Церковный календарь
Новости


2017-12-14 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 20-я (1904)
2017-12-14 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 19-я (1904)
2017-12-14 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 18-я (1904)
2017-12-14 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 17-я (1904)
2017-12-14 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 16-я (1904)
2017-12-14 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 15-я (1904)
2017-12-14 / russportal
Архіеп. Аверкій. Чего мы еще не потеряли и что должны хранить? (1975)
2017-12-14 / russportal
"Церковныя Вѣдомости" № 16-17. (1/14-15/28 ноября) 1922 года
2017-12-13 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 14-я (1904)
2017-12-13 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 13-я (1904)
2017-12-13 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 12-я (1904)
2017-12-13 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 11-я (1904)
2017-12-13 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 10-я (1904)
2017-12-13 / russportal
П. Н. Красновъ. Повѣсть "Въ манчжурской глуши". Глава 9-я (1904)
2017-12-13 / russportal
Прав. Іоаннъ Кронштадтскій. Слово въ день св. ап. Андрея Первозваннаго (1908)
2017-12-13 / russportal
"Церковныя Вѣдомости" № 14-15. (1/14-15/28 октября) 1922 года
Новости въ видѣ
RSS-канала: .
Сегодня - четвергъ, 14 декабря 2017 г. Сейчасъ на порталѣ посѣтителей - 10.
Церковная письменность

ПРЕПОДОБНЫЙ СЕРАФИМЪ, САРОВСКІЙ ЧУДОТВОРЕЦЪ.
ДИВѢЕВСКАЯ ТАЙНА И ПРЕДСКАЗАНІЯ О ВОСКРЕСЕНІИ РОССІИ.
(Издано Комитетомъ Русской Правосл. Молодежи Заграницей. New York, 1981).

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.
[Изъ книги Е. Поселянина «Преп. Серафимъ, Саровскій чудотворецъ».]

Жизненный подвигъ старца Серафима Саровскаго.

Въ непродолжительномъ времени взоры всей вѣрующей Россіи будутъ привлечены къ укрывшейся среди темнаго, громаднаго сосноваго бора Саровской пустыни. Великое произойдетъ тамъ торжество — прославленіе дивнаго старца Серафима, котораго давно уже святымъ и чудотворцемъ нарекла народная молва.

И на этотъ разъ сбылась мудрая пословица народная — «Гласъ народа — гласъ Божій». Великое усердіе православныхъ людей къ памяти старца обратило на себя особое вниманіе Вѣнценоснаго Вождя русскаго народа, Который, какъ сказано въ /с. 21/ появившемся о томъ правительственномъ сообщеніи, «раздѣляетъ вѣру народную въ святость старца Серафима и его предстательство предъ Богомъ за притекающихъ къ нему съ молитвою». Насталъ благословенный и всерадостный для чтущихъ память старца день, 19-іюля 1902 года, — и Государю Императору въ эту 142-ю годовщину рожденія отца Серафима «благоугодно было воспомянуть и молитвенные подвиги почившаго и всенародное къ памяти его усердіе, и выразить желаніе, дабы доведено было до конца, начатое уже въ Святѣйшемъ Сѵнодѣ дѣло о прославленіи благоговѣйнаго старца».

Прославленіе отца Серафима будетъ однимъ изъ радостнѣйшихъ событій, которыя когда-либо переживала православная русская церковь, потому что, какъ то видно изъ жизни старца на землѣ и изъ явленій и дѣлъ его послѣ блаженной его кончины, велика сила молитвъ его предъ Господомъ, велико дерзновеніе его предъ престоломъ Божіимъ.

Умъ человѣка, много читавшаго и вдумывавшагося въ житія святыхъ церкви, нѣмѣетъ предъ сказаніемъ о жизни и подвигахъ старца Серафима; при воспоминаніи о немъ благоговѣйный трепетъ, трудно передаваемый восторгъ переполняютъ душу. Тѣ, кто пристально читали и размышляли надъ жизнію отца Серафима, любятъ его, чтутъ его съ какимъ-то особеннымъ пыломъ. Это чувство какъ-бы тѣснитъ сердце, вырываясь въ громкихъ хвалахъ великому, дивному старцу.

Онъ былъ какъ небожитель, залетѣвшій на нашу /с. 22/ грѣшную землю; свѣтлый, яркій, грѣющій лучъ свѣта, посланный въ мракъ житейскій Отцомъ и Источникомъ свѣта. Онъ воистинну, «взыскуя Бога и Творца всяческихъ, возлетѣлъ превыше видимыя твари». Рѣдко въ комъ сила духовности доходила до такой отрѣшенности отъ всего мірского и до столь яснаго обнаруженія. Рѣдко въ комъ плоть и все земное до того утончилось, упразднилось. Рѣдко въ комъ побѣда духа самая совершенная, самая торжествующая, пошла такъ далеко. — Онъ точно не жилъ на землѣ, а лишь соприкасался съ ней. Надъ его земнымъ образомъ точно слышно біеніе бѣлоснѣжныхъ крыльевъ, готовыхъ всякую минуту унести его въ высь, для величайшихъ молитвенныхъ откровеній, для святѣйшихъ созерцаній духовныхъ, для видѣнія обителей райскихъ.

Рѣдко кто показалъ такую ревность о Богѣ, ревность, сжигающую все существо человѣка, внушающую ему тяжелѣйшіе подвиги. Рѣдко на комъ полнѣе, изумительнѣе оправдалось Божіе избраніе, рѣдко кто съумѣлъ стать столь вѣрнымъ и угоднымъ сыномъ и другомъ Божіимъ. То былъ одинъ, ни разу не ослабѣвшій, ни разу не сдавшійся въ напряженіи своемъ порывъ къ Богу: и чѣмъ дальше, тѣмъ напряженнѣе. Одни лишенія, одни страданія пожелалъ узнать онъ на землѣ, и, чѣмъ ближе приближался къ завѣтной грани, тѣмъ больше искалъ страданія, такъ что въ послѣдніе годы его жизни безъ ужаса нельзя было взирать на его бытъ. О, какъ посрамилъ онъ лютаго, исконнаго врага /с. 23/

/с. 24/ нашего спасенія! Если многихъ погубилъ этотъ человѣконенавистникъ, то у отца Серафима онъ не могъ вырвать изъ-подъ ногъ ни одной пяди почвы, и въ этой страшной роковой борьбѣ старецъ покрылъ его вѣчнымъ позоромъ. А какое едва ли когда виданное откровеніе любви къ людямъ явилъ старецъ! Онъ весь какъ бы трепеталъ этой любовью, этой безграничной силой сочувствія и состраданія. Она сіяла въ его глазахъ, звучала въ тѣхъ ласковыхъ, нѣжныхъ словахъ и обращеніяхъ его къ людямъ. Такъ умилительно тепло звалъ онъ всѣхъ: «Радость моя!»

«Радость моя!» — точно слышится и теперь отъ его могилы; точно стоитъ, навсегда оставшись неизгладимымъ въ воздухѣ мѣстъ, освященныхъ присутствіемъ святой его души, это драгоцѣнное слово — «Радость моя!» И вѣрится, что неисчислимыя сокровища благодати и радостей прольются на вѣрующихъ людей при прославленіи отца Серафима. Уже и теперь точно тотъ покровъ горя и страданія, что обычно заволакиваетъ собою жизнь — точно покровъ этотъ исчезъ и что-то свѣтлое проникло всю жизнь. На душѣ такъ свѣтло, такъ хорошо и надежно, какъ не было, кажется, еще никогда: развѣ въ раннемъ дѣтствѣ.

Только и можешь думать, и думать, что о немъ. Засыпая ночью, все твердишь: «отецъ Серафимъ прославляется». По-утру, просыпаясь, первая мысль, мелькающая въ головѣ, еще не стряхнувшей сонъ: «Отецъ Серафимъ прославляется». — И все вокругъ: /с. 25/ люди, событія, вещи точно просвѣтлѣли. Какими-то новыми глазами смотришь на міръ, чувствуя невольно, независимо отъ тебя, происходящую въ тебѣ какую-то таинственную работу духовнаго обновленія. И невольно сознаешь, что все это происходитъ отъ той причины, которую можно выразить тремя словами: «отецъ Серафимъ прославляется». И какъ хочется вспоминать, говорить, слышать, писать о немъ, хочется выйти на народъ и возглашать его имя: «Знаете ли, какое великое ждетъ васъ счастье — бѣгите къ благодатному новому источнику, просите, зовите его, требуйте помощи — онъ всѣхъ услышитъ, онъ всѣмъ вымолитъ нужное для жизни и для спасенія!»

Какъ необыкновенна была жизнь старца Серафима, читая о которой слѣдуетъ отрѣшиться отъ многихъ нашихъ обычныхъ земныхъ понятій и стараться представить себѣ человѣка, до такой степени переродившагося подъ вліяніемъ благодати, что многія изъ земныхъ ограниченій для него не существуютъ: такъ же необыкновенно и происхожденіе той Саровской пустыни, которая была свидѣтельницею подвиговъ отца Серафима.

Мѣстность, гдѣ расположенъ нынѣшній Саровъ, была издавна населена народомъ финскаго племени, мордвою. Доселѣ сохранились тамъ курганы — мордовскія могилы и встрѣчаются остатки ихъ сооруженій, въ видѣ ямъ и углубленій въ почвѣ. Племя это до нашествія татаръ платило дань Рязанскимъ и Владимірскимъ князьямъ. Очень вѣ/с. 26/ роятно, что на той горѣ, гдѣ возвышается теперь Саровъ, былъ русскій сторожевой постъ. Эта вѣроятность доказывается нахожденіемъ крестовъ въ землѣ, на верху горы, когда основывалась Саровская пустынь.

Въ 1298 году татары покорили это мѣсто подъ предводительствомъ Ширинскаго князя Бехмета. И, вѣроятно, тогда же построенъ былъ на мѣстѣ теперешняго монастыря, на горѣ между рѣчками Сатисомъ и Саровкой, татарскій городъ Сараклычъ. Онъ назывался «царственнѣйшимъ» городомъ, занималъ значительное пространство и былъ сильно укрѣпленъ. Четыре части его, окруженныя отовсюду рѣками или глубокими рвами и высокимъ валомъ, обороняли другъ друга. Часто бывали здѣсь битвы съ окрестнымъ населеніемъ, и первые монахи находили здѣсь въ землѣ стрѣлы, сабли, копья и много человѣческихъ костей.

Девяносто лѣтъ сидѣли здѣсь татары. Наконецъ, тѣснимые мѣстнымъ населеніемъ, которое послѣ Куликовской побѣды Димитрія Донского, уже не считало татаръ непобѣдимыми, они должны были удалиться за рѣчку Мокшу, гдѣ постепенно разсѣялись по разнымъ селеніямъ.

Стольный городъ Сараклычъ сталъ приходить въ запустѣніе. Онъ заросъ лѣсомъ, заселился дикими звѣрями. Мало-по-малу оживленное нѣкогда мѣсто города превратилось въ дремучій боръ и исчезла память о тѣхъ, кто тутъ жилъ. На то, что здѣсь когда-то стоялъ городъ, указывало только /с. 27/ имя, данное этому мѣсту жителями: «Старое Городище».

Въ сказаніи о Саровѣ говорится такъ о превращеніи бывшаго тутъ города въ пустыню: «Лѣсъ великій, и древа, дубы и сосны, и прочія поросли, и въ томъ лѣсу живуще многіе звѣріе — медвѣди, рыси, лоси, лисицы, куницы; а по рѣчкамъ Сатису и Сарову — бобры и выдры. И мѣсто то не знаемо бысть отъ человѣкъ, кромѣ бортниковъ — мордвы». Триста лѣтъ ни одна душа не жила въ этомъ мѣстѣ.

Въ 1664 году пришелъ сюда Пензенскій инокъ Ѳеодосій и, поставивъ келью на валу бывшаго города, сталъ тутъ подвизаться. Иногда онъ ходилъ проповѣдывать слово Божіе жителямъ ближайшаго села Кременка и передавалъ имъ о необыкновенныхъ явленіяхъ, которыхъ онъ былъ свидѣтелемъ. Не разъ по ночамъ онъ видалъ небо какъ бы раскрывшимся; оттуда являлся свѣтъ, озорявшій всю гору. Иногда сходилъ сверху огненный лучъ, иногда слышался громкій благовѣстъ многихъ колоколовъ. Все это утверждало Ѳеодосія въ мысли, что этому мѣсту суждена великая будущность. Ѳеодосію не пришлось кончить жизнь въ «Старомъ Городищѣ». Жившій здѣсь послѣ него инокъ Герасимъ былъ тоже свидѣтелемъ разныхъ знаменій. Стоя на молитвѣ въ праздникъ Благовѣщенія, онъ услышалъ такой сильный звонъ, что гора, казалось, колебалась отъ него, и съ тѣхъ поръ этотъ звонъ слышался ему часто. «Мню, яко мѣсто сіе свято», — говорилъ старецъ.

/с. 28/ Привлеченные молвою объ этомъ необыкновенномъ звонѣ, полагая, по суевѣрію, что это явленіе означаетъ присутствіе на томъ мѣстѣ клада, нѣсколько крестьянъ села Кременка стали рыть почву. Клада они не отыскали, но нашли шесть четвероконечныхъ деревянныхъ крестовъ и одинъ мѣдный.

По уходѣ старца Герасима, лѣтъ десять или болѣе мѣсто это опять было необитаемо, а окрестные крестьяне одни были свидѣтелями, знаменій, не прекращавшихся на «Старомъ Городищѣ». То при ясной погодѣ слышался тамъ громъ, то доносился колокольный трезвонъ. Суевѣрные жители продолжали тщетно искать въ горѣ кладовъ. А мѣсто было все пустыннымъ, пока не пришелъ человѣкъ, избранный Богомъ, чтобъ заселить его, первоначальникъ Сарова, іеромонахъ Іоаннъ.

Сынъ причетника с. Краснаго, Арзамасскаго уѣзда, онъ съ дѣтства привязался къ храму, помогая отцу и подпѣвая ему на клиросѣ. Чтеніе духовныхъ книгъ, житій святыхъ и нѣкоторыя благодатныя видѣнія понудили его принять иночество. Услыхавъ о горѣ между рѣчками Сатисомъ и Саровкой, въ дремучихъ Темниковскихъ лѣсахъ, какъ о мѣстѣ, удобномъ для отшельничества, подвижникъ отправился туда и обошелъ все «Старое Городище». Красота этого мѣста — непроходимая глушь, суровая дикость, совершенное безлюдье, величественная тишина этой таинственной горы — все произвело глубочайшее впечатлѣніе на молодого восторженнаго инока.

/с. 29/ Онъ водрузилъ здѣсь крестъ и чрезъ нѣсколько времени пришелъ, чтобъ окончательно поселиться тутъ. Тяжела жизнь пустынника и полна искушеній отъ врага спасенія. Чтобъ укрѣпить душу постоянною памятью о смерти, подвижникъ сталъ рыть въ горѣ пещеру, какъ символъ гроба. Впослѣдствіи, когда образовалась пустынь, эти пещеры были расширены и устроена въ нихъ церковь во имя первыхъ русскихъ иноковъ, преподобныхъ Антонія и Ѳеодосія Кіево-печерскихъ. Время отъ времени присоединялись къ отшельнику товарищи, но скоро уходили отъ него, и онъ оставался терпѣть одинъ. Было бы долго останавливаться на описаніи многоразличныхъ бѣдъ, гоненій, перенесенныхъ первоначальникомъ Саровскимъ. Скажемъ только, что въ 1706 году совершилось событіе, положившее начало возникновенію Саровской пустыни, именно построеніе перваго храма.

28-го апрѣля его заложили на горѣ, къ 16 мая уже воздвигнуты были стѣны, заложена была кровля. 17-го рѣшили воздвигнуть на храмѣ крестъ. Въ ночь на 17-е на горѣ раздался громкій колокольный звонъ. Между тѣмъ ни одного колокола не было. Передъ полуднемъ 17-го мая кровельный мастеръ доканчивалъ отдѣлку главы, а остальные рабочіе работали внутри храма. Вдругъ въ полдень всѣхъ освѣтилъ необыкновенный свѣтъ, раздался трезвонъ многихъ колоколовъ и продолжался около часу.

Къ торжеству освященія собрались тысячи народа. Опять на столь долго остававшемся безмолв/с. 30/номъ мѣстѣ бойкаго города Сараклыча кипѣла жизнь. Но не для битвы и не въ воинскихъ доспѣхахъ сходился сюда народъ, а для молитвы, неся съ собой церковную утварь, ризы, иконы въ жертву новому храму. Наканунѣ была отслужена всенощная и среди яснаго лѣтняго вечера впервые въ этихъ мѣстахъ раздался уже не чудесный звонъ невидимыхъ колоколовъ, а тихій благовѣстъ церковнаго колокола. Услыхавъ о построеніи церкви, многіе иноки стали проситься къ о. Іоанну принять ихъ въ общежитіе. Для того, чтобъ обезпечить порядокъ въ жизни иноковъ, о. Іоаннъ написалъ доселѣ строго соблюдаемый въ пустыни «уставъ общежительный», который свидѣтельствуетъ и о великомъ духовномъ опытѣ старца, и о практической его мудрости.

7-го іюля 1706 года первоначальникъ Саровскій созвалъ на совѣтъ всю братію, и, по единодушному согласію, братія положила слѣдующее рѣшеніе — приговоръ, тогда же записанный:

«Въ сей Сатисо-Градо-Саровской пустыни, у святѣй церкви Пресвятыя Богородицы Живоноснаго Ея источника быть общежительному пребыванію монаховъ... И положихомъ, по свидѣтельству и преданію святыхъ апостолъ и святыхъ отецъ, чинъ — уставъ общаго житія. И отнынѣ намъ здѣ всѣмъ живущимъ монахомъ и сущимъ по насъ настоятелемъ и братіямъ держать и хранить безотложно, дондежде благоволеніемъ Божіимъ обитель сія будетъ стоять».

/с. 31/ Правила Саровскаго общежитія — самыя строгія, въ духѣ древне-христіанскихъ общежительныхъ монастырей. Такъ, напримѣръ, исключена всякая собственность, запрещено ѣсть внѣ трапезы. О. Іоанну удалось обезпечить пустынь земельными угодьями. Онъ воздвигъ въ обители еще двѣ церкви, перенесъ всѣ келліи на гору, устроилъ ограду и гостиницу для пріѣзжихъ. Онъ надѣялся вмѣсто деревянныхъ поставить каменныя церкви и началъ заготовлять кирпичи. Но лишь преемникамъ его пришлось совершить дѣло созиданія великолѣпныхъ Саровскихъ соборовъ.

Число братіи въ 1733 году было 36 человѣкъ. Бытъ въ пустыни былъ суровый. Все нужное для жизни пріобрѣталось трудами братіи. Сами воздѣлывали землю, сѣяли хлѣбъ, на жерновахъ мололи муку. Занимались токарнымъ и столярнымъ дѣломъ, шили одежду, плели лапти, служившіе обычною обувью. Зимой носили нагольные тулупы, лѣтомъ балахоны изъ крашенины или изъ суроваго холста. Единственнымъ лакомствомъ братіи въ праздничные дни служилъ настой изъ малины и мяты, который пили съ медомъ.

Первоначальникъ Саровскій о. Іоаннъ, по старости сложившій съ себя обязанности начальника-строителя, кончилъ жизнь въ изгнаніи.

То были печальные годы царствованія императрицы Анны Іоанновны. Постоянно по малѣйшему поводу возникали обвиненія въ политической измѣнѣ, и разъ заподозрѣнный пропадалъ для жизни: /с. 32/ онъ томился въ застѣнкахъ такъ называемой «Тайной канцеляріи» или подвергался казни.

Въ 1733 году, по ложному доносу, Саровскіе иноки были заподозрѣны въ государственной измѣнѣ. Въ Саровъ прискакали чиновники тайной канцеляріи съ солдатами для ареста о. Іоанна. Сковавъ его цѣпями, его посадили подъ караулъ. Затѣмъ, допросивъ иночествующихъ, собрались везти его въ Петербургъ. Строитель Дороѳей и вся обитель еле упросили дать имъ проститься съ о. Іоанномъ и двумя арестованными одновременно съ нимъ иноками. Ихъ вывели предъ врата обители въ кандалахъ, поставили въ десяти саженяхъ отъ ограды въ рядъ. Съ боковъ и сзади стали съ оружіемъ солдаты. Братіи же велѣли выйти къ нимъ, не подходя близко и не говоря имъ ни слова. То была величественная минута. Бряцаніе кандалъ и плачъ братіи одинъ нарушалъ тишину. Перекрестясь, первоначальникъ Саровскій положилъ три поклона предъ святыми вратами созданной имъ обители. Затѣмъ, обернувшись къ оставляемой имъ братіи, трижды поклонился ей въ ноги, на что и братія отвѣчала земнымъ поклономъ. Затѣмъ, онъ молча осѣнилъ ее крестнымъ знаменіемъ.

Около четырехъ лѣтъ протомился Іоаннъ въ узахъ въ Петербургѣ. Предъ кончиною, напутствоваемый Святыми Дарами, онъ просилъ духовника доставить въ Саровскую пустынь письмо съ его предсмертнымъ завѣтомъ братіи — твердо хранить уставъ, держать миръ и любовь между собою /с. 33/ и безропотно нести послушанія. Іеросхимонахъ Іоаннъ, скончавшійся 4 іюня 1737 г., схороненъ при церкви Преображенія Господня, что въ Колтовской, въ С.-Петербургѣ.

Изъ пріемниковъ о. Іоанна болѣе всѣхъ замѣчателенъ строитель Ефремъ. Онъ также пострадалъ по несправедливому доносу въ измѣнѣ и провелъ 16-ть лѣтъ въ ссылкѣ въ Оренбургской крѣпости, пономаремъ при церкви. Онъ отличался необыкновеннымъ милосердіемъ. Особенно проявилъ онъ свое человѣколюбіе во время великаго голода 1775 года, когда многимъ приходилось питаться древесной корой, смѣшивая съ мукой гнилое дерево и дубовые желуди. Тогда старецъ, печалясь о бѣдствующихъ, приказалъ кормить всѣхъ приходящихъ въ обитель, какихъ бывало до тысячи въ день. Братія, было, стала роптать, боясь, что для нея самой не хватитъ хлѣба. Тогда старецъ, собравъ старшую братію и, описавъ имъ нужду народную, сказалъ: «Не знаю, какъ вы, а я расположился, доколѣ Богу будетъ угодно за наши грѣхи продолжать гладъ, лучше страдать со всѣмъ народомъ, нежели оставить его гибнуть отъ глада. Какая намъ польза пережить подобныхъ намъ людей? Изъ нихъ, можетъ быть, нѣкоторые до сего бѣдственнаго времени и сами насъ питали своими даяніями».

Утѣшительная радость и миръ сіяли всегда на благообразномъ лицѣ старца, пользовавшагося повсюду славою святости. Святитель Тихонъ Задон/с. 34/скій былъ съ нимъ въ перепискѣ. Къ портрету о. Ефрема сдѣлана въ обители слѣдующая надпись:

Не Сиринъ ты, но русскій ты Ефремъ.
Саровской пустыни броня еси и шлемъ.

Онъ оставилъ также по себѣ благодарную память прекрасными, постройками. Кромѣ трапезы и корпуса келлій онъ воздвигъ великолѣпный храмъ въ честь Успенія Богоматери — обширный, величественный, съ высокимъ, точно въ небо уходящимъ, иконостасомъ, богато украшенный.

Жизнь въ Саровѣ сложилась истинно монашеская. Не имѣя еще святынь, кромѣ чудотворной иконы Богоматери, называемой «Живоносный Источникъ», Саровъ сталъ, тѣмъ не менѣе, цѣлью богомолій; народъ шелъ полюбоваться красою храмовъ его, насладиться стройнымъ, истовымъ богослуженіемъ, наставиться у мудрыхъ и праведныхъ его старцевъ. Въ одной старинной рукописи, въ главѣ о «приписныхъ къ Суздальской епархіи городахъ» (Саровъ принадлежалъ прежде къ этой епархіи) сохранились слѣдующія интересныя свѣдѣнія о Саровѣ.

«Въ Темниковскомъ уѣздѣ имѣется пустыня въ великихъ непроходимыхъ мѣстахъ, именуемая Саровская, отдаленная весьма отъ селеній мірскихъ со всѣхъ сторонъ, имѣющая начальствующаго строителя. Обитель оная въ недавнихъ весьма годѣхъ составися при рѣкѣ Саровѣ именуемой, на мѣстѣ, гдѣ въ прежнія лѣта имѣлся нѣкоторый Косимовскаго царства городъ, называемый Сатисъ, и по /с. 35/ семъ много лѣтъ бывшій въ упустѣніи. Пребывающіи въ той обители монахи и бѣльцы житіе имѣютъ воздержное и крѣпкое, пищу и одежду общую, и болѣе упражняются въ трудахъ, между ими самъ строитель первенство во всякомъ имѣетъ дѣлѣ (т. е. первый въ трудахъ). Чинъ монастырскій взятъ изъ Флорищевой пустыни, сущія въ Гороховскомъ уѣздѣ. Въ той (Саровской) пустынѣ вотчинъ никаковыхъ кромѣ лѣсу и пашенной земли не имѣется, но довольствуются отъ подаянія Христолюбивцевъ, которыя Христолюбцы премного тую снабдѣваютъ, не токмо святой церкви потребными, но и братіи на пищу и одежду весьма нескудно. Въ помянутой пустынѣ церкви святыя устроены каменныя — пять, внутреннимъ и внѣшнимъ украшеніемъ премного украшены».

Изъ подвижниковъ XIX вѣка, принадлежащихъ Саровской пустыни, особенно памятны знаменитый игуменъ и возобновитель Валаама Назарій, «полагавшій начало» въ Саровѣ и проведшій тамъ же послѣдніе годы жизни, молчальникъ схимонахъ Маркъ, долгое время ютившійся въ дремучемъ лѣсу Саровскомъ, въ шалашахъ или пещерахъ.

Теперь Саровская пустынь принадлежитъ къ числу обезпеченнѣйшихъ русскихъ обителей, обладая обширными лѣсными угодьями. Двухвѣковое усердіе къ ней многихъ богатыхъ лицъ снабдило ее прекрасною церковною утварью. Ея тяжелыя литыя паникадила, множество горящихъ свѣчъ, дивная краса ея храмовъ, великолѣпіе церковныхъ /с. 36/ сосудовъ (есть громадные потиры, которые трудно держать въ рукѣ, евангеліе, которое могутъ нести лишь двое іеродіаконовъ), роскошныя облаченія — во дни великихъ праздниковъ, все это богослужебное, долгими десятилѣтіями скопленное богатство радуетъ православное сердце. Но, находясь вдали отъ желѣзнодорожныхъ путей, обитель сохранила и высокій строй жизни иноковъ, и настроеніе пустыни. Монахи имѣютъ смиренный видъ, благоговѣйно стоятъ въ церквахъ, усердно исполняютъ послушанія, кротки, прилежны. Главное, что доселѣ влекло сюда богомольцевъ и что теперь привлечетъ сюда вниманіе Россіи и стремленіе къ этому мѣсту всѣхъ вѣрующихъ сердецъ: это могила старца Серафима. Какъ солнце, онъ сіяетъ на небѣ Сарова. Весь Саровъ какъ бы полонъ имъ. Назвать Саровъ — значитъ назвать и старца Серафима. Передадимъ же съ благоговѣніемъ и любовію главныя черты его жизни.



Великій избранникъ Божій, старецъ Серафимъ родился въ древнемъ городѣ Курскѣ, который раньше уже далъ Россіи отца русскаго иночества, преподобнаго Ѳеодосія Кіево-печерскаго. Онъ происходилъ изъ семьи богатаго и именитаго Курскаго купца, Исидора Мошнина, имѣвшаго кирпичные заводы и бравшаго подряды на постройку каменныхъ зданій, церквей и домовъ. Онъ былъ извѣстенъ за чрезвычайно честнаго человѣка, усерднаго къ храмамъ. Главною его постройкою въ /с. 37/ Курскѣ былъ воздвигнутый по плану знаменитаго архитектора Растрелли храмъ, во имя преподобнаго Сергія Радонежскаго. Въ 1833 году эта церковь была наименована каѳедральнымъ соборомъ. Послѣ десятилѣтнихъ работъ, въ 1762 году, нижняя церковь, съ престоломъ во имя преподобнаго Сергія, была довершена, и въ тотъ же годъ Мошнинъ скончался, передавъ всѣ дѣла свои умной, распорядительной женѣ своей Агаѳіи.

Мошнина слыла еще болѣе благочестивою, чѣмъ ея мужъ. Особенною чертою ея, — которая впослѣдствіи такъ рѣзко отличала и ея великаго сына — было милосердіе. Она любила раздавать милостыню; особенно же по сердцу ей было заниматься судьбою бѣдныхъ дѣвочекъ-сиротъ. Она готовила имъ приданое и выдавала ихъ замужъ. Лѣтъ 15 еще, по смерти мужа, Агаѳья вела строеніе Сергіевской церкви и довела дѣло до конца. Все было исполнено такъ добросовѣстно, что позолота, напримѣръ, въ 1863 году сохраняла всю свою свѣжесть. Старшаго сына Мошниныхъ звали Алексѣй, потомство его существуетъ доселѣ. Отецъ Серафимъ, второй сынъ Мошниныхъ, родился 19 іюля 1759 года. Его назвали Прохоромъ, въ честь апостола Прохора, память котораго совершается 28 іюля. По смерти отца, Прохоръ остался трехлѣтнимъ. Всѣмъ воспитаніемъ своимъ онъ обязанъ матери.

Къ сожалѣнію, очень мало свѣдѣній сохранилось о его дѣтской порѣ. Онъ росъ тихо, въ обстановкѣ исконнаго русскаго благочестія, и, можно сказать, /с. 38/ все завѣтнѣйшее, лучшее содержаніе русскаго народа, всю высокую его духовность, всю заботу и думу его о спасеніи, о вѣчности мало-по-малу впиталъ въ свою душу до того, что уже въ ней не стало мѣста иной заботѣ, иной думѣ.

Особое промышленіе Божіе о Прохорѣ выразилось въ двухъ событіяхъ его жизни. Однажды, когда ему было семь лѣтъ, мать его, отправляясь на стройку церкви, взяла его съ собой. Она поднялась на самый верхъ колокольни, гдѣ не были еще утверждены перила. Мальчикъ, по живости, забывъ, гдѣ онъ находится, неосторожно подошелъ къ краю и упалъ внизъ. Мать, предполагая, что онъ убился до смерти и что тамъ, внизу, можетъ быть только его изуродованный трупъ, поспѣшно сбѣжала по ступенямъ. Ребенокъ стоялъ на землѣ цѣлый и невредимый.

Прохоръ отличался крѣпкимъ тѣлосложеніемъ, острымъ умомъ, впечатлительностью, прекрасною памятью и, вмѣстѣ, кротостію и благонравіемъ. Когда его стали учить церковной грамотѣ, онъ принялся за дѣло съ большою охотой и сталъ быстро успѣвать въ ученіи, какъ вдругъ сильно занемогъ. Домашніе отчаялись въ его выздоровленіи. И снова суждено было проявиться надъ нимъ благодати Божіей. Прохоръ увидѣлъ во снѣ Пресвятую Богородицу, Которая обѣщала посѣтить и исцѣлить его. Онъ разсказалъ это сновидѣніе матери. Вскорѣ крестнымъ ходомъ несли по Курску чудотворную Коренную икону Богоматери по той самой улицѣ, /с. 39/

/с. 40/ гдѣ стоялъ домъ Мошниныхъ. Ударилъ сильный ливень. Вѣроятно, для сокращенія пути, крестный ходъ свернулъ черезъ дворъ Мошниныхъ. Мать Прохора воспользовалась этимъ и поднесла къ иконѣ больного сына. Затѣмъ икону пронесли надъ мальчикомъ. Съ этого времени онъ сталъ поправляться и скоро совсѣмъ выздоровѣлъ.

Оправившись, Прохоръ продолжалъ ученіе: прошелъ Часословъ, Псалтирь, выучился писать и полюбилъ чтеніе Библіи и духовныхъ книгъ. У старшаго Мошнина, Алексѣя, была въ Курскѣ торговля разнымъ деревенскимъ товаромъ: ремнями, дегтемъ, бичевками, дугами, шлеями, лаптями, желѣзомъ, и Прохора старались пріучить къ этой торговлѣ. Но сердце его къ этому дѣлу не лежало. Торговля мѣшала ему бывать, какъ бы онъ хотѣлъ, у всѣхъ церковныхъ службъ. До этого онъ ходилъ ежедневно къ обѣднѣ и вечернѣ. Теперь же, опуская по необходимости эти службы, подымался пораньше, чтобъ отстоять заутреню.

Большое вліяніе на Прохора въ эту пору его жизни имѣлъ одинъ чтимый въ Курскѣ юродивый, имя котораго, къ сожалѣнію, не сохранилось. Часто бесѣдуя съ Прохоромъ, онъ окончательно укрѣпилъ его въ духовной жизни.

Умная и благочестивая мать Прохора сердцемъ чуяла, что не жилецъ ея мальчикъ въ міру, что иная ждетъ его доля. Вообще въ отношеніи Мошниной къ своему сыну мы видимъ полную противуположность тому, какъ относилась къ преподобному /с. 41/ Ѳеодосію (Кіево-Печерскому) его, тоже по своему любившая его, мать. Та всячески старалась удержать сына въ міру и крайне недоброжелательно относилась къ его дѣтскимъ попыткамъ подвижничать. Она жестоко наказала сына, когда увидѣла на тѣлѣ его вериги; избила его и заковала его, когда онъ тайкомъ ушелъ изъ дому со странниками, а она догнала его и привела домой. Даже изъ монастыря Кіево-Печерскаго, когда она послѣ долгихъ поисковъ нашла тамъ сына, она старалась вернуть его въ міръ — угрозами, упреками и мольбами. Умная и благочестивая Агаѳія Мошнина поступила не такъ. Какъ мудрая христіанка, она поняла, что пожертвовать сыномъ, безъ ропота уступивъ его Богу, будетъ угодной Ему жертвой, и что Богъ всякому, ищущему Его, силенъ дать такое счастье, предъ которымъ — ничто вся слава, счастье и благополучіе міра. И вѣра ея оправдалась.

Боясь огорчить мать, Прохоръ, когда въ немъ стало постепенно складываться рѣшеніе оставить міръ — старался осторожно вызнать мысли матери, пуститъ ли она его въ монастырь. Онъ съ радостью замѣтилъ, что она нисколько не будетъ препятствовать ему, и тогда онъ сталъ прямо заговаривать объ этомъ предметѣ. Вмѣстѣ съ тѣмъ, онъ повѣрялъ свои мысли нѣкоторымъ товарищамъ, и пять человѣкъ изъ Курской купеческой молодежи порѣшили одновременно съ нимъ начать иноческую жизнь. Въ этомъ нельзя не видѣть значительнаго вліянія Прохора на сверстниковъ. Извѣ/с. 42/стно, что, хотя въ годы и отрочества, и ранней юности онъ любилъ уединеніе, все же не избѣгалъ общества товарищей; но, какъ сильная, цѣльная натура, подчинялъ ихъ своему настроенію. Онъ любилъ читать сверстникамъ вслухъ духовныя книги и вести съ ними духовную бесѣду.

Сохранилось воспоминаніе о томъ, какъ простился Прохоръ съ матерью. Сперва, по русскому обычаю, всѣ посидѣли. Потомъ Прохоръ всталъ, помолился Богу, поклонился матери въ ноги. Она дала ему приложиться къ иконамъ Спасителя и Божіей Матери, потомъ благословила его мѣднымъ большимъ крестомъ. Этотъ крестъ онъ всю жизнь свою хранилъ, какъ величайшую святыню, никогда не снималъ его съ себя, нося его поверхъ одежды открыто на груди, съ нимъ и скончался. Заранѣе было взято Прохоромъ для постриженія въ монастырь увольненіе отъ Курскаго градскаго общества. Оставалось только рѣшить, куда идти. Саровская пустынь славилась истинною иноческою жизнію и тѣмъ болѣе должна была привлекать Прохора, что начальствовалъ въ ней строитель Пахомій, родомъ изъ Курскихъ купцовъ и знакомый родителямъ Мошнинымъ. Но ему хотѣлось повѣрить свое рѣшеніе совѣтами людей опытныхъ и духовныхъ. Кромѣ того, онъ жаждалъ поклониться Кіевскимъ святынямъ, гдѣ все говоритъ сердцу человѣка, избирающаго иноческій путь. И съ пятью своими единомышленниками онъ отправился пѣшкомъ въ Кіевъ.

/с. 43/ Въ то время славился жизнію и даромъ прозорливости старецъ Досиѳей — затворникъ, спасавшійся въ Китаевской обители. Прохоръ пришелъ къ нему, открылъ ему всю свою душу и, ставъ предъ нимъ на колѣни, цѣлуя ему ноги, умолялъ его указать ему мѣсто, гдѣ онъ долженъ поселиться. Прозорливый старецъ прямо указалъ ему на Саровъ такими словами: «Гряди, чадо Божіе, и пребуди тамо. Мѣсто сіе будетъ тебѣ во спасеніе, съ помощію Господа. Тутъ скончаешь ты и земное странствіе твое. Только старайся стяжать непрестанное призываніе имени Божія такъ: «Господи Іисусе Христе Сыне Божій, помилуй мя, грѣшнаго!» Въ этомъ да будетъ все твое вниманіе и обученіе. Ходя и сидя, при дѣлѣ и въ церкви стоя, вездѣ, на всякомъ мѣстѣ, входя и исходя, сіе непрестанное вопіяніе да будетъ и въ устахъ, и въ сердцѣ твоемъ. Съ нимъ найдешь покой, пріобрѣтешь чистоту духовную и тѣлесную, и вселится въ тебя Духъ Святый, Источникъ всякихъ благъ, и управитъ жизнь твою во святынѣ, во всякомъ благочестіи и чистотѣ. Въ Саровѣ и настоятель Пахомій богоугодной жизни. Онъ послѣдователь нашихъ Антонія и Ѳеодосія». Съ радостнымъ сердцемъ принялъ Прохоръ старцевъ совѣтъ. Онъ отговѣлъ въ Кіевѣ, потомъ вернулся въ Курскъ, гдѣ прожилъ нѣсколько мѣсяцевъ. Хотя онъ временами и ходилъ въ лавку, но уже не занимался торговлей, а велъ духовную бесѣду: съ нимъ приходили поговорить о монастыряхъ, о /с. 44/ томъ, какъ спасаться, или послушать, какъ онъ читалъ духовныя книги.

20-го ноября 1778 года, наканунѣ праздника Введенія во храмъ Богоматери, 19-ти лѣтній Прохоръ пришелъ въ Саровъ. Всенощное бдѣніе, благоговѣніе братіи съ перваго же раза произвели на него сильное впечатлѣніе. Строитель Пахомій, истинный инокъ, ласково его принялъ и поручилъ его казначею, старцу Іосифу. Кромѣ того, что этому старцу Прохоръ долженъ былъ прислуживать, онъ исполнялъ и другія послушанія: въ хлѣбнѣ, въ просфорнѣ, въ столярной, пономарилъ. Съ величайшею ревностью принялся онъ за дѣло нравственнаго перевоспитанія себя, постояннаго наблюденія за собою и стремленія къ совершенству, въ какомъ состоитъ все призваніе и назначеніе монаха. Постоянною дѣятельностью онъ старался предохранить себя отъ скуки, которую считалъ однимъ изъ опаснѣйшихъ для инока искушеній. «Болѣзнь сія врачуется, говорилъ онъ впослѣдствіи по собственному опыту, — молитвою, воздержаніемъ отъ празднословія, посильнымъ рукодѣліемъ, чтеніемъ слова Божія и терпѣніемъ, потому что и раждается она отъ малодушія и праздности и празднословія».

Въ опредѣленные часы приходилъ онъ въ церковь, стараясь быть тамъ раньше всѣхъ, неподвижно выстаивалъ все богослуженіе, постоянно имѣя взоръ опущенный къ полу, чтобъ избѣжать разсѣянности, стоялъ всегда на опредѣленномъ /с. 45/ мѣстѣ и до самаго конца. Въ келліи своей онъ упражнялся въ чтеніи и въ тѣлесномъ трудѣ. Евангеліе и посланія апостоловъ онъ всегда читалъ стоя. Изъ духовныхъ книгъ читалъ Шестодневъ святаго Василія Великаго, бесѣды святаго Макарія Великаго, Лѣствицу преподобнаго Іоанна, Добротолюбіе и другія. Въ часы отдыха Прохоръ занимался работою: искусно вырѣзывалъ изъ кипариснаго дерева крестики для раздачи ихъ богомольцамъ. Онъ былъ вообще искусенъ въ столярничествѣ, такъ что въ одномъ расписаніи иноковъ одинъ изъ всѣхъ названъ «Прохоръ-столяръ». Участвовалъ онъ также въ общихъ трудахъ-послушаніяхъ братіи, состоявшихъ въ сплавѣ лѣса, въ заготовкѣ дровъ. Въ Саровскомъ лѣсу спасалось въ отшельничествѣ нѣсколько иноковъ, изъ которыхъ о. Назарій и о. Маркъ были самые извѣстные. Ихъ примѣръ, столько же, сколько и стремленіе души Прохора, побудили его въ свободные часы укрываться въ лѣсу для уединенной молитвы. Онъ говорилъ впослѣдствіи такъ: «Если не всегда можно пребывать въ уединеніи и молчаніи, живя въ монастырѣ и занимаясь возложенными отъ настоятеля послушаніями, то хотя нѣкоторое время, остающееся отъ послушанія, должно посвящать на уединеніе и молчаніе. И за это малое Господь Богъ не оставитъ ниспослать на тебя богатую Свою милость».

Здѣсь, среди природы, къ воспріятію красотъ которой онъ былъ такъ чутокъ, свободно и востор/с. 46/женно лились его хвала и молитва къ Богу. Кромѣ этой уединенной молитвы, Прохоръ принялъ еще подвигъ: усиленный постъ. Въ среду и пятницу онъ ничего не вкушалъ, а въ другіе дни недѣли принималъ пищу лишь по разу въ день. Въ 1780 году Прохоръ опасно заболѣлъ. Недугъ, — повидимому, водянка, — продолжался три года, изъ нихъ не менѣе полутора лѣтъ больной провелъ въ постели. Какимъ уваженіемъ уже тогда онъ пользовался, какъ цѣнили его, видно уже изъ того, что за нимъ, послушникомъ, во все время его болѣзни ходили строитель Пахомій и другіе старшіе иноки. Больному становилось все хуже, и о. Пахомій сталъ настойчиво предлагать обратиться къ врачу, или, по крайней мѣрѣ, пустить кровь. Прохоръ отвѣчалъ: «Я предалъ себя, святый отче, истинному врачу душъ и тѣлесъ, Господу нашему Іисусу Христу и Пречистой Его Матери. Если же любовь ваша разсудитъ, снабдите меня духовнымъ врачествомъ».

Старецъ Іосифъ отслужилъ объ исцѣленіи болящаго особо всенощную и литургію, братія молилась за него. Прохоръ сталъ поправляться. Много, много лѣтъ спустя, старецъ разсказывалъ одной инокинѣ Дивѣевской, что тогда, въ болѣзни, послѣ причащенія святыхъ Тайнъ, явилась ему въ несказанномъ свѣтѣ Пресвятая Богородица съ апостолами Іоанномъ Богословомъ и Петромъ. Указывая на Прохора, Владычица сказала: «Этотъ нашего рода!» Потомъ Владычица возложила на /с. 47/ головку Прохора правую руку и жезломъ, который Она держала въ лѣвой рукѣ, коснулась больного. У него образовалось въ бедрѣ углубленіе, въ которое собралась вся вода со всего тѣла. Та келлія, въ которой жилъ тогда Прохоръ и въ которой совершилось это чудесное исцѣленіе, была вскорѣ снесена, и на мѣстѣ ея воздвигнута больница съ двухъ-этажною церковью: въ честь преподобныхъ Зосимы и Савватія и Преображенія Господня. За сборомъ на украшеніе этой церкви былъ посланъ Прохоръ. Между прочимъ, побывалъ онъ тогда и въ Курскѣ. Матери его уже не было въ живыхъ, но его братъ оказалъ ему большую помощь. По возвращеніи домой, Прохоръ своими руками построилъ престолъ изъ кипариснаго дерева для нижней церкви Соловецкихъ чудотворцевъ. О. Серафимъ всегда съ особымъ чувствомъ относился къ этому храму, какъ мѣсту благодатнаго посѣщенія. Онъ любилъ въ немъ пріобщаться. Этотъ же храмъ онъ посѣтилъ и пріобщился въ немъ и наканунѣ блаженной кончины своей, 1-го января 1833 года.

Восемь лѣтъ прожилъ о. Серафимъ послушникомъ. Наружность его въ это время была такова. Онъ былъ очень силенъ, росту въ немъ было 2 аршина 8 вершковъ, крѣпкаго сложенія. Несмотря на строгое воздержаніе и постъ, у него было полное, бѣлое лицо. Выразительные и проницательные глаза его были свѣтло-голубого цвѣта, носъ прямой и острый, густыя брови и густые свѣтло-/с. 48/русые волосы на головѣ, въ окладистой бородѣ и усахъ. Онъ говорилъ увлекательно и имѣлъ счастливую память.

13-го августа 1786 г. Прохоръ постриженъ въ иночество, причемъ, безъ вѣдома его и выбора, ему дано имя Серафимъ, что значитъ «пламенный». Черезъ годъ онъ рукоположенъ во іеродіакона. Съ тѣхъ поръ, въ теченіе безъ малаго шести лѣтъ, онъ почти безпрерывно служилъ. Онъ усугубилъ теперь свои подвиги. Ночи на воскресенья и большіе праздники проводилъ всѣ въ молитвѣ. Господь укрѣплялъ его. Онъ не чувствовалъ утомленія, не нуждался почти въ отдыхѣ, часто забывалъ о пищѣ и питьѣ; ложась спать, жалѣлъ, что человѣкъ не можетъ, какъ ангелъ, непрестанно, безъ перерыва, служить Богу. Строитель о. Пахомій очень цѣнилъ іеродіакона Серафима и, уѣзжая изъ обители по дѣламъ или для служенія гдѣ-нибудь, бралъ его обыкновенно съ собой. Это дало случай о. Серафиму присутствовать при кончинѣ одной великой жены и принять отъ нея дѣло, которое впослѣдствіи такъ изумительно разраслось чрезъ него: именно Дивѣевскую общину.

Вдова полковника Агаѳья Симеоновна Мельгунова, богатая помѣщица нѣсколькихъ губерній, посвятила жизнь свою странствованіямъ по святымъ мѣстамъ и дѣламъ благотворенія. Есть сказаніе, что, во время пребыванія ея въ Кіевскомъ Фроловскомъ монастырѣ, ей явилась Пресвятая Дѣва съ повелѣніемъ идти къ сѣверу Россіи и остано/с. 49/виться на томъ мѣстѣ, какое ей Владычица укажетъ, и что на томъ мѣстѣ возникнетъ славная обитель. Когда Мельгунова, идя въ Саровъ, дошла до села Дивѣева и, присѣвъ отдохнуть на бревна у сельской церкви, забылась отъ усталости, — ей вновь явилась Царица небесная съ повелѣніемъ остаться на этомъ мѣстѣ. Агаѳія Симеоновна поселилась у сельскаго священника, гдѣ, ища подвиговъ и уничиженія, исполняла всю черную работу. Кромѣ того, она широко, но въ тайнѣ, благотворила крестьянамъ. Деньги, полученныя ею отъ продажи ея имѣній, она употребила на возведеніе нѣсколькихъ и украшеніе многихъ храмовъ. Между прочимъ, построила прекрасную каменную церковь въ Дивѣевѣ. Около нея собрались жить нѣсколько благочестивыхъ женщинъ, что и составило первоначальное, такъ сказать, зерно Дивѣевскаго монастыря.

Незадолго до кончины своей она приняла иночество съ именемъ Александры. Она пользовалась великимъ уваженіемъ всей округи и, кромѣ дивной жизни и благочестія, изумляла всѣхъ своею глубокою мудростью. О. Серафимъ благоговѣлъ къ ея памяти. Онъ присутствовалъ при соборованіи ея за нѣсколько дней до ея кончины и при погребеніи ея. Умирая, она передала о. Пахомію остатки своего нѣкогда крупнаго состоянія, прося его позаботиться объ участи остающихся послѣ нея сиротами Дивѣевскихъ насельницъ. О. Пахомій отвѣчалъ, что онъ исполнитъ ея волю, но едва ли /с. 50/ доживетъ до исполненія обѣтованія Царицы Небесной о томъ, что здѣсь будетъ монастырь. Но сказалъ, что послѣ его смерти заботу о Дивѣевѣ приметъ на себя о. Серафимъ.

13-го іюня 1789 года первоначальница Дивѣевская опочила смертнымъ сномъ. О. Серафимъ свято исполнилъ данное за него о. Пахоміемъ обѣщаніе. Онъ принялъ близко къ сердцу судьбу Дивѣева. Онъ называлъ инокинь Дивѣевскихъ не иначе, какъ «Дивѣевскія сироты». Въ Дивѣевѣ, по блаженной кончинѣ старца, какъ будто почилъ его духъ. Что-то чрезвычайно благодатное какъ будто разлито въ воздухѣ этого невыразимо отраднаго мѣста.

Проходя служеніе діаконское, о. Серафимъ удостоивался великихъ духовныхъ откровеній. Временами онъ видѣлъ ангеловъ, сослужащихъ братіи и воспѣвающихъ; они имѣли образъ молніеносныхъ юношей, облеченныхъ въ бѣлыя, златотканныя одежды. А то, какъ пѣли они, нельзя выразить словами. Вспоминая объ этомъ, о. Серафимъ говорилъ: «Бысти сердце мое, яко воскъ тая отъ неизреченной радости».

Особо же великаго откровенія удостоился о. Серафимъ въ одинъ великій четвергъ, совершая литургію со строителемъ о. Пахоміемъ.

Какъ извѣстно, «малый» выходъ изъ алтаря и слѣдующее затѣмъ вступленіе священнослужителей въ алтарь выражаетъ вступленіе ихъ въ самое небо, и священникъ тогда молится: «Сотвори со /с. 51/ входомъ нашимъ входу святыхъ ангеловъ быти, сослужащихъ намъ и сославословящихъ Твою благость». Когда послѣ малаго входа и паремій іеродіаконъ Серафимъ возгласилъ «Господи, спаси благочестивыя и услыши ны» и, обратясь къ народу и давъ знакъ ораремъ, закончилъ: «и во вѣки вѣковъ», какъ онъ весь измѣнился, не могъ сойти съ мѣста и вымолвить слóва. Служащіе поняли, что ему было видѣніе. Его ввели подъ руки въ алтарь, гдѣ онъ простоялъ три часа, то весь разгораясь лицомъ, то блѣднѣя, — все не въ состояніи вымолвить ни одного слова. Когда онъ пришелъ въ себя, то разсказалъ своимъ старцамъ и наставникамъ, о. Пахомію и казначею, что онъ видѣлъ. «Только что провозгласилъ я, убогій — Господи, спаси благочестивыя и услыши ны! — и наведя ораремъ на народъ, окончилъ: и во вѣки вѣковъ, вдругъ меня озарилъ лучъ какъ бы солнечнаго свѣта, и увидѣлъ я Господа и Бога нашего Іисуса Христа, во образѣ Сына Человѣческаго, во славѣ, сіяющаго неизреченнымъ свѣтомъ, окруженнаго небесными силами, ангелами, архангелами, херувимами и серафимами, какъ бы роемъ пчелинымъ, и отъ западныхъ церковныхъ вратъ грядущаго на воздухѣ. Приблизясь въ такомъ видѣ до амвона и воздвигнувъ пречистыя Свои руки, Господь благословилъ служащихъ и предстоящихъ. Посемъ, вступивъ во святой мѣстный образъ Свой, что по правую руку царскихъ вратъ, преобразился, окружаемый ангельскими ликами, сіявшими неизреченнымъ свѣтомъ /с. 52/ во всю церковь. Я же, земля и пепелъ, срѣтая тогда Господа Іисуса Христа, удостоился особеннаго отъ Него благословенія. Сердце мое возрадовалось чисто, просвѣщенно, въ сладости любви ко Господу».

Попрежнему, о. Серафимъ искалъ пустыни для уединенной молитвы, и вечеромъ уходилъ въ лѣсную свою келью и, проведя тамъ ночь въ молитвѣ, къ утру возвращался въ Саровъ. 34-хъ лѣтъ, 2-го сентября 1793 года, о. Серафимъ въ Тамбовѣ рукоположенъ въ іеромонаха. Теперь душа его томилась желаніемъ совершеннаго уединенія, полнаго пустынничества. Такая жизнь является одною изъ высшихъ ступеней на пути восхожденія человѣка къ Богу. Это ничѣмъ не отвлекаемое, полное погруженіе человѣка въ думу о Богѣ и постоянная молитвенная бесѣда съ Богомъ, ничѣмъ не ослабляемый единый порывъ души въ благость Божества. Не потому, что ненавидятъ или презираютъ людей, удаляются подвижники въ уединеніе и не потому, что не желаютъ служить людямъ. А потому, что сперва хотятъ приблизиться къ Богу, а тогда уже, ставши въ Немъ сильными, служить людямъ. — «Отче, спросилъ какъ то у о. Серафима одинъ инокъ, много размышлявшій объ уединеніи: нѣкоторые говорятъ, что удаленіе отъ общежитія въ пустыню есть фарисейство, что оказывается пренебреженіе братіи, или, еще, бросается на нее осужденіе. Какъ ты думаешь?»

Не наше дѣло, отвѣчалъ старецъ, судить /с. 53/ другихъ. А удаляемся мы изъ общества братства не изъ ненависти къ нему, а болѣе для того, что мы приняли и носимъ на себѣ чинъ ангельскій, которому не вмѣстительно быть тамъ, гдѣ словомъ и дѣломъ прогнѣвляется Господь Богъ. И потому мы, отлучаясь отъ братства, удаляемся только отъ слышанія и видѣнія того, что противно заповѣдямъ Божіимъ, какъ это случается неизбѣжно при множествѣ братіи. Мы избѣгаемъ не людей, которые одного съ нами естества и носятъ одно и то же имя Христово, но пороковъ, ими творимыхъ, какъ и великому Арсенію сказано было: «бѣгай людей, и спасешься». Но, испытавъ всѣ трудности житія пустынническаго, старецъ впослѣдствіи предостерегалъ спрашивавшихъ у него совѣта, что въ монастырѣ иноки борются съ противными силами, какъ съ голубями, а въ пустынѣ, какъ со львами и леопардами.

Предъ смертью своею строитель Пахомій, принявшій 16-ть лѣтъ назадъ молодого, жаждавшаго подвига Прохора Мошнина въ число Саровскихъ послушниковъ, благословилъ теперь іеромонаха Серафима на жизнь въ пустынѣ. О. Серафимъ заботливо ходилъ за умирающимъ наставникомъ и благодѣтелемъ своимъ и горько оплакивалъ его. Послѣ его кончины онъ удалился, 20-го ноября 1794 г., въ лѣсную келлію. Видимымъ предлогомъ для удаленія послужила сильная болѣзнь ногъ, вслѣдствіе постояннаго стоянія на ногахъ. Келлія, куда удалился о. Серафимъ, была расположена въ /с. 54/ дремучемъ сосновомъ лѣсу, на берегу рѣки Саровки, на холмѣ, въ 5-6 верстахъ отъ Сарова. Въ ней была изба съ печью, сѣни и крылечко. Вокругъ былъ неболѣшой огородъ, обведенный заборомъ. Одна и та же убогая одежда была на о. Серафимѣ зимою и лѣтомъ: бѣлый полотняный балахонъ, кожаныя рукавицы, кожаные чулки (бахили), лапти, старая камилавка. На груди былъ крестъ, материнское благословеніе. На спинѣ онъ носилъ сумку, а въ ней евангеліе.

Внѣшніе труды его состояли въ заготовленіи дровъ и топкѣ келліи; впрочемъ, часто онъ, чтобъ томить себя, терпѣлъ въ келліи морозъ. Лѣтомъ онъ обработывалъ огородъ, который удобрялъ мхомъ, собираемымъ въ болотѣ. Во время этой работы онъ иногда обнажался до пояса, и множество насѣкомыхъ безжалостно жалили его. Тѣло опухало, покрывалось запекшеюся кровью, а онъ терпѣлъ. Во время работы часто молитвенный восторгъ сходилъ на душу подвижника. Онъ любилъ пѣть въ это время церковныя пѣсни, которыхъ, при прекрасной памяти своей, зналъ множество наизусть. Особенно онъ любилъ «Всемірную славу», антифонъ «Пустыннымъ непрестанное Божественное желаніе бываетъ». Случалось, что во время работы вдругъ лопата или заступъ выпадали изъ его рукъ, лицо его принимало дивное выраженіе, онъ стоялъ неподвижно, углубясь, въ созерцаніе тайнъ духовныхъ. Въ томъ же лѣсу жили отшельники о. Назарій, Маркъ и Досиѳей. /с. 55/ Приходя иногда къ о. Серафиму, они заставали его въ такомъ же положеніи, онъ ихъ не замѣчалъ и, иногда прождавъ предъ нимъ около часу, они такъ и уходили, не замѣченные имъ. Молитвенное правило его было чрезвычайно обширно. Часто вмѣсто вечернихъ молитвъ онъ клалъ заразъ тысячу поклоновъ. Питался онъ въ пустынѣ тѣмъ хлѣбомъ, который въ воскресенье приносилъ съ собой изъ Сарова и который, конечно, на третій день былъ сухъ и черствъ. И тѣмъ онъ дѣлился съ птицами и лѣсными животными, которыя очень любили его и ходили къ нему. Ставъ на высокую ступень духовности, старецъ получилъ и тотъ даръ, который былъ у перваго человѣка и утраченъ чрезъ грѣхопаденіе. Звѣри повиновались ему. Не разъ видали его кормящимъ громаднаго медвѣдя, который, по его слову, отходилъ въ чащу лѣса, а потомъ возвращался опять. Кромѣ хлѣба, пищею ему служили овощи, выросшіе въ его огородѣ. Потомъ онъ ограничилъ себя однѣми овощами. Наконецъ, онъ дошелъ до неимовѣрнаго воздержанія.

Онъ пересталъ брать вовсе хлѣбъ изъ монастыря, и братія недоумѣвала, чѣмъ онъ питается. Незадолго до смерти старецъ разсказалъ, что около 3 лѣтъ онъ питался лишь отваромъ изъ травы снитки, которую лѣтомъ сбиралъ и сушилъ на зиму. Проводя будни въ пустынѣ, о. Серафимъ. наканунѣ воскресныхъ и праздничныхъ дней, приходилъ въ пустынь и тамъ пріобщался. Послѣ /с. 56/ обѣдни онъ говорилъ съ тѣми изъ братіи, кто въ немъ нуждался. А затѣмъ возвращался въ пустынь. Иноки, жившіе въ лѣсу, слыхали отъ него мудрыя наставленія. Вотъ одно изъ нихъ, о непрестанной молитвѣ: «Истинно рѣшившіеся служить Господу Богу должны упражняться въ памяти Божіей и непрестанной молитвѣ, говоря умомъ: "Господи Іисусе Христе Сыне Божій, помилуй мя грѣшнаго"; въ часы же послѣобѣденные можно говорить эту молитву такъ: "Господи Іисусе Христе Сыне Божій, молитвами Богородицы помилуй мя грѣшнаго", или же прибѣгать собственно къ Пресвятой Богородицѣ, моляся: "Пресвятая Богородица, спаси насъ", или говорить поздравленіе ангельское: "Богородице, Дѣво, радуйся!" Таковымъ упражненіемъ, при охраненіи себя отъ разсѣянія и при соблюденіи мира совѣсти, можно приблизиться къ Богу и соединиться съ Нимъ. Ибо, по словамъ святаго Исаака Сирина, кромѣ непрестанныя молитвы, мы приблизиться къ Богу не можемъ». — Если подвижникъ встрѣчался съ кѣмъ въ лѣсу, то онъ смиренно кланялся и поспѣшно отходилъ въ сторону.

Но, на не слыхавшихъ даже словъ его, одинъ вдохновенный видъ его, въ его убогой одеждѣ производилъ великое впечатлѣніе: трогалъ души, поучалъ, возбуждалъ къ добру.

Отецъ Серафимъ не избѣжалъ тѣхъ великихъ искушеній, какими обычно врагъ спасенія воюетъ на иноковъ, проходящихъ пустынническую жизнь и какими онъ силится смутить ихъ въ эту вели/с. 57/кую пору ихъ духовнаго роста. Однажды во время молитвы о. Серафимъ услышалъ вой звѣрей за стѣнами келліи, потомъ точно скопище народа стало ломать дверь, выбили у двери косякъ и бросили въ келлію громадный отрубокъ дерева, который потомъ съ трудомъ могли вынести восемь человѣкъ. Иногда во время молитвы ему представлялось, что келлія его разваливается начетверо и что къ нему съ ревомъ отовсюду рвутся страшные звѣри. Иногда онъ видалъ открытый гробъ, изъ котораго вставалъ мертвецъ. Этимъ привидѣніямъ о. Серафимъ не поддавался, но прогонялъ ихъ силою крестнаго знаменія. Тогда врагъ сталъ нападать на него съ еще большею яростью. Онъ поднималъ подвижника на воздухъ и съ такою силою ударялъ его объ полъ, что кости могли бы быть сломаны, еслибъ не охранявшая отца Серафима благодать. Можно думать, что о. Серафимъ видѣлъ самихъ злыхъ духовъ, потому что на простосердечный о томъ вопросъ одного мірянина старецъ съ улыбкою отвѣтилъ: «Они гнусны. Какъ на свѣтъ ангела взглянуть грѣшному невозможно, такъ и бѣсовъ видѣть ужасно, потому что они гнусны».

Всѣ искушенія о. Серафимъ побѣдилъ молитвою, именемъ Христовымъ и знаменіемъ крестнымъ и нѣкоторое время наслаждался миромъ. Между тѣмъ о. Серафимъ получилъ предложеніе быть настоятелемъ Алатырскаго монастыря, съ возведеніемъ въ санъ архимандрита. Онъ отказался, отказался по смиренію и отъ другого та/с. 58/кого же предложенія. Извѣстно, что смиреніе есть вѣнецъ добродѣтелей, какъ бы цементъ, скрѣпляющій всѣ добродѣтели. Ничто такъ не ручается за вѣрный путь спасенія, ничто такъ не страшитъ и не посрамляетъ врага, какъ смиреніе. Смиреніемъ побѣдилъ и Христосъ злобу его, такъ какъ то, чѣмъ искушалъ и искусилъ врагъ перваго человѣка «будете, яко боги»! — то самое путемъ смиренія совершилъ Христосъ: сойдя на землю и ставъ Человѣкомъ, Онъ обожествилъ человѣка и влилъ въ него пролитую за него Божественную кровь Свою.

Не терпя великаго смиренія о. Серафима, врагъ еще лютѣе ополчился на него: онъ воздвигъ въ душѣ его такъ называемую мысленную брань. Для побѣды въ этой страшной, роковой, ожесточенной борьбѣ старецъ рѣшился предпринять новый подвигъ, на который въ древности рѣшались весьма немногіе подвижники и который казался невыносимо тяжекъ въ послѣдующія времена. То было столпничество.

На полъ-пути отъ келліи къ монастырю лежала громадная гранитная скала. На эту скалу отецъ Серафимъ сталъ всходить при наступленіи всякой ночи. Онъ молился или на колѣняхъ, или стоя на ногахъ, воздѣвъ руки вверхъ и взывая словами молитвы мытаря: Боже, милостивъ буди мнѣ грѣшному! Въ келліи своей онъ поставилъ другой, небольшой камень, и въ томъ же положеніи молился на немъ весь день, сходя съ него только для краткаго отдыха и принятія пищи. Въ этомъ великомъ /с. 59/ подвигѣ провелъ онъ тысячу дней и тысячу ночей. Врагъ былъ окончательно побѣжденъ. Но отъ этого почти трехлѣтняго непрерывнаго стоянія опять открылась у старца болѣзнь въ ногахъ, которая была въ первое время пустыннической жизни его. Болѣзнь эта не проходила болѣе до самой кончины о. Серафима. Дивный подвижникъ съумѣлъ скрыть свое тысячедневное и тысяченощное моленіе. Впослѣдствіи отъ Тамбовскаго архіерея былъ тайный запросъ объ о. Серафимѣ игумену Нифонту. Сохранился отзывъ Нифонта, въ которомъ онъ пишетъ: «О подвигахъ и жизни отца Серафима мы знаемъ. О тайныхъ же дѣйствіяхъ какихъ, также и о стояніи 1000 дней и ночей на камнѣ никому не было извѣстно». Лишь незадолго до кончины своей, по примѣру многихъ другихъ праведниковъ, открывая нѣкоторыя обстоятельства своей жизни, великій старецъ повѣдалъ объ этомъ моленіи нѣкоторымъ изъ Саровской братіи. Одинъ изъ слушателей замѣтилъ тогда, что подвигъ этотъ выше силъ человѣческихъ.

Святой Симеонъ. Столпникъ, отвѣчалъ старецъ, — сорокъ семь лѣтъ стоялъ на столпѣ. А мои труды похожи-ли на его подвигъ?... Собесѣдникъ замѣтилъ, что, вѣроятно, старецъ ощущалъ въ это время помощь благодати.

Да, отвѣчалъ онъ: — иначе силъ человѣческихъ не хватило-бы. Потомъ, помолчавъ, онъ прибавилъ: «Когда въ сердцѣ есть умиленіе, то и Богъ бываетъ съ нами».

/с. 60/ Посрамленный въ личной, такъ сказать, борьбѣ съ отшельникомъ, врагъ началъ дѣйствовать на него черезъ людей.

12 сентября 1804 года пришли къ о. Серафиму, рубившему въ лѣсу дрова, трое крестьянъ и дерзко потребовали денегъ, говоря, что мірскіе люди носятъ ему деньги. О. Серафимъ отвѣтилъ, что ни отъ кого ничего не беретъ. Не повѣривъ ему, крестьяне напали на него. Одинъ, кинувшись на него сзади, хотѣлъ его повалить, но самъ упалъ. О. Серафимъ былъ ловокъ и очень силенъ. Съ топоромъ въ рукѣ, онъ легко могъ разсчитывать отбиться отъ злодѣевъ. Но вспомнились ему слова евангелія: «Пріимшіи ножъ, ножемъ погибнутъ», — и онъ рѣшился не защищаться. Бросивъ топоръ на землю и сложивъ руки крестомъ на груди, онъ спокойно сказалъ своимъ обидчикамъ: «Дѣлайте, что вамъ надобно». Одинъ изъ нихъ, схвативъ топоръ, обухомъ ударилъ его по головѣ, такъ что изо рта и ушей подвижника хлынула кровь и онъ въ безпамятствѣ упалъ. Тогда они потащили его въ келлію, продолжая бить его топоромъ, дубиной, топтали его ногами, думали даже бросить его въ рѣку. Но, видя, что онъ въ родѣ мертваго, связавъ ему руки и ноги, бросили его въ сѣняхъ, а сами кинулись въ келлію, гдѣ обшарили всѣ углы, сломали даже печь, всѣ надѣясь отыскать деньги. Но нашли лишь икону да нѣсколько картофелинъ. На нихъ напалъ страхъ, и они убѣжали. Когда о. Серафимъ пришелъ въ себя, онъ выпутался съ /с. 61/ трудомъ изъ веревокъ, поблагодарилъ Бога за неповинное страданье, помолился объ обидчикахъ и на другой день во время самой литургіи приплелся въ пустынь въ самомъ ужасномъ видѣ. Волосы на бородѣ и головѣ его были въ запекшейся крови, въ пыли, спутаны. Руки и лицо были избиты, выбито нѣсколько зубовъ, на ушахъ и лицѣ — запекшаяся кровь, окровавленная одежда мѣстами пристала къ ранамъ на тѣлѣ. Онъ разсказалъ о случившемся настоятелю и братіи и остался въ Саровѣ. Первые восемь дней страданія его были чрезвычайны. Онъ не могъ ни пить, ни ѣсть, ни забыться ни на минуту сномъ отъ нестерпимой боли. Въ обители ждали его смерти. На седьмой день болѣзни, не видя улучшенія, настоятель послалъ за врачами въ Арзамасъ. Врачи нашли больного въ такомъ положеніи: голова проломлена, ребра перебиты, грудь оттоптана, по тѣлу смертельныя раны, и лишь удивлялись, какъ онъ еще живъ. Пока эти три врача, при которыхъ было три фельдшера, совѣщались надъ постелью больного по-латыни, что предпринять, о. Серафимъ забылся и имѣлъ во снѣ видѣніе.

Къ постели его подошла окруженная славой, въ царской порфирѣ, Пресвятая Богородица съ апостолами Петромъ и Іоанномъ Богословомъ. Она рекла въ сторону врачей: «Что вы трудитесь?» А затѣмъ, указывая апостоламъ на подвижника, произнесла: «Сей отъ рода нашего». Послѣ этого видѣнія онъ отказался отъ какой-бы то ни было врачеб/с. 62/ной помощи, говоря, что всю надежду возлагаетъ на Господа и Богоматерь.

Въ теченіе нѣсколькихъ часовъ послѣ видѣнія страдалецъ ощущалъ чрезвычайную духовную радость. Потомъ, почувствовалъ облегченіе. Въ тотъ-же вечеръ въ первый разъ послѣ пораненія спросилъ пищи, и поѣлъ хлѣба съ квашеной капустой. Съ того дня онъ мало-по-малу сталъ оправляться, но слѣды этого происшествія остались навсегда на немъ. Еще раньше онъ какъ-то во время рубки лѣса былъ придавленъ упавшимъ деревомъ, и, раньше прямой и стройный, сталъ теперь согбенный. Теперь-же онъ еще больше сгорбился и не могъ ходить иначе, какъ опираясь на палку или топорикъ.

Пробывъ пять мѣсяцевъ въ Саровѣ, о. Серафимъ вернулся опять въ любимую свою пустынную келлію. Такимъ образомъ, опять врагъ спасенія потерпѣлъ новое пораженіе. Обидчики подвижника были найдены и оказались крѣпостными крестьянами помѣщика Татищева, изъ села Кременокъ. Отецъ Серафимъ просилъ настоятеля не преслѣдовать ихъ и писалъ о томъ же помѣщику. Всѣ настаивали на наказаніи. Тогда о. Серафимъ объявилъ, что въ такомъ случаѣ онъ оставитъ Саровъ и совсѣмъ уйдетъ въ другое мѣсто.

Господь Самъ наказалъ этихъ людей: у нихъ сгорѣли всѣ избы. Тогда, раскаявшись, они пришли къ о. Серафиму и просили у него прощенія.

/с. 63/ Въ 1807 году скончался второй, со времени поступленія о. Серафима, настоятель Саровскій — праведный игуменъ Исаія, который весьма чтилъ о. Серафима и которому о. Серафимъ платилъ искренней любовью. Когда о. Исаія былъ здоровъ, онъ самъ ходилъ въ пустынь къ о. Серафиму. Когда онъ сложилъ съ себя должность, о. Серафимъ былъ избранъ братіею въ настоятели, но отказался, и былъ избранъ въ настоятели казначей Нифонтъ. Больной старецъ не могъ лишить себя утѣшенія въ бесѣдѣ съ о. Серафимомъ и братія возила бывшаго своего настоятеля въ телѣжкѣ въ пустыню къ о. Серафиму. Кончина о. Исаіи тяжело отразилась на о. Серафимѣ. Три любимые имъ старца, изъ которыхъ двое, Іосифъ и Пахомій, руководили первыми его иноческими шагами, лежали въ могилахъ. Онъ самъ прожилъ уже почти полъ-вѣка. И новое поколѣніе иноковъ не могло дать его привязчивой душѣ то, что давало ему общеніе съ этими тремя глубоко-духовными, а для него незамѣнимыми, коренными людьми. Какъ ни ограничивалъ онъ людскихъ отношеній, уходъ этихъ людей болѣзненно на немъ отразился. Никогда не проходилъ онъ мимо кладбища монастырскаго безъ того, чтобъ не помолиться на ихъ могилахъ. Начальницѣ Ардатовской общины онъ какъ-то сказалъ: «Когда идешь ко мнѣ, зайди на могилки, положи три поклона, прося у Бога, чтобъ Онъ успокоилъ души рабовъ Своихъ Исаіи, Пахомія, Іосифа, и потомъ припади ко гробу, говоря /с. 64/ про себя: «простите, отцы святіи, и помолитесь обо мнѣ!»

Стремясь все далѣе, все болѣе очищая душу, а, быть можетъ, чтобъ подвигомъ смирить печаль души, о. Серафимъ приступилъ къ новому дѣланію — молчальничеству. Онъ болѣе не выходилъ, если кто посѣщалъ его. Встрѣчаясь съ кѣмъ въ лѣсу, падалъ лицомъ къ землѣ, и не вставалъ, пока не уходили отъ него, пересталъ даже ходить въ монастырь по праздникамъ. Разъ въ недѣлю, по праздникамъ, старцу приносилъ послушникъ изъ Сарова пищу. Зимой приходилось идти къ нему по глубокому снѣгу. Дойдя до келліи, послушникъ стучалъ, говоря вслухъ молитву Іисусову, и старецъ, отвѣтивъ «аминь», отворялъ дверь сѣней, гдѣ былъ приготовленъ лоточекъ. Самъ онъ стоялъ въ это время со сложенными руками, смотря въ землю и не подымая глазъ на пришедшаго. Послушникъ складывалъ принесенное на лоточекъ, а о. Серафимъ клалъ туда же кусочекъ хлѣба или капусты, означая тѣмъ, что нужно принести на слѣдующій разъ. Затѣмъ послушникъ уходилъ, не слыхавъ и гóлоса старца. Таково было внѣшнее выраженіе молчальничества. Значеніе же и сущность его состояли въ отреченіи отъ всякихъ житейскихъ попеченій для совершеннѣйшаго служенія Богу.

О. Серафимъ пояснялъ: «Паче всего должно украшать себя молчаніемъ, ибо святой Амвросій Медіоланскій говорилъ, что молчаніемъ многихъ видѣлъ спасающихся, многоглаголаніемъ же ни /с. 65/ единаго. И паки нѣкто изъ старцевъ говоритъ: молчаніе есть таинство будущаго вѣка, словеса же — орудія суть міра сего. Молчаніе приближаетъ человѣка къ Богу и дѣлаетъ его какъ бы земнымъ ангеломъ. Ты только сиди въ келліи своей во вниманіи и молчаніи, и всѣми мѣрами старайся приблизить себя къ Господу. А Господь готовъ сдѣлать тебя изъ человѣка ангеломъ: «На кого бо, говоритъ онъ (Исаіи, 66, 2) воззрю, токмо на кроткаго и молчаливаго и трепещущаго словесъ Моихъ». Плодомъ молчанія, кромѣ другихъ духовныхъ пріобрѣтеній, бываетъ миръ души. Молчаніе учитъ безмолвію и постоянной молитвѣ. Наконецъ, пріобрѣтшаго сіе ожидаетъ мирное состояніе. Когда старца спросили, зачѣмъ онъ, наложивъ на себя молчаніе, лишаетъ братію той духовной пользы, какую онъ могъ бы принести ей своими бесѣдами, онъ отвѣчалъ: «Святой Григорій Богословъ рекъ: прекрасно богословствовать для Бога. Но лучше сего, если человѣкъ себя очищаетъ для Бога».

Отъ молчальничества онъ перешелъ еще къ новому подвигу, — затворничеству. Этому способствовало отчасти слѣдующее обстоятельство. Не было извѣстно, кто и какъ пріобщаетъ о. Серафима съ тѣхъ поръ, какъ онъ, принявъ на себя молчаніе, пересталъ ходить въ монастырь. Соборъ старшихъ іеромонаховъ рѣшилъ предложить ему: или ходить въ воскресные и праздничные дни для пріобщенія въ монастырь, или, если болѣзнь ногъ не позволяетъ этого, переселиться въ Саровъ. Монаху, носившему /с. 66/ о. Серафиму пищу, было велѣно передать это ему и спросить у него объ его рѣшеніи. Въ первый разъ о. Серафимъ ничего не отвѣтилъ, во второй же разъ молча пошелъ за монахомъ въ Саровъ, и тамъ остался. Это было въ маѣ 1810 года.

О. Серафимъ поселился въ прежней келліи своей, ни къ кому не ходилъ и къ себѣ никого не принималъ. У него не было теперь даже самыхъ необходимыхъ вещей. Икона съ горящей лампадой и обрубокъ пня вмѣсто стула — вотъ все, что было въ келліи. И огня онъ теперь не сталъ для себя потреблять. На плечахъ онъ носилъ теперь подъ сорочкою тяжелый желѣзный пятивершковый крестъ. Собственно же веригъ, вѣроятно, не носилъ. «Кто насъ оскорбитъ словомъ или дѣломъ, и если мы переносимъ обиды по евангельски, училъ онъ, вотъ и вериги наши, вотъ и власяница». Пищею его были теперь толокно и бѣлая рубленая капуста. Воду и пищу относилъ ему сосѣдъ его по келліи, монахъ Павелъ. Затворникъ, покрывшись полотенцемъ, чтобъ никто не видалъ лица его, выходилъ изъ дверей и на колѣняхъ, какъ Божій даръ, принималъ посуду съ пищей.

Попрежнему сложно и велико было молитвенное его «правило». Между прочимъ, онъ въ теченіе недѣли прочитывалъ весь Новый Завѣтъ и, читая, толковалъ себѣ Писаніе вслухъ. Многіе приходили къ его двери и съ радостью слушали его. Иногда же онъ, сидя надъ книгой, какъ бы замиралъ, погруженный въ созерцаніе, не читая далѣе. /с. 67/ Также иногда на молитвѣ онъ переставалъ читать словá, замолкалъ и, не двигаясь, стоялъ предъ иконой. Всякое воскресенье и большіе праздники старецъ пріобщался Святыхъ Таинъ, которыя послѣ ранней обѣдни ему приносили въ келлію изъ любимой и знаменательной для него больничной церкви.

Въ сѣняхъ у него стоялъ дубовый гробъ, сдѣланный, вѣроятно, имъ самимъ, какъ искуснымъ столяромъ. Онъ просилъ послѣ смерти положить его въ этотъ непремѣнно гробъ и часто около него молился, готовясь къ смерти. Онъ выходилъ иногда изъ келліи по ночамъ, чтобы подышать свѣжимъ воздухомъ, и, читая тихо молитву Іисусову, въ это время переносилъ дрова.

Послѣ пятилѣтняго строгаго затвора старецъ внѣшне нѣсколько ослабилъ его. Всякій могъ войти къ нему, такъ какъ онъ отперъ дверь келліи. На вопросы старецъ, хотя и не стѣсняясь посѣтителями, не давалъ отвѣта. Даже, когда посѣтилъ Саровъ Тамбовскій епископъ Іона (впослѣдствіи экзархъ Грузіи) и пришелъ къ его келліи, старецъ не отперъ ему двери и ничего не отвѣчалъ.

Прошло еще пять лѣтъ затвора, и о. Серафимъ сталъ отвѣчать на вопросы братіи и даже бесѣдовать съ нею. Онъ внушалъ братіи неопустительно совершать богослуженіе, благоговѣйно стоять въ церкви, постоянно заниматься умной молитвой, — каждому усердно исполнять послушаніе, не ѣсть ничего внѣ трапезы, за трапезою сидѣть съ благо/с. 68/говѣніемъ и страхомъ Божіимъ, безъ важной причины не выходить за ворота, бояться своеволія, какъ причины великаго зла.

Въ 1825 году послѣдовало явленіе о. Серафиму Богоматери. Пречистая повелѣла ему выйти изъ затвора и принимать всѣхъ, кто будетъ идти къ нему. Въ это время о. Серафимъ былъ уже 66-лѣтній старецъ. За почти полувѣковую монашескую жизнь сколько великаго опыта духовнаго скопилъ онъ, какую великую воспиталъ въ себѣ любовь къ Богу, какъ изучилъ онъ малѣйшія движенія души, какъ позналъ всѣ оттѣнки той борьбы, которую «врагъ» ведетъ съ человѣкомъ... И теперь онъ долженъ былъ въ оставшіяся ему 7 лѣтъ жизни излить на русскій народъ всѣ сокровища своего опыта, всю силу своихъ молитвъ, всю великость своей любви... Онъ началъ новый подвигъ: старчества, духовнаго руководства людьми. Съ окончанія ранней обѣдни до 8 часовъ вечера келлія была открыта для мірянъ, а для Саровской братіи во всякое время. Эта маленькая келлія освѣщалась лишь лампадой и свѣчами, зажженными предъ иконами. Печь въ ней никогда не топилась. Двумя маленькими окнами она смотрѣла въ широкую, привольную луговую даль. Мѣшки съ пескомъ и каменья лежали на полу, служа, вѣроятно, ему постелью. Обрубокъ дерева замѣнялъ стулъ.

Обычно старецъ принималъ посѣтителей такимъ порядкомъ. Одѣтый въ бѣлый балахонъ и мантію, онъ надѣвалъ еще епитрахиль и поручи въ тѣ дни, /с. 69/ когда пріобщался. Съ особенною любовью встрѣчалъ онъ тѣхъ, въ комъ видѣлъ желаніе исправиться, искреннее раскаяніе въ грѣхахъ. Побесѣдовавъ съ такими людьми, онъ накрывалъ ихъ голову своею епитрахилью и произносилъ надъ ними, положивъ свою правую руку на ихъ голову: «Согрѣшилъ я, Господи, согрѣшилъ душою и тѣломъ, словомъ, дѣломъ, умомъ и помышленіемъ, и всѣми моими чувствами: зрѣніемъ, слухомъ, обоняніемъ, вкусомъ, осязаніемъ, волею или неволею, вѣдѣніемъ или невѣдѣніемъ». Затѣмъ произносилъ обычную разрѣшительную молитву, причемъ посѣтитель испытывалъ необыкновенно отрадное чувство. Вслѣдъ затѣмъ старецъ начертывалъ на лбу посѣтителя крестъ елеемъ отъ иконы и давалъ, если то было утромъ, богоявленской воды и антидора. Наконецъ, цѣлуя всякаго въ уста, произносилъ всегда, какой-бы то ни былъ день года, Христосъ Воскресе и давалъ приложиться къ образу Богоматери, или кресту — материнскому благословенію, висѣвшему у него на груди.

Особенно совѣтовалъ старецъ непрестанно молиться, и для этого повторять всегда молитву Іисусову — «Господи Іисусе Христе, Сыне Божій, помилуй мя грѣшнаго». «Ходя и сидя, на дѣлѣ, и въ церкви стоя до начала богослуженія, входя и исходя, сіе непрестанно содержи на устахъ и въ сердцѣ твоемъ. Съ призываніемъ имени Божія найдешь ты покой, достигнешь чистоты духовной и тѣлесной, и вселится въ тебя Святый Духъ». /с. 70/ Многіе изъ посѣтителей старца винились въ томъ, что мало молятся, не вычитывая даже положенныя утреннія и вечернія молитвы. Дѣлали они это и по недосугу, и по безграмотности. О. Серафимъ установилъ для такихъ людей такое легко исполнимое правило. «Поднявшись отъ сна, всякій христіанинъ, ставъ предъ святыми иконами, пусть прочитаетъ молитву Господню «Отче нашъ» трижды, въ честь Пресвятой Троицы. Потомъ пѣснь Богородицѣ «Богородице Дѣво, радуйся» также трижды. Въ завершеніе же Сѵмволъ вѣры «Вѣрую во единаго Бога» — разъ. Совершивъ это правило, всякій православный пусть занимается своимъ дѣломъ, на какое поставленъ или призванъ. Во время же работы дома или на пути куда-нибудь, пусть тихо читаетъ: «Господи Іисусе Христе, помилуй мя грѣшнаго (или грѣшную)»; а если окружаютъ его другіе, то, занимаясь дѣломъ, пустъ говоритъ умомъ только «Господи, помилуй!» — и такъ до обѣда. Предъ самымъ же обѣдомъ пусть опять совершаетъ утреннее правило. Послѣ обѣда, исполняя свое дѣло, всякій христіанинъ пусть читаетъ такъ же тихо: «Пресвятая Богородица, спаси мя грѣшнаго», и это пусть продолжаетъ до самаго сна. «Когда случится ему проводить время въ уединеніи, то пусть читаетъ онъ: «Господи Іисусе Христе, Богородицею помилуй мя грѣшнаго или грѣшную». Отходя же ко сну, всякій христіанинъ пусть опять прочитаетъ утреннее правило, то есть трижды «Отче нашъ», трижды «Богородице» и одинъ разъ /с. 71/ «Сѵмволъ вѣры». О. Серафимъ объяснялъ, что, держась этого малаго «правила», можно достигнуть мѣры христіанскаго совершенства, ибо эти три молитвы — основаніе христіанства. Первая, какъ молитва, данная Самимъ Господомъ, есть образецъ всѣхъ молитвъ. Вторая принесена съ неба Архангеломъ въ привѣтствіе Богоматери, Сѵмволъ же содержитъ въ себѣ вкратцѣ всѣ спасительные догматы христіанской вѣры».

Кому невозможно выполнять и этого малаго правила, старецъ совѣтовалъ читать его во время занятій, на ходьбѣ, даже въ постели, и при этомъ приводилъ слова изъ посланія къ Римлянамъ: «всякій, кто призоветъ имя Господне, спасется». Кому же есть время, старецъ совѣтовалъ читать изъ евангелія, каноны, акаѳисты, псалмы. Бывали у о. Серафима знатные люди. Съ ними старецъ бесѣдовалъ объ обязанностяхъ ихъ званія. Особенно же онъ умолялъ ихъ хранить вѣрность православной церкви, соблюдать ея уставы, защищать ее отъ нападеній. Какъ простосердечно относился старецъ къ нуждамъ простого народа, можно видѣть изъ двухъ слѣдующихъ примѣровъ.

Однажды прибѣжалъ въ Саровскую пустынь крестьянинъ съ признаками сильнѣйшаго волненія и спрашивалъ у всякаго попадавшагося ему навстрѣчу инока: «Батюшка, ты что-ли о. Серафимъ?» Когда ему указали старца, онъ упалъ ему въ ноги и закричалъ: «Батюшка, у меня лошадь украли. Не знаю, какъ теперь буду семью кормить. Я безъ /с. 72/ нея сталъ нищій. А ты, говорятъ, угадываешь». Ласково сказалъ ему старецъ, приложивъ его голову къ своей головѣ: «Огради себя молчаніемъ, иди въ село (старецъ назвалъ село). Какъ станешь подходить къ нему, свороти съ дороги вправо и пройди задами четыре дома, тамъ ты увидишь калиточку. Войди въ нее, отвяжи свою лошадь отъ колоды и выведи молча». Крестьянинъ тотчасъ побѣжалъ по указанному направленію, и былъ слухъ, что Онъ нашелъ свою лошадь.

Въ другой разъ одинъ монахъ привелъ къ старцу молодого крестьянина съ уздою въ рукахъ, плакавшаго о потерѣ своихъ лошадей, и оставилъ старца съ крестьяниномъ вдвоемъ. Черезъ нѣсколько времени, встрѣтивъ этого крестьянина, монахъ его спросилъ:

Ну что, отыскалъ ты своихъ лошадей?

Какъ же, отыскалъ. — Отецъ Серафимъ сказалъ мнѣ, чтобъ я шелъ на торгъ, и что я тамъ увижу ихъ. Я и вышелъ, и какъ разъ увидѣлъ и взялъ къ себѣ своихъ лошадокъ.

Въ отцѣ Серафимѣ въ великой мѣрѣ дѣйствовалъ даръ исцѣленія. Въ первый разъ онъ проявился надъ человѣкомъ, ставшимъ впослѣдствіи преданнѣйшимъ, вѣрнѣйшимъ до самозабвенія, до полнаго отреченія, почитателемъ его.

Михаилъ Васильевичъ Мантуровъ, помѣщикъ села Нучи, Ардатовскаго уѣзда, Нижегородской губерніи, долго служившій въ военной службѣ, тяжко заболѣлъ и, выйдя въ оставку, долженъ /с. 73/ былъ поселиться въ своемъ имѣніи. Болѣзнь его была въ высшей степени странная и необъяснимая. Лучшіе доктора не могли ни понять, ни лѣчить ее. Нуча лежала въ 40 верстахъ отъ Сарова, и въ нее доходили слухи о святости отца Серафима. Когда болѣзнь приняла такіе размѣры, что у Мантурова стали выпадать кусочки костей изъ ногъ, онъ, въ видѣ послѣдней надежды, рѣшился ѣхать къ о. Серафиму. Съ большими усиліями люди его, привезя его въ Саровъ, ввели его въ сѣни келліи старца. Старецъ вышелъ къ нему и ласково сказалъ:

Что пожаловалъ? Посмотрѣть на убогаго Серафима?

Мантуровъ упалъ ему въ ноги и сталъ со слезами просить его объ исцѣленіи. Проникновенно и любовно старецъ трижды спрашивалъ больного, вѣруетъ ли онъ въ Бога, и трижды получилъ горячее увѣреніе въ совершенной, пламенной вѣрѣ. Тогда на это старецъ отвѣтилъ:

Радость моя, если ты такъ вѣруешь, то вѣрь же и въ то, что вѣрующему все возможно отъ Бога. А потому вѣруй, что и тебя исцѣлитъ Господь. А я, убогій, помолюсь.

Посадивъ Мантурова въ сѣняхъ у гроба, о. Серафимъ удалился для молитвы къ себѣ въ келлію, и чрезъ нѣсколько времени вернулся, неся освященное масло. Онъ приказалъ больному обнажить ноги, и, приготовившись, вытереть ихъ масломъ, произнесъ: «По данной мнѣ отъ Господа благо/с. 74/дати, я перваго тебя врачую!» Помазавъ больныя ноги и надѣвъ на нихъ чулки изъ посконнаго холста, старецъ вынесъ изъ келліи большое количество сухарей, всыпалъ ихъ въ фалды сюртука Мантурова, и такъ велѣлъ ему идти въ монастырь. Съ нѣкоторымъ сомнѣніемъ сталъ исполнять Мантуровъ приказаніе отца Серафима. Но внезапно почувствовалъ въ ногахъ силу, и крѣпко, смѣло могъ стоять. Онъ не помнилъ себя отъ изумленія и радости, и бросился въ ноги старцу, но о. Серафимъ поднялъ его, строго говоря: «Развѣ Серафимово дѣло мертвить и живить? Что ты, батюшка? Это дѣло Единаго Господа, Который творитъ волю боящихся Его и молитву ихъ слушаетъ; Господу Всемогущему да Пречистой Его Матери даждь славу!»

Прошло нѣкоторое время. Мантуровъ чувствовалъ себя такъ хорошо, что сталъ даже забывать о недавней, такъ мучившей его болѣзни. Ему захотѣлось побывать у о. Серафима, принять его благословеніе, и онъ отправился въ Саровъ. Дорóгой онъ размышлялъ о словахъ о. Серафима, сказанныхъ старцемъ послѣ его исцѣленія, что надо ему возблагодарить и прославить Господа. Старецъ встрѣтилъ его словами: «Радость моя, а вѣдь мы обѣщались поблагодарить Господа, что Онъ возвратилъ намъ жизнь!»

Я не знаю, батюшка, чѣмъ и какъ прикажете, — отвѣчалъ Мантуровъ, удивляясь прозорливости старца.

/с. 75/ Радостно взглянувъ на исцѣленнаго, старецъ сказалъ: — «Вотъ, радость моя, все, что ни имѣешь, отдай Господу и возьми на себя самопроизвольную нищету!» Странное, трудно передаваемое впечатлѣніе произвело на Мантурова это слово, возбудивъ напряженную работу его мысли. Онъ былъ еще молодъ, женатъ: чѣмъ же онъ будетъ жить, если все отдастъ. Зная его мысли, старецъ сказалъ: «Не пекись, о чемъ думаешь. Господь не оставитъ тебя ни въ сей жизни, ни въ будущей. Богатъ не будешь. Хлѣбъ же насущный у тебя будетъ». Всего второй разъ видѣлъ Мантуровъ старца. Но старецъ, какъ бы вновь отъ ужасныхъ страданій воззвавшій его къ жизни, уже всецѣло владѣлъ благодарнымъ, привязчивымъ, пылкимъ сердцемъ Михаила Васильевича. Слово старца было для него уже святыней, и онъ отвѣтилъ: — «Согласенъ, батюшка. Что же благословите мнѣ сдѣлать?»

На этотъ разъ мудрый о. Серафимъ не далъ Мантурову опредѣленнаго указанія и отпустилъ его съ благословеніемъ. Мантуровъ, исполняя совѣтъ старца, отпустилъ своихъ крѣпостныхъ на волю, продалъ имѣніе, и, сохраняя пока капиталъ, купилъ въ селѣ Дивѣевѣ на указанномъ старцемъ мѣстѣ 15 десятинъ земли. Старецъ завѣщалъ ему хранить ее, никому не отдавать и назначить послѣ смерти въ Дивѣево. Поселившись съ женой своей лютеранкой на этомъ участкѣ, Мантуровъ сталъ терпѣть недостатки. Его жена, въ общемъ хорошая женщина, была вспыльчиваго характера, не/с. 76/терпѣлива и упрекала его за его поступокъ. Но, безгранично довѣряя старцу, покоривъ ему свою волю, Мантуровъ никогда не ропталъ и радостно несъ тотъ великій подвигъ, къ которому Христосъ призывалъ обратившагося къ Нему за словомъ жизни юношу и который тотъ евангельскій юноша былъ не въ силахъ понесть. Главное дѣло, которымъ о. Серафимъ занималъ Мантурова, были Дивѣевскія дѣла. Мантуровъ сталъ вѣрнѣйшимъ, преданнѣйшимъ ученикомъ старца, — можно сказать, довѣреннымъ его другомъ. Старецъ иначе не называлъ его, какъ именемъ «Мишенька».

Бытъ отца Серафима во многомъ измѣнился, когда въ 1825 году онъ, по явленію ему Пресвятой Богородицы, вышелъ изъ затвора. Здоровье старца было не хорошо. Подвиги и изнуреніе всей жизни, стояніе на камняхъ, затворъ — все отозвалось и на его крѣпкой, выносливой природѣ. У него болѣли и ноги, и сильно болѣла голова. Былъ необходимъ свѣжій воздухъ и движеніе. Еще съ весны 1825 года онъ сталъ по ночамъ выходить изъ келліи. Въ ночь на 25 ноября явилась ему Богоматерь, съ разрѣшеніемъ оставить затворъ, и съ 25 же ноября, взявъ благословеніе у настоятеля, старецъ сталъ ходить ежедневно на то мѣсто, которое, въ отличіе отъ прежняго его жилища въ лѣсу (дальняя пустынька), стало называться ближняя пустынька.

Въ двухъ верстахъ отъ Сарова, издавна находился родникъ, неизвѣстно кѣмъ вырытый и, по /с. 77/ стоявшей около него на столбикѣ иконѣ Іоанна Богослова, называвшійся Богословскимъ. На горкѣ въ четверти версты отъ источника спасался въ своей кельѣ отшельникъ іеромонахъ Дороѳей, скончавшійся въ сентябрѣ 1825 г. Мѣсто это о. Серафимъ посѣщалъ, еще когда жилъ въ «дальней пустынѣ», работалъ здѣсь иногда и любилъ его. По выходѣ же изъ затвора онъ ежедневно сталъ посѣщать это мѣсто. Тутъ явился новый источникъ, по преданію забившій отъ удара жезла Богоматери, явившейся здѣсь старцу. Вода этого источника, называемаго «Серафимовъ», обладаетъ свойствомъ не портиться даже годы, и множество больныхъ, съ вѣрою омываясь ею, получали дивныя исцѣленія въ тяжкихъ недугахъ.

Лѣтомъ 1825 года былъ возобновленъ Богословскій родникъ. Старецъ, собирая камешки въ рѣчкѣ Саровкѣ, выкидывалъ ихъ на берегъ и унизывалъ ими бассейнъ родника. Около были устроены гряды, на которыхъ старецъ садилъ лукъ и картофель. Такъ какъ въ келлію о. Дороѳея, за четверть версты, ходить утружденному годами и болѣзнями старцу было уже тяжело, ему устроили срубъ на холмѣ, близъ родника. Небольшой этотъ срубъ, длиною и вышиною въ саженъ и шириною въ два аршина, имѣлъ крышу скатомъ въ одну сторону. Ни оконъ, ни дверей не было. Подъ стѣнку надо было подлѣзать. Сюда старецъ укрывался отъ дневного зноя. Черезъ два года ему устроили здѣсь новую келлію, съ дверью, но безъ /с. 78/ оконъ. И тогда онъ въ этомъ мѣстѣ сталъ проводить всѣ дни, съ утра, лишь къ вечеру возвращаясь въ Саровъ. Рано утромъ, въ четыре, иногда и въ два часа по полуночи старецъ отправлялся въ ближнюю пустыньку. Онъ шелъ въ своемъ бѣломъ холщевомъ балахонѣ, въ старой камилавкѣ, съ топоромъ въ рукѣ. На спинѣ у него котомка, набитая камнями и пескомъ. Поверхъ песку лежало Евангеліе. У него спрашивали, зачѣмъ онъ удручаетъ себя этой тяжестью.

Томлю томящаго мя! отвѣчалъ старецъ. Стеченіе народа, желавшаго кто лишь взглянуть на него, кто принять благословеніе, кто спросить у него совѣта — все увеличивалось. Кто ждалъ его въ Саровѣ, кто надѣялся увидать его на дорогѣ, кто спѣшилъ застать его въ пустынькѣ и быть свидѣтелемъ трудовъ его. Особенно велико было стеченіе народа вокругъ старца въ праздничные дни, когда онъ возвращался послѣ принятія Святыхъ Таинъ изъ храма. Онъ шелъ, какъ подходилъ къ чашѣ — въ мантіи, епитрахили, поручахъ. Шелъ медленно среди тѣснившагося вокругъ него народа, и всякому хотѣлось взглянуть на него, протискаться поближе къ нему. Но онъ ни съ кѣмъ тутъ не говорилъ, никого не благословлялъ, ничего не видѣлъ. Свѣтлое лицо его выражало глубокую сосредоточенность. Онъ весь былъ полонъ радости и сознанія соединенія со Христомъ. И никто не смѣлъ прикоснуться къ нему.

Войдя же въ келлію, старецъ принималъ посѣ/с. 79/тителей и говорилъ съ ними. Великою духовною силой полна была рѣчь о. Серафима. Смиренная, пылающая вѣрой и любовью, она какъ бы снимала повязку съ глазъ, открывала новые горизонты, звала человѣка къ совершенію высокаго его земнаго призванія — служенія Богу, какъ источнику добра, правды и счастья. Эти бесѣды уясняли ярко всѣ заблужденія жизни, освѣщали путь впереди, возбуждали жажду новой, лучшей жизни, покоряли старцу волю и сердце слушателей, вливали въ нихъ тишину и покой. Все, что старецъ ни говорилъ, все то онъ основывалъ на словахъ Писанія, на примѣрѣ святыхъ. Онъ всегда говорилъ то, что въ данныхъ обстоятельствахъ было самое важное, нужное для человѣка. Рѣчь его еще потому имѣла такую силу, что самъ онъ первый исполнялъ все то, чему училъ другихъ. По прекрасному, мѣткому сравненію о. Серафима: «Учить другихъ — это какъ съ высокой колокольни бросать камни внизъ; а самому исполнять — это какъ съ мѣшкомъ камней на спинѣ подниматься на высокую колокольню». Свои благодатные дары старецъ таилъ, не открывая ихъ безъ крайней нужды. Вообще онъ былъ сторонникъ сосредоточенной жизни и находилъ, что и мірскимъ людямъ надо быть сдержанными и не открываться [1] легко другимъ людямъ.

Вотъ, что онъ пишетъ по этому поводу:

«Не должно безъ нужды другому открывать /с. 80/ сердца своего. Изъ тысячи найти можно только одного, который бы сохранилъ твою тайну. Когда мы сами не сохранимъ ее въ себѣ, какъ можемъ надѣяться, что она будетъ сохранена другимъ? Когда случится быть среди людей въ мірѣ, о духовныхъ вещахъ говорить не должно, особенно когда въ нихъ не примѣчается и желанія къ слушанію. Всѣми мѣрами должно стараться скрывать въ себѣ сокровище дарованій; въ противномъ случаѣ потеряешь и не найдешь. Ибо, по изреченію святаго Исаака Сирина, лучше есть помощь, яже отъ храненія, паче помощи, яже отъ дѣлъ. Когда же надобность потребуетъ, или дѣло дойдетъ, то откровенно въ славу Божію дѣйствовать должно».

Старецъ былъ великій ревнитель православія. Онъ особенно благоговѣлъ къ памяти тѣхъ святыхъ, которые выяснили и установили сущность правой вѣры: Климента, папы Римскаго, Іоанна Златоуста, Василія Великаго, Григорія Богослова, Аѳанасія Александрійскаго, Кирилла Іерусалимскаго, Епифанія Кипрскаго, Амвросія Медіоланскаго. Онъ любилъ вспоминать ихъ твердое стояніе за вѣру. Убѣждая хранить догматы вѣры, старецъ приводилъ въ примѣръ блаженнаго Марка Ефесскаго, который съ непоколебимымъ мужествомъ защищалъ православіе на Флорентійскомъ соборѣ. О. Серафимъ любилъ вести бесѣды о томъ, въ чемъ состоитъ чистота православія, какъ охранять ее, и радовался, что наша церковь содержитъ въ себѣ Хри/с. 81/стову истину въ полной цѣлости. Высоко чтилъ подвижникъ и нашихъ русскихъ святыхъ, говорилъ о жизни ихъ, бралъ отъ нихъ примѣры для подражанія. Вообще житія святыхъ были для него живыми письменами, по которымъ онъ поучалъ народъ. Особенно поразительно было въ немъ смиреніе и любовь. Всякаго, праведника и изболѣвшаго грѣхами, трепещущаго предъ святостью его грѣшника, богача-вельможу и бѣдняка: онъ одинаково встрѣчалъ земнымъ поклономъ, часто цѣловалъ посѣтителямъ руки. Какъ ни много бывало у него посѣтителей, никто не отходилъ отъ него неудовлетвореннымъ: онъ часто одною фразою, однимъ словомъ охватывалъ жизнь человѣка, наставлялъ его на нужный путь.

Святой образъ его дѣйствовалъ такъ сильно, что иногда предъ нимъ плакали гордые, самонадѣянные люди, пришедшіе къ нему лишь изъ любопытства. Съ людьми же, искавшими его для пользы духовной, искренно стремившимися къ спасенію — старецъ былъ особенно ласковъ.

Яснѣе всего вырисовывается образъ о. Серафима изъ сохранившихся воспоминаній его посѣтителей, людей разнообразнаго званія и положенія. Вотъ, что отвѣтилъ онъ однажды четыремъ старообрядцамъ изъ села Павлова, Горбатовскаго уѣзда, которые приходили поговорить съ нимъ о двухперстномъ сложеніи. Едва переступили они порогъ келліи и не высказали еще, для чего пришли, какъ старецъ подошелъ къ нимъ, взялъ одного /с. 82/ изъ нихъ за правую руку и, сложивъ пальцы его по чину православной церкви, сказалъ:

— «Вотъ христіанское сложеніе креста. Такъ молитесь и прочимъ скажите. Прошу и молю васъ: ходите въ церковь греко-россійскую. Она во всей славѣ и силѣ Божіей! Какъ корабль, имѣющій многія снасти, паруса и великое кормило, она управляется Святымъ Духомъ. Добрые кормчіе ея — учители церкви, архипастыри — суть преемники апостольскіе. А ваша часовня подобна маленькой лодкѣ, не имѣющей кормила и веселъ. Она привязана вервіемъ къ кораблю нашей церкви, плыветъ за нею, заливается волнами, и непремѣнно потонула бы, если-бы не была привязана къ кораблю».

Кавалерійскій офицеръ И. Я. Каратаевъ, въ 1830 году посланный изъ полка за ремонтомъ, проѣзжалъ мимо Сарова. Слыша по дорогѣ разсказы о старцѣ, онъ хотѣлъ заѣхать къ нему, но не рѣшился, боясь, что старецъ обличитъ его передъ другими въ его грѣхахъ, особенно же въ его отношеніи къ иконамъ. Ему казалось, что произведеніе рукъ человѣка, часто грѣшнаго, не можетъ вмѣстить въ себѣ благодати и быть предметомъ почитанія. Вскорѣ, по случаю того, что его вызвали въ виду польской кампаніи, ему снова съ командой нижнихъ чиновъ пришлось проѣзжать мимо Сарова, и теперь, по совѣту отца, онъ рѣшилъ быть у старца. Когда онъ сталъ подходить къ келліи старца, страхъ его смѣнился тихою ра/с. 83/достью, и онъ заочно возлюбилъ о. Серафима. Вотъ, что произошло дальше:

«Около келліи стояло уже множество народа, пришедшаго къ нему за благословеніемъ. О. Серафимъ, благословляя прочихъ, взглянулъ и на меня и далъ мнѣ знакъ рукою, чтобъ я прошелъ къ нему. Я исполнилъ его приказаніе, со страхомъ и любовію поклонился ему въ ноги, прося его благословенія на дорогу и на предстоящую войну, и чтобъ онъ помолился о сохраненіи моей жизни. О. Серафимъ благословилъ меня мѣднымъ своимъ крестомъ, который висѣлъ у него на груди, и, поцѣловавъ, началъ меня исповѣдывать, самъ сказывая грѣхи мои, какъ будто бы они при немъ были совершены. По окончаніи этой утѣшительной исповѣди, онъ сказалъ мнѣ: «Не надобно покоряться страху, который наводитъ на юношей діаволъ, а нужно тогда особенно бодрствовать духомъ и помнить, что хотя мы и грѣшные, но находимся всѣ подъ благодатью нашего Искупителя, безъ воли Котораго не спадетъ ни одинъ волосъ съ головы нашей». Вслѣдъ затѣмъ онъ началъ говорить и о моемъ заблужденіи относительно почитанія святыхъ иконъ: «Какъ худо и вредно для насъ желаніе изслѣдовать таинства Божія, недоступныя слабому уму человѣческому, — напримѣръ, какъ дѣйствуетъ благодать Божія чрезъ святыя иконы, какъ она исцѣляетъ грѣшныхъ, подобныхъ намъ съ тобой, прибавилъ старецъ, — и не только тѣло ихъ, но и душу, такъ что и грѣш/с. 84/ники, по вѣрѣ въ находящуюся въ нихъ благодать Христову, спасались и достигали царства небеснаго». Слушая о. Серафима, поистинѣ я забылъ о земномъ своемъ существованіи. «Солдаты, возвращавшіеся со мною въ полкъ, удостоились также принять его благословеніе, и онъ, дѣлая имъ при этомъ случаѣ наставленія, предсказалъ, что ни одинъ изъ нихъ не погибнетъ въ борьбѣ, что и сбылось дѣйствительно: ни одинъ изъ нихъ не былъ даже раненъ. Уходя отъ о. Серафима, я положилъ подлѣ него на свѣчи три цѣлковыхъ. Но врагъ вложилъ мнѣ такую мысль: «Зачѣмъ святому отцу такія деньги?» Эта мысль смутила меня, и я поспѣшилъ съ раскаяніемъ къ о. Серафиму. Я вошелъ съ молитвою къ старцу, а онъ, предупреждая слова мои, сказалъ мнѣ слѣдующее: «во время войны съ галлами надлежало одному военачальнику лишиться правой руки; но эта рука дала какому-то пустыннику на святой храмъ, и молитвами святой церкви Господь спасъ ее. Ты это пойми хорошенько и впредь не раскаивайся въ добрыхъ дѣлахъ. Деньги твои пойдутъ на устроеніе Дивѣевской общины, за твое здоровье». Потомъ о. Серафимъ опять исповѣдалъ меня, поцѣловалъ, благословилъ и далъ мнѣ съѣсть нѣсколько сухариковъ и выпить святой воды, которую, вливая мнѣ въ ротъ, сказалъ: «да изженется благодатію Божіею духъ лукавый, нашедшій на раба Божія Іоанна». Старецъ далъ мнѣ и на дорогу сухарей и святой воды и, сверхъ того, просфору, которую самъ /с. 85/ положилъ въ мою фуражку. Наконецъ, получая отъ него послѣднее благословеніе, я просилъ его не оставить меня своими молитвами. На это онъ сказалъ: «Положи упованіе на Бога, и проси Его помощи. Да умѣй прощать ближнимъ своимъ, — и тебѣ дастся все, о чемъ ни просишь». Въ продолженіе польской кампаніи я былъ во многихъ сраженіяхъ, и Господь вездѣ меня спасалъ за молитвы праведника Своего».

Пришелъ къ старцу одинъ генералъ и благодарилъ его за молитвы. При этомъ онъ разсказалъ ему: «Вашими молитвами я спасся во время турецкой кампаніи. Окруженный многими полками непріятелей, я оставался самъ съ однимъ только полкомъ и видѣлъ, что мнѣ ни укрѣпиться, ни двинуться куда-нибудь: ни взадъ, ни впередъ. Не было никакой надежды на спасеніе. Я только твердилъ непрестанно: «Господи, помилуй молитвами старца Серафима», ѣлъ сухарики, данные мнѣ вами въ благословеніе, пилъ воду, и Богъ охранилъ меня отъ враговъ невредимымъ. Старецъ на это отвѣчалъ: «великое средство ко спасенію — вѣра, особенно же непрестанная сердечная молитва».

Высоко ставя пятую заповѣдь, старецъ не позволялъ дѣтямъ говорить противъ родителей, даже имѣвшихъ несомнѣнные недостатки. Одинъ человѣкъ пришелъ къ старцу съ матерью, которая была предана пороку пьянства. Сынъ только что хотѣлъ заговорить объ этомъ, какъ о. Серафимъ /с. 86/ зажалъ ему рукою ротъ и не далъ произнести ему ни слова. Потомъ онъ, обращаясь къ матери, сказалъ: «отверзи уста свои» — и, когда она открыла ротъ, трижды дунулъ на нее. Отпуская ее, о. Серафимъ сказалъ: «Вотъ вамъ мое завѣщаніе. Не имѣйте въ дому своемъ не только вина, но даже и посуды винной, такъ какъ (предсказалъ онъ матери) ты отселѣ не потерпишь болѣе вина».

Если кто, спрашивая совѣта старца, впослѣдствіи не исполнялъ этотъ совѣтъ, — ему приходилось горько въ томъ раскаиваться. Одинъ рязанскій помѣщикъ, служившій офицеромъ, просилъ у старца благословенія на вступленіе въ бракъ. Старецъ указалъ ему невѣсту, назначенную ему Богомъ. Она жила неподалеку отъ него, и старецъ назвалъ ее по имени. Но тотъ объявилъ старцу, что женится на другой. «Тебѣ сія не принадлежитъ въ радость, а въ печаль и въ слезы!» — отвѣтилъ ему старецъ. Онъ женился по своему выбору, но не прошло и года, какъ овдовѣлъ. Вдовцомъ онъ былъ опять у старца, потомъ женился на особѣ, указанной въ первый разъ старцемъ, и жилъ съ нею счастливо.

Старецъ соединялъ разошедшихся супруговъ. Супруги Тепловы разъѣхались вслѣдствіе семейныхъ непріятностей. Мужъ жилъ въ Пензѣ, а жена въ Таганрогѣ. Мужъ пріѣхалъ въ Саровъ. Только что старецъ взглянулъ на него, какъ сталъ говорить: «зачѣмъ ты не живешь съ женой? Ступай къ ней, ступай!» Слова старца образумили его: /с. 87/ онъ съѣздилъ за женой, былъ съ нею въ Кіевѣ на богомольѣ, потомъ онъ поселился въ деревнѣ, и жили они мирно и счастливо. Извѣстная своимъ благочестіемъ госпожа Колычева писала знаменитому затворнику Георгію послѣ кончины о. Серафима: «Я видѣла письма ихъ послѣ извѣстія о смерти старца. Они исполнены горести, что умеръ отецъ ихъ и благодѣтель».

Одна мать потеряла изъ виду сына, и въ страшной горести отправилась къ о. Серафиму. Старецъ сказалъ ей, чтобъ она подождала въ Саровѣ своего сына три дня. На четвертый день истомившаяся женщина опять пошла къ старцу, чтобъ проститься съ нимъ. А у него въ это время находился ея сынъ, и, взявъ его за руку, о. Серафимъ подвелъ его къ матери.

Одному иноку выпало на долю счастье слышать разсказъ о. Серафима о восхищеніи его въ райскія обители. Старецъ говорилъ такъ: «Вотъ я тебѣ скажу объ убогомъ Серафимѣ. Я усладился словомъ Господа моего Іисуса Христа, гдѣ Онъ говоритъ: въ дому Отца Моего обители мнози суть. На этихъ словахъ Христа Спасителя я, убогій, остановился и возжелалъ видѣть оныя небесныя обители, и молилъ Господа Іисуса Христа, чтобъ показалъ мнѣ эти обители. Господь не лишилъ меня Своей милости. Вотъ, я былъ восхищенъ въ эти небесныя обители. Только не знаю: съ тѣломъ ли, или кромѣ тѣла, Богъ вѣсть: это непостижимо. А о той радости и сладости, кото/с. 88/рыя я тамъ вкушалъ, сказать тебѣ невозможно». — О. Серафимъ замолчалъ. Онъ поникъ головой, водя рукой около сердца. Лицо его до того просвѣтлѣло, что нельзя было смотрѣть на него. Потомъ снова заговорилъ: «Еслибъ ты зналъ, какая радость ожидаетъ душу праведнаго на небѣ, ты рѣшился бы во временной жизни переносить всякія скорби, гоненія, клевету; если бы келлія наша была полна червей, и черви эти ѣли бы плоть нашу всю временную жизнь нашу, то надобно бы было на это согласиться, чтобъ только не лишиться той небесной радости. — Если самъ святой апостолъ Павелъ не могъ изъяснить той небесной славы, то какой же другой языкъ человѣческій можетъ изъяснить красоту горняго селенія?»

Помѣщица г-жа Еропкина передаетъ свое впечатлѣніе отъ одного разговора со старцемъ. «Я удостоилась услышать отъ него утѣшительный разсказъ о царствіи небесномъ. Ни словъ его, ни впечатлѣнія, сдѣланнаго имъ на меня въ ту пору, я не въ силахъ теперь передать въ точности. Видъ его лица былъ совершенно необыкновенный. Сквозь кожу у него проникалъ благодатный свѣтъ. Въ глазахъ у него выражалось спокойствіе и какой-то неземной восторгъ. Надо полагать, что онъ, по созерцательному состоянію духа, находился внѣ видимой природы, въ святыхъ небесныхъ обителяхъ, и передавалъ мнѣ, какимъ блаженствомъ наслаждаются праведники. Всего я не могла удержать въ памяти, но знаю, что говорилъ онъ мнѣ о /с. 89/ трехъ святителяхъ: Василіи Великомъ, Григоріи Богословѣ, Іоаннѣ Златоустѣ, въ какой славѣ они тамъ находятся. Подробно и живо описалъ красоту и торжество святой Февроніи и многихъ другихъ мученицъ. Тодобныхъ живыхъ разсказовъ я ни отъ кого не слыхала. Но онъ точно не весь высказался мнѣ тогда и прибавилъ въ заключеніе: «Ахъ, радость моя, такое тамъ блаженство, что и описать нельзя!» Вотъ еще что вспоминаетъ въ первое полугодіе по кончинѣ старца Серафима г-жа Колычева въ письмахъ къ извѣстному затворнику Задонскому Георгію.

«Мнѣ, и въ присутствіи моемъ, другимъ разсказывала генеральша Мавра Львовна Сипягина. Она была больна, чувствовала ужасную тоску, и отъ болѣзни не могла въ постные дни кушать пищи, положенной уставомъ церкви. Когда она пришла къ отцу Серафиму просить помощи, старецъ приказалъ ей напиться воды у его источника. Мавра Львовна напилась. Вдругъ, безъ всякаго принужденія, изъ ея гортани вышло множество желчи, и послѣ сего она стала здорова. Многимъ даже въ ранахъ, о. Серафимъ приказывалъ окатиться водою изъ его источника. Всѣ получали отъ этого исцѣленіе — и въ различныхъ болѣзняхъ. «Жизнь батюшки Серафима и чудныя дѣла Божіи въ немъ меня радуютъ. А какъ вспомню о его переселеніи отъ здѣшнихъ — глаза полны слезъ. Въ бытность у него я такъ была удивлена имъ, что нашлась мало о чемъ поговорить съ нимъ о себѣ. Только лились неудержимо мои слезы».

/с. 90/ Переходя къ описанію послѣднихъ лѣтъ жизни великаго старца, слѣдуетъ замѣтить, что въ эти годы онъ одѣвался нѣсколько иначе, чѣмъ прежде. Онъ носилъ теперь подрясникъ изъ толстаго чернаго сукна. Лѣтомъ сверху накидывался бѣлый холщевый балахонъ, а зимой онъ надѣвалъ теперь шубу и рукавицы. Отъ дождя и жары онъ носилъ кожаную полумантію съ вырѣзами для продѣванія. Обувь его составляли: для церкви — кожаные коты; зимою ходилъ въ бахиляхъ, лѣтомъ — въ лаптяхъ. Отдыхалъ онъ въ сѣняхъ или въ келліи. Спалъ, сидя на полу, спиной прислонясь къ стѣнѣ и протянувъ ноги. Иногда клалъ голову на кирпичъ или полѣнья. Въ самое же послѣднее время его жизни безъ ужаса нельзя было смотрѣть на его сонъ. Онъ становился на колѣни и, поддерживая руками голову, спалъ, опираясь локтями на полъ, лицомъ къ землѣ.

Небо стало для него, дѣйствительно, близкою, родною стихіей. Когда, за два года до кончины его, офицеръ Каратаевъ спросилъ его, не надо ли передать чего его брату и Курскимъ родственникамъ, старецъ указалъ на ликъ Спасителя и Божіей Матери и произнесъ съ улыбкой: «Вотъ мои родные!» Въ эту пору своей жизни о. Серафимъ особенно усердно молился за всѣхъ христіанъ, усопшихъ и живыхъ. Въ келліи о. Серафима горѣло много лампадъ, и особенно много пуковъ восковыхъ свѣчъ большого и малаго размѣра. Онѣ были поставлены на круглыхъ подносахъ, и отъ /с. 91/ постояннаго ихъ горѣнія въ тѣсной келліи была постоянная жара. О. Серафимъ самъ объяснилъ значеніе этихъ свѣчъ почитателю своему Мотовилову: «Я имѣю, какъ вамъ извѣстно, многихъ особъ, усердствующихъ ко мнѣ и благотворящихъ моимъ сиротамъ (Дивѣеву). Онѣ приносятъ мнѣ елей и свѣчи и просятъ помолиться за нихъ. Вотъ, когда я читаю «правило» свое, то и поминаю сначала ихъ единожды. А такъ какъ, по множеству именъ, я не смогу повторять ихъ на каждомъ мѣстѣ «правила», гдѣ слѣдуетъ, — тогда и времени мнѣ не достало бы на совершеніе моего правила, — то я и ставлю эти свѣчи за нихъ въ жертву Богу, за каждаго по одной свѣчѣ; за иныхъ — за нѣсколько человѣкъ одну большую свѣчку, за иныхъ же постоянно теплю лампады; и, гдѣ слѣдуетъ на «правилѣ» поминать ихъ, говорю: «Господи, помяни всѣхъ тѣхъ людей, рабовъ Твоихъ, за ихъ же души возжегъ Тебѣ азъ, убогій, сіи свѣщи и кандила». А что это не моя, убогаго Серафима, человѣческая выдумка, или, такъ, простое мое усердіе, ни на чемъ не основанное: то я приведу вамъ въ подкрѣпленіе слова Божественнаго Писанія. Въ Библіи говорится, что Моисей слышалъ гласъ Господа, глаголавшаго къ нему: «Моисее, Моисее, рцы брату твоему Аарону, да возжигаетъ предъ Мною кандилы во дни и въ нощи. Сія бо угодна есть предъ Мною, и жертва благопріятна Ми есть». — Такъ вотъ почему святая Церковь пріяла въ обычай возжигать во святыхъ храмахъ и въ домахъ /с. 92/ вѣрныхъ христіанъ кандила или лампады предъ иконами».

Трогательна была забота его объ умершихъ. Онъ самъ разсказывалъ слѣдующее: «Умерли двѣ монахини, бывшія обѣ игуменьями. Господь открылъ мнѣ, какъ души ихъ были ведены по воздушнымъ мытарствамъ, что на мытарствахъ, онѣ были истязуемы, потомъ осуждены. Трое сутокъ молился я о нихъ, убогій, прося о нихъ Божію Матерь. Господь, по Своей благости, молитвами Богородицы помиловалъ ихъ: онѣ прошли всѣ воздушныя мытарства и получили отъ Бога прощеніе».

Да, старецъ Серафимъ глубоко проникъ во все, невидимое нашему взору. Та преграда, что существуетъ между земнымъ и небеснымъ, для него, кажется, не существовала. Еще въ земномъ тѣлѣ казался онъ безплотнымъ. Такъ, сохранился разсказъ о томъ, какъ видѣли его на молитвѣ поднявшимся на воздухъ. Княгиня Е. С. Ш. привезла къ старцу больного своего племянника Я., пріѣхавшаго къ ней изъ Петербурга. Его на кровати внесли въ монастырскую ограду. Старецъ, какъ бы ожидая его, стоялъ у дверей своей келліи и просилъ, чтобъ больного внесли къ нему. Когда они остались вдвоемъ, о. Серафимъ сказалъ: «Ты, радость моя, молись, и я буду за тебя молиться. Только смотри: лежи, какъ лежишь, и въ другую сторону не оборачивайся». Долго больной лежалъ, не оборачиваясь, послушный слову старца. Но, наконецъ, любопытство принудило его обернуться, /с. 93/ посмотрѣть, что дѣлаетъ старецъ. Онъ увидѣлъ о. Серафима стоящимъ на воздухѣ въ молитвенномъ положеніи. Отъ неожиданности онъ вскрикнулъ. Старецъ, кончивъ молитву, подошелъ къ нему и сказалъ: «Вотъ ты теперь будешь всѣмъ толковать, что Серафимъ святой, молится на воздухѣ. Господь тебя помилуетъ. А... ты смотри, огради себя молчаніемъ, и не открывай того никому до дня преставленія моего. Иначе болѣзнь къ тебѣ опять вернется». Я вышелъ отъ старца самъ, хотя и опираясь на костыль. Когда его стали распрашивать, что дѣлалъ съ нимъ старецъ, онъ упорно молчалъ. Совершенно оправившись, онъ вернулся въ Петербургъ, гдѣ обыкновенно жилъ, потомъ снова отправился къ теткѣ въ деревню и узналъ здѣсь о кончинѣ великаго старца. Тогда онъ открылъ то, чему былъ свидѣтелемъ.

По всей Россіи среди людей, сколько-нибудь цѣнившихъ благочестіе, глубоко чтили отца Серафима. Всѣ современные ему русскіе подвижники благочестія отзывались о немъ, какъ о великомъ духовномъ мужѣ. Нѣкоторые епископы писали къ нему, спрашивали у него совѣтовъ. Особенно почиталъ его Воронежскій архіепископъ Антоній, котораго старецъ Серафимъ называлъ великимъ архіереемъ Божіимъ. Духомъ о. Серафимъ зналъ многихъ подвижниковъ. Извѣстны, напримѣръ, его полныя изумительной прозорливости отношенія къ Георгію, затворнику Задонскому, къ затворнику Ачинскому (въ Сибири) Даніилу Деліе. Одинъ по/с. 94/сѣтитель затворника Георгія, увидѣвъ у него на стѣнѣ незнакомый ему портретъ, спросилъ, чей это портретъ. Тогда Георгій разсказалъ ему замѣчательное проявленіе надъ нимъ прозорливости старца Серафима, который тогда уже скончался и котораго изображалъ портретъ.

Затворника долгое время смущалъ помыслъ, не перейти ли ему изъ Задонскаго монастыря въ другой монастырь. Два года онъ боролся съ этимъ помысломъ, никому его не открывая. Однажды келейникъ его докладываетъ ему, что пришелъ странникъ съ порученіемъ отъ старца Саровскаго Серафима, которое онъ желаетъ передать лично. Когда странникъ былъ допущенъ къ затворнику, онъ сказалъ: «Отецъ Серафимъ приказалъ тебѣ сказать: стыдно-де, столько лѣтъ сидѣвши въ затворѣ, побѣждаться такими вражескими помыслами, чтобы оставить сіе мѣсто. Никуда не ходи. Пресвятая Богородица велитъ тебѣ здѣсь оставаться». Сказавъ эти слова, престарѣлый странникъ поклонился и вышелъ. Нѣкоторое время, въ глубочайшемъ изумленіи тому, что о. Серафимъ издалека послалъ ему отвѣтъ на тайный помыселъ, неподвижно стоялъ затворникъ. Опомнясь, послалъ келейника вдогонку за нимъ, чтобъ подробно разспросить его. Но ни въ монастырѣ, ни за монастыремъ странника не могли уже найти.

За двадцать одинъ мѣсяцъ до кончины великому старцу Серафиму было дивное посѣщеніе Пречистой Дѣвы Богородицы. Какъ многіе, или, лучше /с. 95/ сказать, большинство русскихъ преподобныхъ, старецъ Серафимъ отличался безграничнымъ, умилительнымъ благоговѣніемъ къ Богоматери. Пресвятая Владычица, начиная съ того раза, что въ дѣтствѣ его обѣщала ему исцѣленіе, неоднократно являлась Своему избраннику. Особо же знаменательнаго посѣщенія Владычицы міра, и уже на яву, старецъ сподобился въ день Благовѣщенія Пресвятыя Богородицы, 25-го марта 1831 года. Свидѣтельницей этого посѣщенія была Дивѣевская старица Евдокія. О. Серафимъ наканунѣ зналъ о благодатномъ посѣщеніи.

Раннимъ утромъ, въ день Благовѣщенія, о. Серафимъ, накрывъ инокиню своею мантіею, сталъ читать каноны и акаѳисты. Затѣмъ сказалъ ей: «Не убойся, не устрашись... Благодать Божія къ намъ является»...

...Сдѣлался шумъ, въ родѣ вѣтра, дверь келліи сама отворилась, засіялъ яркій свѣтъ, полилось благоуханіе, раздалось пѣніе. Трепетъ наполнилъ инокиню. О. Серафимъ упалъ на колѣни и, воздѣвая руки къ небу, произнесъ: «О, Преблагословенная Пречистая Дѣва, Владычица Богородица!»

Впереди шли два ангела съ вѣтвями въ рукахъ, усаженными только что расцвѣтшими цвѣтами. Они стали впереди. За ними шли: святый Іоаннъ Предтеча и святый Іоаннъ Богословъ въ бѣлой блистающей одеждѣ. За ними шла Богоматерь и двѣнадцать дѣвъ. На Царицѣ небесной была мантія, какъ пишется на образѣ Скорбящей Божіей Матери, /с. 96/ несказанной красоты, застегнутая камнемъ, выложеннымъ крестами. Поручи на Ея рукахъ и епитрахиль, наложенная сверхъ платья и мантіи, были тоже выложены крестами. Она казалась выше всѣхъ дѣвъ. На головѣ Ея сіяла въ крестахъ корона — и глазъ не выносилъ свѣта, озарявшаго ликъ Пречистой. Дѣвы шли за Нею попарно въ вѣнцахъ и были разнаго вида, но всѣ великой красоты. Келлія сдѣлалась просторнѣе, и ея верхъ исполнился огней какъ бы отъ горящихъ свѣчъ. Было яснѣе полудня, свѣтлѣе солнца.

Долго инокиня была въ трепетномъ забытьи. Когда же пришла въ себя, о. Серафимъ стоялъ уже не на колѣняхъ, а на ногахъ предъ Владычицей, и Она говорила съ нимъ какъ съ роднымъ человѣкомъ... Дѣвы сказали инокинѣ свои имена и страданія за Христа. То были великомученицы Варвара и Екатерина, Марина и царица Ирина, Пелагія, Дороѳея и Іуліанія, первомученица Ѳекла, преподобныя Евпраксія и Макрина, мученицы Анисія и Іустина.

Изъ бесѣды Пречистой Владычицы съ о. Серафимомъ инокиня слышала: «Не оставь дѣвъ Моихъ (Дивѣевскихъ)». Старецъ отвѣчалъ: «О, Владычице, я собираю ихъ. Но самъ собою не могу ихъ управить». Царица небесная сказала: «Я тебѣ, любимиче Мой, во всемъ помогу. Кто обидитъ ихъ, тотъ будетъ пораженъ отъ Меня. Кто послужитъ имъ ради Господа, тотъ помяновенъ будетъ предъ Богомъ». Благословляя старца, Владычица произнесла: «Скоро, любимиче Мой, будешь съ нами».

/с. 97/ Видѣніе исчезло въ одно мгновеніе. Старецъ говорилъ, что оно продолжалось четыре часа.

Въ послѣдній годъ жизни великій старецъ крайне ослабѣлъ. Онъ не могъ всякій день ходить въ «ближнюю пустыньку» и въ монастырѣ не могъ принимать многихъ. Народъ скорбѣлъ о томъ, и многимъ, чтобъ видѣть старца, приходилось подолгу жить въ гостинницѣ монастырской, чтобъ насладиться благоуханіемъ его послѣднихъ бесѣдъ. Все такъ же сіяли въ старцѣ дивные дары его: прозорливость, даръ исцѣленій.

Замѣчательна одна изъ послѣднихъ бесѣдъ старца, которую онъ имѣлъ съ помѣщикомъ Богдановымъ за недѣлю до своего конца. Въ день Рождества Богдановъ очень рано пришелъ въ пустую еще церковь и увидѣлъ, что о. Серафимъ сидѣлъ на полу праваго клироса. Онъ послѣ обѣдни попросилъ назначить ему время для бесѣды. На эту просьбу старецъ отвѣтилъ: «Времени не надо назначать; святой апостолъ Іаковъ, братъ Божій, поучаетъ: аще Господь восхощетъ, и живы будемъ, сотворимъ сіе и сіе». Въ тотъ же день, приготовивъ вопросы, уяснить которые онъ желалъ мнѣніемъ старца, онъ пришелъ къ нему въ келлію, и о. Серафимъ согласился бесѣдовать съ нимъ. Все время бесѣды онъ стоялъ, опершись на дубовый гробъ, и держалъ въ рукахъ горящую восковую свѣчу. На вопросъ — продолжать ли службу, или жить въ деревнѣ, старецъ отвѣтилъ: «Ты еще молодъ — служи. Добро дѣлай. Путь Господень все /с. 98/ равно. Врагъ вездѣ съ тобой будетъ. Кто пріобщается, вездѣ спасенъ будетъ. А кто не пріобщается — не мню».

На вопросъ, учить ли дѣтей языкамъ и прочимъ наукамъ, старецъ отвѣтилъ: «Что же худого знать что-нибудь?» Въ то же время въ Богдановѣ мелькнула мысль, что самому надо быть ученымъ, чтобъ отвѣчать на это. А прозорливый старецъ тотчасъ молвилъ: «Гдѣ мнѣ, младенцу, отвѣчать на это противъ твоего разума? Спроси кого поумнѣй».

На вопросъ, должно ли лѣчиться въ болѣзняхъ, старецъ сказалъ: «Болѣзнь очищаетъ грѣхи. Однако же воля твоя. Иди среднимъ путемъ. Выше силъ не берись. Упадешь, и врагъ посмѣется тебѣ. Вотъ, что дѣлай: укоряютъ — не укоряй. Гонятъ — терпи. Хулятъ — хвали. Осуждай самъ себя, такъ Богъ не осудитъ. Покоряй волю свою волѣ Господней. Никогда не льсти. Познавай въ себѣ добро и зло: блаженъ человѣкъ, который знаетъ это. Люби ближняго твоего — ближній твой плоть твоя. Если по плоти поживешь, то и душу и плоть погубишь. А если по Божьему, то обоихъ спасешь. Эти подвиги больше, чѣмъ въ Кіевъ идти».

На вопросъ, надо ли, для поддержанія своего званія, вовлекаться въ издержки, превышающія достатки человѣка, старецъ сказалъ: «Кто какъ можетъ. Лучше, чѣмъ Богъ послалъ. Хлѣба и воды довольно для человѣка». На вопросъ, должно ли угожденіе людямъ доходить до несогласія съ волею Божіею, старецъ отвѣтилъ: «За эту любовь многіе /с. 99/ погибли. Аще кто не творитъ добра, тотъ и согрѣшаетъ. Надобно любить всѣхъ, а больше всего — Бога». На вопросъ о томъ, какъ управлять подчиненными, о. Серафимъ отвѣтилъ: «Милостями, облегченіемъ трудовъ, а не ранами. Напой, накорми, будь справедливъ. Аще Богъ прощаетъ, и ты прощай». Затѣмъ старецъ говорилъ: «Что облобызала и приняла святая Церковь, все для сердца христіанина должно быть любезно. Не забывай праздничныхъ дней. Будь воздерженъ, ходи въ церковъ, развѣ немощи когда. Молись за всѣхъ: много этимъ добра сдѣлаешь. Давай свѣчи, вино и елей въ церковь. Милостыня много тебѣ блага сдѣлаетъ». На вопросъ о дѣвствѣ и бракѣ, старецъ сказалъ: «И дѣвство славно, и бракъ благословенъ Богомъ. Только врагъ смущаетъ все».

Богдановъ спросилъ, можно ли ѣсть скоромное по постамъ, если кому постная пища вредна, и врачи требуютъ, чтобъ ѣли скоромное. На это старецъ отвѣтилъ: «Хлѣбъ и вода никому не вредны. Какъ же люди по сту лѣтъ жили? Не о хлѣбѣ единомъ живъ будетъ человѣкъ... А что Церковь положила на семи Вселенскихъ соборахъ, то исполняй. Горе тому, кто слово одно прибавитъ. Что врачи говорятъ про праведныхъ, которые исцѣляли отъ гніющихъ ранъ однимъ прикосновеніемъ? «Чѣмъ истребить гордость и пріобрѣсть смиреніе?» — спросилъ Богдановъ. — Молчаніемъ, отвѣчалъ старецъ. Молчаніемъ большіе грѣхи побѣждаютъ. Прощаясь съ Богдановымъ, старецъ благодарилъ его «за по/с. 100/сѣщеніе его убожества» и хотѣлъ поцѣловать ему руку, кланяясь все ему до земли; надѣлилъ его сухариками, прося раздать ихъ его подчиненнымъ. Старецъ говорилъ на этотъ разъ чрезвычайно поспѣшно. Не успѣвалъ Богдановъ прочесть записанный на бумажкѣ вопросъ, какъ уже слѣдовалъ отвѣтъ.

То, что сказано старцемъ въ этой бесѣдѣ, представляетъ собою правила жизни для мірянина, идущаго среднимъ путемъ — безъ особыхъ подвиговъ, но не забывающаго о Богѣ.

Свидѣвшись съ истиннымъ подвижникомъ, старцемъ Тимономъ, котораго не видалъ 20 лѣтъ, о. Серафимъ говорилъ ему: «Сѣй, отецъ Тимонъ, сѣй, всюду сѣй данную тебѣ пшеницу. Сѣй на благой землѣ, сѣй и на пескѣ, сѣй на камени, сѣй при пути, сѣй и въ терніи. Все гдѣ-нибудь да прозябнетъ и возрастетъ, и плодъ принесетъ, хотя и не скоро». Благословляя при прощаніи исцѣленную имъ за пять мѣсяцевъ до кончины монахиню, которая спрашивала его, можетъ ли она надѣяться еще увидать его, старецъ, указывая рукою на небо, сказалъ: «тамъ увидимся. Тамъ лучше, лучше, лучше!»

Отецъ Серафимъ сталъ готовиться къ концу. Онъ не рѣже и рѣже выходилъ въ пустыньку, все менѣе принималъ у себя. Его нерѣдко видали въ сѣняхъ. Онъ сидѣлъ у приготовленнаго имъ для себя гроба и размышлялъ о смерти и загробной участи. Часто онъ горько плакалъ. Теперь, про/с. 101/щаясь со многими, старецъ утвердительно говорилъ: «Мы не увидимся болѣе съ вами». Когда нѣкоторые говорили о своемъ желаніи пріѣхать въ Саровъ великимъ постомъ, старецъ отвѣчалъ: «Тогда двери мои затворятся. Вы меня не увидите». Старецъ все былъ, бодръ, — но, видимо, жизненная сила догорала. «Жизнь, моя сокращается, говорилъ онъ нѣкоторымъ, духомъ я какъ бы сейчасъ родился. А тѣломъ по всему мертвъ».

Въ августѣ, за четыре мѣсяца до конца о. Серафима, вновь назначенный въ Тамбовъ преосвященный Арсеній, впослѣдствіи митрополитъ Кіевскій, былъ въ Саровѣ и посѣтилъ о. Серафима. Старецъ поднесъ архіерею въ подарокъ четки, пукъ восковыхъ свѣчъ, обернутыхъ въ холстину, бутылку деревяннаго масла и шерстяные чулки. Затѣмъ отдѣльно онъ принесъ ему бутылку краснаго церковнаго вина. Все это означало, что старецъ проситъ по смерти своей поминать себя... Свѣчи, масло и вино, сбереженныя преосвященнымъ, были употреблены на ту литургію, которую онъ совершилъ о упокоеніи старца, когда получили извѣстіе о кончинѣ его. А прочіе предметы преосвященный оставилъ у себя. Отецъ Серафимъ приказалъ послать нѣкоторымъ лицамъ письма, приглашая ихъ поспѣшить пріѣздомъ. Также поручилъ передать разнымъ другимъ лицамъ, которыя не могли пріѣхать, нужныя для нихъ наставленія. «Сами-то они меня не увидятъ», — объяснялъ старецъ.

/с. 102/ Передъ новымъ годомъ старецъ отмѣрилъ себѣ могилу у алтаря Успенскаго собора, на мѣстѣ, на которомъ когда-то, выйдя изъ затвора, положилъ камень. Какъ-то въ эту пору одинъ инокъ, изумляясь жизни о. Серафима, спросилъ его: «Почему мы, батюшка, не имѣемъ такой строгой жизни, какую вели древніе подвижники благочестія?»

Потому, отвѣчалъ о. Серафимъ, что не имѣемъ къ тому рѣшимости. Еслибъ рѣшимость имѣли, то и жили бы такъ, какъ отцы, въ древности просіявшіе. Потому что благодать и помощь Божія къ вѣрнымъ и всѣмъ сердцемъ ищущимъ Господа Бога нынѣ та же, какая была и прежде. Ибо, по слову Божію, Іисусъ Христосъ «вчера и днесь, той же и во вѣки». Эти слова можно считать какъ бы печатью жизни отца Серафима.

Да, онъ, въ одномъ человѣческомъ существѣ вмѣстившій столько подвиговъ, на пространствѣ одной жизни соединившій въ себѣ крѣпость, ревность, пылъ какъ бы многихъ великихъ людей; да, онъ, по правдѣ, доказалъ своею жизнью, что все та же благодать, вдохновлявшая первыхъ великихъ преподобныхъ, воспитавшая величайшихъ мужей Церкви; и теперь, нисколько не оскудѣвъ, пребываетъ въ Церкви, лишь бы искали люди черпать изъ этого источника, только бы имѣли рѣшимость къ Богу одному стремиться, Бога одного желать. Тѣмъ и велико значеніе отца Серафима, что въ его лицѣ завѣтная крѣпость прежнихъ временъ воскресла. Столь же высоко парилъ духъ его, какъ /с. 103/ у отцовъ первыхъ христіанскихъ церквей. И потому столь же поразительна, выходя изъ всякихъ обычныхъ рамокъ, была и жизнь его. Вотъ трогательный завѣтъ, переданный старцемъ одной Дивѣевской инокинѣ и, конечно, относящійся и ко всѣмъ чтущимъ его:

«Когда меня не станетъ, ходите, матушка, ко мнѣ на гробикъ. Ходите, какъ вамъ время есть. И чѣмъ чаще, тѣмъ лучше. Все, что ни есть у васъ на душѣ, все, о чемъ ни поскорбите, что ни случилось бы съ вами — со всѣмъ придите ко мнѣ на гробикъ. Да, припавъ къ землѣ, какъ къ живому, и разскажите. И услышу васъ, и скорбь ваша пройдетъ. Какъ съ живымъ, со мной говорите. И всегда для васъ живъ буду». Сестеръ Дивѣевскихъ старецъ поручалъ заступленію Царицы Небесной.

Наступилъ первый день 1833 года, пришедшійся на воскресеніе. Отецъ Серафимъ пріобщился за ранней обѣдней въ дорогомъ ему храмѣ Соловецкихъ чудотворцевъ. И, чего не дѣлалъ раньше, обошелъ всѣ иконы, прикладываясь ко всякой и ставя свѣчи. Послѣ службы онъ простился со всѣми молившимися монахами, благословилъ, поцѣловалъ и говорилъ: «Спасайтесь, не унывайте, бодрствуйте, днесь намъ вѣнцы готовятся!» Три раза въ этотъ день старецъ выходилъ на мѣсто, назначенное для погребенія его, и долго смотрѣлъ въ землю. Вечеромъ было слышно, какъ онъ въ келліи своей поетъ пасхальныя пѣсни.

Въ концѣ ранней литургіи 2-го января отецъ Се/с. 104/рафимъ былъ найденъ въ своей келліи почившимъ въ молитвенномъ колѣнопреклоненномъ положеніи. Старца схоронили на выбранномъ имъ мѣстѣ у стѣны Успенскаго собора, въ приготовленномъ имъ задолго до смерти дубовомъ гробѣ. На грудь, по его завѣщанію, положили ему финифтяное изображеніе преподобнаго Сергія. Впослѣдствіи надъ гробомъ его поставленъ тяжелый памятникъ. Въ недавнее время вокругъ могилы устроена часовня со стеклянными стѣнами. Тамъ размѣщены большія картины, изображающія старца кормящимъ медвѣдя, старца у ближней пустыньки, блаженную кончину старца и благодатное посѣщеніе его Пресвятою Богородицею.

Келлія его въ послѣдніе годы обведена храмомъ, въ которомъ она служитъ алтаремъ. Обѣ «пустыньки» — избы изъ ближней и дальней пустынекъ перенесены въ Дивѣевъ. Въ одной изъ нихъ устроенъ алтарь, гдѣ хранятся разные предметы, принадлежавшіе отцу Серафиму. Въ другой, на память о старцѣ, раздаютъ кусочки ржаного хлѣба, какъ дѣлалъ это онъ самъ. Камень, на которомъ старецъ Серафимъ молился тысячу ночей, былъ разобранъ по кусочкамъ богомольцами на благословеніе. Отъ него остался лишь небольшой кусокъ. Во многихъ русскихъ благочестивыхъ семьяхъ можно встрѣтить обломки этого камня съ изображеніемъ на нихъ молящагося колѣнопреклонно на камнѣ, съ воздѣтыми руками, отца Серафима. Что-то трогающее до слезъ, привязывающее сердце /с. 105/ какою-то невыразимою властью есть въ существѣ дивнаго старца. Счастливъ, кто будетъ призывать его! Справедливъ отзывъ о немъ «великаго архіерея Божія» архіепископа Антонія Воронежскаго: «Онъ, какъ пудовая свѣча, всегда горитъ предъ Господомъ, какъ прошедшею своею жизнію на землѣ, такъ и настоящимъ дерзновеніемъ предъ Святою Троицею».



Немногіе праведники прославлялись столь скоро послѣ кончины своей, какъ о. Серафимъ. Всѣ эти 70 лѣтъ, отдѣляющія насъ отъ дня его преставленія — полны проявленіями его жизни, его любви и состраданія. Вотъ нѣкоторыя изъ чудесъ старца.

Изъ письма П. И. Архипова изъ Москвы отъ 7-го октября 1869 года: «Приношу мою искреннюю благодарность за присылку женѣ моей Маріи Николаевнѣ образа на финифти съ изображеніемъ Богоматери и о. Серафима, молящагося предъ нею. Образъ этотъ врученъ былъ во время тяжкой болѣзни утромъ пришедшею монахинею. Жена моя за нѣсколько времени предъ этимъ видѣла во снѣ, или даже на яву — ибо она была въ безпамятствѣ, — что о. Серафимъ хлопоталъ и заботился около нея, обливая ее теплою водою. Когда же она опомнилась, то вся была въ поту. Тутъ ей дали присланный вами образъ, и съ сей минуты она начала выздоравливать, тогда какъ злая горячка, вмѣстѣ съ пузырчатою рожей, совершенно свели ее, было, въ могилу. Я и каждый изъ членовъ моего семей/с. 106/ства свидѣтельствуемъ, что молитва преподобнаго о. Серафима велика предъ Богомъ. Много, много было съ нами чудныхъ случаевъ, увѣрившихъ насъ въ его предъ Богомъ заступленіи».

Письмо Маріи Григорьевны Сабуровой:

«Во Имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь: Я удостоилась во время сильной тифозной горячки видѣть угодника Божія о. Серафима въ видѣніи, будто бы я пришла въ Саровскую пустынь, и старецъ о. Серафимъ послалъ меня въ Дивѣевскую обитель. И, когда въ видѣніи представилась пустынь, въ ней недоконченный храмъ, а на воздухѣ надъ храмомъ я увидѣла икону Божіей Матери: святой отецъ Серафимъ сказалъ мнѣ отъ имени Царицы небесной, что я буду жива, болѣзнь моя не къ смерти. Старецъ еще сказалъ: «и ныньче у васъ траура не будетъ, а въ будущемъ 1869 году будетъ трауръ». Это видѣніе тутъ же, не пришедши еще въ сознаніе, я разсказала всѣмъ присутствующимъ, а, опамятовавшись, опять повторила видѣніе. Все, что я видѣла, исполнилось. И трауръ въ нашемъ семействѣ случился неожиданный чрезъ десять мѣсяцевъ. Братъ моего мужа, молодой человѣкъ, камергеръ Николай Дмитріевичъ Сабуровъ умеръ заграницей. Въ видѣнномъ подписываюсь: М. Г. Сабурова. Свидѣтельницами при этомъ видѣніи были: А. М. Языкова, Т. С. Узнанская, В. Г. Языкова».

Марѳа Толстова, крестьянка. Пензенскаго уѣзда, села Заянчкаго, 50 лѣтъ отъ роду, была совер/с. 107/шенно слѣпая 14 лѣтъ и видѣла во снѣ старичка, повелѣвшаго ей побывать въ Саровѣ, гдѣ она получитъ исцѣленіе. — Взгляни на меня! говоритъ ей старецъ во снѣ, и она ясно различала его. «Поди, приказалъ онъ, на Серафимовъ источникъ, умойся, и, взявъ изъ него воды, подымись на гору, до камня; нагнувшись, помочи глаза и исцѣлишься отъ слѣпоты». 29-го іюня 1873 г. исполнилось все сказанное, она въ Саровѣ прозрѣла.

Въ октябрѣ 1874 года было получено въ Дивѣевѣ письмо Нижегородской помѣщицы Каратаевой: она просила прислать масла изъ лампадки отъ образа о. Серафима. Это масло, привезенное изъ Дивѣева, давала ей ея двоюродная сестра княгиня Чегодаева, и оно излечило Каратаеву отъ сильнѣйшаго ревматизма.

Княгиня А. С. Кугушева писала Дивѣевской игуменіи Маріи: «вы не можете себѣ представить, какое страданіе я выносила. Ухо мое и челюсть моя до того разболѣлись, что я ночи не спала и не могла уложить голову, чтобъ успокоиться. Одно благодѣтельное средство — это полотенчико батюшки Серафима. Едва уложу его на больное мѣсто, какъ успокоится боль, и я засну».

Письмо къ Дивѣевской игуменіи, матери Маріи, В. С. Волкова: «Дивенъ Богъ во святыхъ Своихъ. 17-го числа сего мѣсяца въ моей семьѣ совершилось, по молитвамъ батюшки о. Серафима, чудное по мгновенію своему исцѣленіе трехлѣтней внучки моей Ольги, которая, будучи весела и играя, вдругъ /с. 108/ впала въ изнеможеніе, глаза ея помутились, она смотрѣла дико, какъ умалишенная, руки ея были сведены, и на дѣлаемые ей вопросы, такъ какъ языкъ у нея отнялся, не могла отвѣчать. Мать ея прибѣжала ко мнѣ въ слезахъ, растерянная и какъ сумашедшая, прося меня дать ей чего-нибудь святого. Я немедленно велѣлъ принести водицы изъ источника отца Серафима и полученные мною отъ васъ, въ память его раздаваемые, сухарики, далъ моей больной, которая, сдѣлавъ глотка три водицы, тотчасъ пришла въ себя и стала говорить. А когда съѣла три размоченныхъ въ той же водѣ сухарика, то глаза ея и руки приняли свой постоянный видъ и она начала смѣяться и играть, и по сіе время здорова.

Протоіерей Арзамасскаго собора Свѣтозарскій писалъ въ Дивѣево 26 апрѣля 1873 г.: «Со второй недѣли минувшаго поста постигло меня посѣщеніе Божіе тяжкою простудою, отъ которой возникла нестерпимая боль внутри. На четвертой недѣлѣ она усилилась до такой степени, что я ожидалъ себѣ конца. Съ 16 марта на 17-е въ часу первомъ по полуночи самъ предсталъ угодникъ Божій видимо предъ моею кроватью и на колѣночкахъ питалъ меня какою-то сладкою пищею, въ родѣ пирожковъ. Приказалъ мнѣ сейчасъ же читать акаѳистъ Божьей Матери, который я зналъ изустно. Я читалъ твердо, а о. Серафимъ продолжалъ свое дѣло меня кормить и вдругъ исчезъ, послѣ чего въ одинъ моментъ болѣзнь моя уничтожилась».

/с. 109/ И какъ обаятельно-милостивъ, ласковъ, заботливъ великій старецъ въ такихъ явленіяхъ своихъ. И какіе теперь потоки потекутъ отъ его благодѣяній, знаменій, исцѣленій!

Дивный старецъ Серафимъ, помогай намъ!

Примѣчаніе:
[1] Того же мнѣнія придерживался и почившій 11 лѣтъ назадъ великій Оптинскій старецъ Амвросій.

Источникъ: Преподобный Серафимъ, Саровскій чудотворецъ. Дивѣевская тайна и предсказанія о воскресеніи Россіи. — New York: Изданіе Комитета Русской Православной Молодежи Заграницей, 1981. — С. 20-109.

Назадъ / Къ оглавленію / Впередъ


Наверхъ / Къ титульной страницѣ

0



«Слава Россіи»
Малый герб Российской империи
Помощь Порталу
Просимъ Васъ поддержать нашъ Порталъ
© 2004-2017 г.