они не раздѣльны съ Любовью), но одна Любовь сохраняетъ свое имя, а Вѣра, пришедшая въ совершенство, будетъ уже полнымъ, внутреннимъ вѣдѣніемъ и видѣньемъ; Надезкда же будетъ радостью; ибо мы и на землѣ знаемъ, что чѣмъ сильнѣе она, тѣмъ радостнѣе.

§ 11. По волѣ Божіей св. Церковь, послѣ отпаденія многихъ расколовъ и римскаго патріаршества, сохранилась въ епархіяхъ и въ патріаршествахъ греческихъ, и только тѣ общины могутъ признавать себя вполнѣ христіанскими, которыя сохраняютъ единство съ восточными патріаршествами или вступаютъ въ сіе единство. Ибо одинъ Богъ, и одна Церковь, и нѣтъ въ ней ни раздора, ни разногласія.

Посему Церковь называется Православною или Восточною или Греко-Россійскою; но всѣ сіи названія суть только названія временныя. Не должно обвинять Церковь въ гордости, потому что она себя называетъ Православною, ибо она же себя называетъ Святою. Когда исчезнутъ ложныя ученія, не нужно будетъ и имя православія; ибо ложнаго христіанства не будетъ. Когда распространится Церковь или войдетъ въ нее полнота народовъ, тогда исчезнутъ всѣ мѣстныя наименованія; ибо не связывается Церковь съ какою-нибудь мѣстностью и не хранитъ наслѣдства языческой гордости; но она называетъ себя Единою, Святою, Соборною и Апостольскою, зная, что ей принадлежитъ весь міръ и что никакая мѣстность не имѣетъ особаго какого-нибудь значенія, но временно только можетъ служить и служитъ для прославленія имени Божіяго, по Его неисповѣдимой волѣ.

Примѣчанія:
[1] Переводъ съ французскаго текста сдѣланъ Ю. Ѳ. Самаринымъ и Н. П. Гиляровымъ-Платоновымъ, съ англійскаго княгинею Е. А. Черкасской. Изд.
[2] Профессоръ петерб. университета В. И. Даманскій первый, и едва ли не онъ одинъ у насъ, выяснилъ и оцѣнилъ по достоинству эту сторону дѣятельности Хомякова. См. Газету День 1865 г. вступительное чтеніе В. И. Даманскаго въ петерб. университетѣ.
[3] Полемическія брошюры Хомякова (писанныя и первоначально изданныя на французскомъ языкѣ, а потомъ появившіяся въ нѣмецкомъ переводѣ) по многимъ обстоятельствамъ, а въ особенности по отсутствію всякихъ о нихъ объявленій въ газетахъ, расходились туго и остались въ кругу спеціалистовъ; но тамъ онѣ произвели впечатлѣніе. Сочувственнѣе всѣхъ отозвались на нихъ англиканскіе богословы, часто ссылавшіеся на нихъ какъ на труды, въ которыхъ они въ первый разъ увидали передъ собою современный, православный міръ, какъ Церковь вполнѣ самостоятельную и полную несомнѣнной вѣры въ себя. Паписты, такъ внимательно слѣдящіе за всѣмъ выходящимъ у насъ по части полемическаго богословія и никогда не упускающіе случая вступить въ споръ, на сей разъ благоразумно отмалчивались. Нѣмцы были озадачены, но отдали справедливость автору и даже, довольно наивно, выразили свое изумленіе. Изъ бывшихъ у насъ передъ глазами печатныхъ отзывовъ мы приведемъ, какъ образчикъ, слѣдующія строки изъ одного нѣмецкаго Обозрѣнія (Repertorium): «Содержаніе и изложеніе доказываютъ, что самосознаніе Россіи покоится не на однѣхъ только политическихъ основахъ и что она велика не только въ военной защитѣ (dass Russlands Selbstbewusstsein nicht bloss auf politischen Grundlagen ruht, und dass es nicht in der militairischen Defensive allein gross ist — писано послѣ Крымской войны). Напрасно сталъ бы нашъ слабый протестантскій голосъ рекомендовать вниманію озлобленныхъ противъ Византіи римлянъ этотъ голосъ съ Востока; но того изъ протестантовъ, который пожелалъ бы объяснить себѣ эту злобу и, въ то же время, освободиться отъ наслѣдственнаго презрѣнія къ восточнымъ братьямъ и къ ихъ вѣроисповѣданію, того приглашаемъ, къ чтенію. Наконецъ, тому, кто счелъ бы себя призваннымъ къ опроверженію (а брошюра этого стоитъ), мы совѣтуемъ не забывать недавно доказанную трудность задѣть великана хотя бы за пяту, или отхватить у него хотя бы кончикъ уха. Въ особенности же совѣтуемъ не употреблять, вперемежку съ великими и твердыми истинами, доводовъ только съ виду убѣдительныхъ» и т. д.
[4] Того же мнѣнія, кажется, былъ и Гоголь.
[5]       Пошли мнѣ въ сердце предвѣщанье!
        Тогда, покорною главой,
        Безъ малодушнаго роптанья,
        Склонюсь предъ волею святой.
        Въ мою смиренную обитель
        Да придетъ ангелъ-разрушитель,
        Какъ гость издавна жданный мой!
        Мой взоръ измѣритъ великана,
        Боязнью грудь не задрожитъ,
        И духъ изъ дольняго тумана
        Полетомъ смѣлымъ воспаритъ.
                    Стихотв. Хомякова: «На сонъ грядущій».
[6] Въ этомъ смыслѣ кто-то сказалъ, и многіе повторяютъ какъ мудрое изреченіе, что если бы не было Бога, то слѣдовало бы выдумать его, не подозрѣвая, что это слово есть полнѣйшая исповѣдь невѣрія, дошедшаго до цинизма.
[7] Многіе ли, напримѣръ, догадываются, что уголовныя преслѣдованія за отпаденіе отъ истинной вѣры гораздо, по существу своему, противнѣе духу Церкви, чѣмъ такъ называемому гуманизму или либерализму?
[8] Пріятно встрѣтить отголосокъ своей мысли на чужой сторонѣ, и потому мы не откажемъ себѣ въ удовольствіи привести слѣдующія строки, недавно нами прочтенныя въ Эдинбургскомъ Обозрѣніи (Edinburgh Review 1864, No. 245. The three pastorals etc.). «Въ Русской Церкви, мы въ томъ увѣрены, найдутся достойные продолжатели начинаній Хомякова; не изсякнетъ въ ней струя, бьющая въ тѣхъ чудныхъ Письмахъ православнаго христіанина, въ которыхъ оплакиваемый нами Хомяковъ, выражая свои упованія, умѣлъ соединить стойкую приверженность къ древнему Православію съ такою твердою вѣрою въ конечные результаты библейской критики и съ такою полнотою христіанской любви, выше которыхъ мы никогда ничего не встрѣчали».
[9] Богословскія сочиненія Хомякова, въ незначительномъ ихъ объемѣ, представляютъ необыкновенное богатство содрежанія. Во всѣхъ проводится одна тема: «Церковь какъ живой организмъ истины, ввѣренной взаимной любви; иначе: какъ свобода въ единствѣ и единство въ свободѣ; иначе: какъ свобода въ гармоніи ея проявленій». Затѣмъ развитіе основной темы происходитъ посредствомъ раскрытія ея въ многообразныхъ проявленіяхъ Церкви: въ учительствѣ, въ таинствахъ, въ исторіи и т. д. и посредствомъ противопоставленія явленій церковной жизни параллельнымъ явленіемъ въ латинствѣ и протестантствѣ. Наконецъ, помимо главной темы, разсыпано въ тѣхъ же сочиненіяхъ множество намековъ, сужденій, опредѣленій, характеристикъ и критическихъ замѣчаній. Въ этомъ отношеніи Хомяковъ не только не берегъ себя, а напротивъ, разнообразіемъ и множествомъ затрогиваемыхъ имъ мотивовъ, вызывалъ споры и возраженія со всѣхъ сторонъ. Само собою разумѣется, что, указывая на труды его, какъ на основаніе для будущаго развитія школы, мы имѣемъ въ виду, то, что въ этихъ трудахъ существенно, нисколько не думая отрицать, что въ частностяхъ, подробностяхъ и въ примѣненіяхъ главной идеи могутъ встрѣтиться неточности, неоправданныя гипотезы, даже ошибки. Затѣмъ мы должны еще проситъ читателей не забывать, что во всякой полемикѣ положительное начало, въ отдѣльныхъ вопросахъ, часто выказывается какъ будто односторонне и выражается въ опредѣленіяхъ, не исчерпывающихъ всей его сущности. То же самое можно встрѣтить и въ брошюрахъ Хомякова; но у него недосказанное въ одномъ мѣстѣ всегда пополняется въ другомъ. Поэтому мы просимъ читателей не произносить окончательнаго сужденія о той или другой мысли, не прочтя всего и не выразумѣвъ отношенія ея къ цѣлому. Соображеніе цѣлаго значительно облегчается «Опытомъ катехизическаго изложенія ученія о Церкви», помѣщеннымъ въ началѣ этого тома.



[1] Какъ напримѣръ: папы Онорія на Халкидонскомъ соборѣ. Пр. соч. Тутъ ошибка въ названіи собора: не на Хадкидонскомъ, а на Константинопольскомъ третьемъ 680 г. Эту ошибку не замѣтили ни издатели Пр. Обозр., ни Ю. Ѳ. Самаринъ. Изд.
[2] Поэтому можетъ и неосвященный духомъ благодати знать истину, какъ и мы надѣемся, что знаемъ ее; но это знаніе само есть не что иное, какъ предположеніе болѣе или менѣе твердое, какъ мнѣніе, убѣжденіе логическое или знаніе внѣшнее, которое съ знаніемъ внутреннимъ и истиннымъ, съ вѣрою, видящею невидимое, общаго ничего не имѣетъ. Богу одному извѣстно, имѣемъ ли мы и вѣру.
[3] См. примѣчаніе въ концѣ книги. Изд.
[4] Многозначительное молчаніе Церкви, не опровергающей писателя; но молчаніе это дѣлается рѣшительнымъ приговоромъ, когда Церковь не отвергаетъ приговора, произнесеннаго противъ какого бы то ни было ученія; ибо не отвергая приговора, она его утверждаетъ всею своею властію. (Говорится о Соборномъ постановленіи 553 г. Изд.)
[5] Какъ непогрѣшимость въ мертвой вѣрѣ есть сама по себѣ ложь, такъ мертвенность ея выражается и тѣмъ, что эта непогрѣшимость связана съ предметами мертвой природы, съ мѣстомъ жительства, или съ мертвыми стѣнами, или съ преемствомъ епархіальнымъ, или съ престоломъ. Но мы знаемъ, кто во время Христовыхъ страданій сидѣлъ на престолѣ Моисеевомъ.

Источникъ: А. С. Хомяковъ. Церковь одна. Изданіе II съ полнымъ предисловіемъ Ю. Ѳ. Самарина. — Монреаль: Издательство Братства Преп. Іова Почаевскаго, 1975. — 72 с.

/ Къ оглавленію /


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2018 г.